Что считать «военными преступлениями», определяют победители. Я – победитель. Поэтому я могу дать свое собственное определение.

15 декабря 1918 года Согомон Тейлирян прибыл в Константинополь двадцатидвухлетним опустошенным молодым человеком: предыдущие четыре года он преимущественно жил ночуя на голой земле в заброшенных деревнях, спасая беженцев-сирот и хороня изуродованные трупы. Он прошел тысячи километров, пересек множество границ, выжил на войне и бродил по разрушенным улицам своего родного города. На его глазах умирали друзья и незнакомцы как в разгар битвы, так и когда он брел по ледяным просторам. Теперь, хотя бои закончились и было объявлено перемирие, Тейлирян все равно не мог проснуться от кошмара. Он блуждал по призрачной земле горя и боли.

Потрясенный, он бродил у причалов, пересекал многолюдные площади, проходил через Гранд-базар и мимо стоящих уже много веков хаммамов. Он разглядывал исторические фасады, о которых прежде читал только в книгах. Вот почитаемый собор Святой Софии, построенный Константином, а здесь – внушительные ворота дворца Топкапы, где в период расцвета империи обитали султаны. Знаменитая Голубая мечеть. Ипподром. Он услышал муэдзина, призывавшего к молитве с минарета величественной мечети Сулеймание, построенной по приказу Сулеймана Великолепного четыре столетия назад. Следуя за толпой, Тейлирян спустился обратно к пристани и пересек новый Галатский мост, где плечом к плечу стояли рыбаки. Он взобрался на холм, пройдя мимо средневековой генуэзской башни и оказался в европейском квартале Пера[81], где вперемешку жили иностранные солдаты и отчаявшиеся беженцы. Британские и французские новобранцы прогуливались по улицам, почти не обращая внимания на царившую вокруг суету. Тейлирян заметил, что иностранцев, казалось, забавляла выставленная на всеобщее обозрение бедность местных жителей. Он осторожно проходил мимо демобилизованных османских солдат в рваной форме, лежащих на скамейках или же сидевших на корточках в дверных проемах. Это были его враги; теперь они, нищие, но счастливые от того, что выжили в этом земном аду, спали в парках или торговали лимонами возле базара. Тейлирян тихо проклинал их сквозь зубы. Для него они были псами, убившими его армянских собратьев, друзей и семью. Молодой солдат вошел в самое чрево зверя.

Тейлирян приехал в Константинополь, чтобы узнать судьбу своей пропавшей матери и невесток. Он боялся, что они погибли, но необходимо было верить, что есть вероятность, пусть ничтожная, что они все-таки выжили. Быть может, их перевели в какой-то отдаленный лагерь беженцев или же они эмигрировали в Грецию или Францию. Шансов, что они вернулись в Эрзинджан, практически не было, потому что возвращение домой для любого армянина было опасно. Хотя и было объявлено перемирие, а британские и французские войска заняли Константинополь, восточная Анатолия по-прежнему была охвачена анархией и войной: в сельской местности националистические войска, лояльные младотурецкому режиму, сталкивались с армянами и греками.

За несколько месяцев до того, осенью 1918 года, Первая мировая война между Германией и странами Антанты официально завершилась. 8 октября, незадолго до входа в Константинополь британских и французских оккупационных войск, Талаат и большинство высших должностных лиц «Единения и Прогресса» подали в отставку. 1 ноября с одобрения немецких дипломатов ключевые члены Центрального комитета «ЕиП» погрузились на немецкую торпедную лодку «Лорелей» и ускользнули из города. Сопровождали Талаата оставшиеся две трети триумвирата – Джемаль-паша и Энвер-паша, а также доктор Бехаэддин Шакир, доктор Мехмед Назым-бей, бывший губернатор Трапезунда Джемаль Азми и печально известный Бедри-бей, начальник полиции Константинополя. «Лорелей» проплыл по Босфору и направился в русский порт Севастополь в Крыму. Оказавшись вне досягаемости британских и французских оккупантов, беглецы разделились. Одни отправились в Берлин, другие в Москву или Рим.

Не имея законного правительства, империя дрейфовала, как корабль-призрак. Пробританский султан Мехмед VI, унаследовавший номинальную должность главы государства от своего единокровного брата Мехмеда V, который, в свою очередь, перенял бразды правления после отречения Абдул-Хамида II в 1909 году, не обладал реальной властью и потому снискал расположение своих британских и французских хозяев. Уже заключались договоры о капитуляции, и султан Мехмед надеялся, что Османской империи в последние дни ее существования предложат разумные условия. И, возможно, что ему самому удастся удержать небольшую часть султанских сокровищ. Все видели, что дни империи сочтены. «Больному» тщетно делали искусственное дыхание.

После ухода внушавших ужас младотурецких лидеров греческий патриарх отважился заполнить этот вакуум власти и с энтузиазмом объявил независимость константинопольских подданных-греков, даровав им освобождение от османского закона. Сине-белые флаги висели на окнах по всему греческому кварталу. Греки-христиане Турции, на протяжении веков бывшие подданными султана, стремились к большему, чем свобода от мусульманского гнета. Они мечтали о Megali Idea (греч. «Великая идея»), согласно которой соседняя Греция заняла бы турецко-эгейские прибрежные районы, окружающие Смирну, территорию, исторически населенную тюркоязычным христианским большинством, ведущим свою родословную от византийцев. Премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж (большой друг греческого короля Александра, который умер в 1920 году от укуса больной обезьяны) одобрил вторжение греческих войск в материковую Турцию. Чтобы поддержать эту военную оккупацию после перемирия, Франция внесла свой вклад, обучив армянских добровольцев. Италия тоже желала получить кусок этого пирога и послала свои войска. Великобританию, уже занявшую Месопотамию, устраивал статус-кво. Британия также тайно договорилась с Францией о разделе завоеванных арабских земель. Согласно секретным соглашением Сайкса-Пико 1916 года, Франция получила бы контроль над Сирией и Ливаном.

Сам Константинополь был разделен на зоны, управляемые британскими, итальянскими, французскими и греческими контингентами. Немусульманские верховные комиссары пользовались властью, превосходившей даже полномочия султана. Союзники оставили тысячи убитых на пляжах и утесах Галлиполи и в пустынном городе Эль-Кут. Растаптывая османскую гордость, они чтили память тысяч своих павших братьев.

Французский маршал Луи Франше д'Эспере въехал в столицу верхом на белом коне – символический жест победы, отсылающий к крестовым походам. Приветствуемый ликующими толпами армян и греков, д'Эспере занял особняк Энвер-паши в Куручешме[82]. Армада из сотен британских, французских и итальянских кораблей стояла на якоре в Босфоре и Мраморном море. Улицы Константинополя были заполнены тысячами иностранных солдат, мусульманскими беженцами из христианских земель, турецкими беженцами из арабских земель, армянами и даже русскими, спасавшимися от гражданской войны. Места для оптимизма не оставалось; старые добрые времена, если они когда-либо и существовали, теперь уж точно ушли навсегда. «Единственными процветающими турками были спекулянты и преступники».

В редакции дашнакской газеты Jagadamard (арм. «Фронт») Тейлирян поместил объявление, в котором перечислил имена своей матери, младшего брата Аветиса (увиденного во сне), а также жен и детей своих старших братьев. После неформального разговора с редактором об увиденном на востоке к Тейлиряну подошла женщина, Ерануи Даниелян, которая представилась как подруга друзей и учительница, жившая неподалеку от редакции со своей матерью. Она пригласила молодого солдата на ужин. По крайней мере, так эту историю многократно рассказывали. На самом деле Даниелян была армянской активисткой, а дом ее матери был хорошо известен политически неравнодушным армянам в Константинополе. Как бы то ни было, встреча прошла хорошо.

Даниелян была из гнчаков, а не дашнаков, как Тейлирян. В мире армянской политики гнчаки соперничали с дашнаками и больше тяготели к марксистской революционной программе. Как и дашнаки, гнчаки прибегали к насилию, чтобы привлечь внимание к своему делу. Раскол между гнчаками и дашнаками углубился после того, как последние решили сотрудничать с комитетом «Единение и Прогресс» в 1908 году. Но в итоге гонениям со стороны младотурок подверглись как дашнаки, так и гнчаки, и теперь, десять лет спустя, все выжившие армяне сражались на одной стороне.

По пути на ужин Тейлирян впервые узнал, что Талаат, Энвер, Джемаль и лидеры «Специальной организации» бежали и скрываются в Европе. Он также узнал, что аресты и убийства, начавшиеся 24 апреля 1915 года в Константинополе, выкорчевали армянскую политическую элиту. Армянам необходимо было действовать на многих фронтах, прежде всего – оказывать помощь выжившим, заботиться о сиротах, а между тем значительная часть лидеров погибла, и община была фактически парализована. Что еще хуже, многие османские руководители и их союзники, которые задумали и осуществили уничтожение армянской общины, все еще разгуливали на свободе, нередко надежно спрятанные в недрах того, что осталось от османской бюрократии. Например, мухтар[83] округа, в котором жила Даниелян, Арутюн Мкртчян, армянин, помогавший составлять списки имен для арестов 24 апреля, теперь преспокойно проживал всего в нескольких кварталах от ее дома.

Последнее просто потрясло Тейлиряна. «Почему не мстите?» – с возмущением спросил он. Даниелян объяснила, что у выживших армян Константинополя больше не осталось запала для жесткого возмездия. Многие, кто во время войны скрывался, просто не видели того, что видел Тейлирян, не пережили того, что пережил он. Это были городские жители, привыкшие проводить досуг в кофейнях и обсуждать политику, а не солдаты, обученные действовать. Каждый, у кого хватало смелости выступить против властей, был уже арестован и убит. Тейлирян отметил про себя фамилию: Мкртчян.

Пока Тейлирян налаживал связи в Константинополе, мирные переговоры в Париже зашли в тупик. В последней отчаянной попытке создать головную боль для России Британия порекомендовала Соединенным Штатам принять мандат над Арменией. «Мандаты» и «протектораты», слова, звучавшие тогда с оттенком благожелательности, стали новым способом описания связей между сильными и слабыми государствами. В послевоенную эпоху все крупные державы «защищали» более слабые страны, которые прежде считались «колониями». Но случай с этой большой Арменией (не путать с крошечной Республикой Армения) был необычным, потому что у нее не было естественных границ, и на самом деле сами армяне на значительной части территории, считавшейся для них потенциальной родиной, не составляли теперь большинства.

Хотя президент Соединенных Штатов изначально поддержал этот план, сама идея оказалась несостоятельной. Любой мандат потребовал бы размещения американских войск в Анатолии, нестабильной зарубежной территории, лишенной выхода к морю. Британцы пошли дальше и предложили Штатам взять под «защиту» всю Малую Азию (то есть Турцию). Их мотивы были прозрачны. Если бы США под руководством Вудро Вильсона заняли восточную половину Малой Азии, они фактически создали бы неприступную стену между Россией и богатыми нефтью британскими владениями в Персии и Месопотамии. Если бы Россия предприняла какую-либо попытку вторжения на юг, она была бы вынуждена иметь дело с американцами. Такой сценарий казался привлекательным для британского руководства, которое надеялось продать этот план идеалистически настроенным и неопытным американцам.

Для националистов из числа дашнаков и гнчаков (хотя в прошлом они никогда особенно не лоббировали идею независимой от Османской империи территории) мандат решил бы многие проблемы. Он даже предполагал возрождение древнего Армянского тагаворуцюна. Кроме того, мандат немедленно положил бы конец непрекращающемуся конфликту между маленькой Республикой Армения и остатками турецких войск на востоке Османской империи. Боевые действия продолжались, а разговоры о мандате только разжигали турецкий национализм.

Несмотря на, казалось бы, благие намерения Вильсона, Соединенные Штаты не имели особого желания заключать подобную сделку, не говоря уже о ее реализации. Мандат на Армению не мог воодушевить Конгресс, в недрах которого предложение и умерло вместе с вильсоновской прославленной Лигой Наций и знаменитыми «Четырнадцатью пунктами». Эпоха Вильсона подходила к концу. К осени 1919 года президент больше не мог защищать свои планы. Он перенес инсульт, от которого так полностью и не оправился. Больше того, теперь, когда война формально была позади, влиятельные американцы, такие как Кливленд Ходли Додж, который публично поддерживал армянский вопрос и помог собрать миллионы в Фонд Ближнего Востока, воспринимали Турцию не столько как противника, сколько как будущего партнера. Дополнительная сложность состояла в том, что американцев не допустили напрямую обсуждать вопрос Турции во время Парижской мирной конференции, так как Соединенные Штаты никогда официально не объявляли войну Османской империи.

Так же произошло и с армянами, которые рассчитывали на участие в обсуждении мирного договора в Париже. Однако и их не пустили в комнату для переговоров на основании того, что новорожденная Республика Армения как таковая не участвовала в войне. Тем не менее, в Париж прибыли двое армянских делегатов: Аветис Агаронян и Погос Нубар, представлявшие два различных крыла обескровленного армянского народа. Нубар был сыном армянской аристократической семьи из Египта, бывшим членом османской элиты. Он представлял то, что осталось от армянского османского истеблишмента, руководители которого, как из церковных, так и из деловых кругов, пытались работать с властями. Он лоббировал консервативные интересы верхушки армянской диаспоры. Агаронян же был дашнаком, который ранее сидел в русской тюрьме и стал активным лидером в новом армянском государстве. Он олицетворял и упорный национализм, и социалистические идеалы.

Погос Нубар жаловался в письме New York Times:

Наши добровольцы сражались во Французском Иностранном легионе и покрыли себя славой. Во французском армянском легионе их было более 5000 – больше половины от всего французского контингента в Сирии и Палестине, который принял участие в решающей победе генерала Алленби. На Кавказе, не говоря уже о 150 000 армян в русских армиях, около 50 000 армянских добровольцев под командованием Андраника, Назарбекова и других не только в течение четырех лет сражались за Антанту, но и после распада России были единственными силами на Кавказе, которые сопротивлялись наступлению Османской империи и сдерживали ее до подписания перемирия. Они помогали британцам в Месопотамии, не давая немцам и туркам нападать в других местах.

За два года до этих событий, когда большевики вышли из войны, они перевернули международные планы, обнародовав секретное соглашение Сайкса-Пико, которое предусматривало раздел территорий и ресурсов Турции между предполагаемыми «победителями» – Британией и Францией. План был изменен после того, как большевики сделали его публичным, поскольку Вудро Вильсон (не знавший о существовании секретного соглашения) рассчитывал, что Соединенные Штаты примут участие в разделе Османской империи. Американцы вступили в войну поздно, но их люди и материальные ресурсы спасли положение, поэтому они считали, что имеют право на свою долю.

Османский приз состоял из трех частей. Первая – контроль над стратегически важным портом Константинополя и проливом Босфор, имевшим жизненно важное значение для русских. Вторая часть – территории: Франция хотела земли Ливана, Сирии и Киликии; Греция – Эгейские острова, прилегающее побережье и Смирну; а армяне – восточную Анатолию, так называемые «шесть вилайетов», из которых состояла историческая родина западных армян, а также Киликию на побережье Средиземного моря. Третья часть приза заключалась в контроле над сырьем, в частности, над месопотамскими и аравийскими нефтяными запасами. На них претендовала Британия, заключившая с Францией соглашение о партнерстве в строительстве нефтепровода. Остальные части империи – Балканы, Фракия, Египет, Ливия – уже и так вырвались из османской орбиты.

Когда война подходила к завершению, премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж, великий поборник греческого народа, призвал Грецию, независимую от Турции с начала XIX века, вторгнуться в османские земли в попытке вернуть свои древние прибрежные территории. Для греков это имело смысл, потому что в городе Смирна, в деревнях вдоль берега и на Эгейских островах все еще жило значительное греческое население. Но этот необдуманный шаг позже обернется трагической гибелью Смирны в разрушительном пожаре[84].

Кроме того, к травме поражения добавилось и унижение из-за готовившихся в Константинополе военных судов. Весной 1915 года Британия и ее союзники обещали, что после окончания войны турки, виновные в «преступлениях против человечности», будут сурово наказаны[85]. Хотя недавно сформированное османское правительство под руководством султана Мехмеда имело мало реальной власти, оно возражало против того, чтобы иностранцы судили турецких граждан, и потому настаивало на проведении собственных судов. Между османским правительством и оккупационными силами началась игра в перетягивание каната. Задержки судебных процессов, а затем и мирных переговоров дали турецким националистам, большинство из которых были бывшими членами «Единения и Прогресса», время перегруппироваться. Промедление на всех уровнях бюрократии блокировало любой настоящий ответ на военные преступления, в то время как бывшие военные лидеры «ЕиП» во главе с Кемалем укрепляли свои силы на востоке.

Таким образом, правительство нового султана инициировало собственные долгие судебные процессы, чтобы установить виновность или невиновность арестованных членов «ЕиП». Многих ключевых игроков (таких как Талаат и Шакир) пришлось судить заочно, поскольку они бежали из Константинополя. Другие были арестованы британцами, чтобы предотвратить побеги, и заперты на острове Мальта. Судебные процессы еще больше затруднялись тем, что большинство доказательств правонарушений «ЕиП» были либо уничтожены, либо сокрыты должностными лицами комитета осенью 1918 года. (Ходят слухи, что целый архив доказательств до сих пор существует, спрятанный в банковском хранилище в Швейцарии.) Судебные разбирательства основывались почти исключительно на изобличающих показаниях свидетелей. Стенограммы публиковались ежедневно в официальных правительственных газетах. Они ясно указывали, что в 1919 и 1920 годах многие члены турецкой элиты, не входящей в «ЕиП», резко критиковали комитет, его союз с Германией, преступные методы и уничтожение армян. Будущие турецкие правительства будут тщательно скрывать и отрицать записи этих судебных разбирательств. Тем не менее Талаат-паша, Энвер-паша, Джемаль-паша, доктор Назым-бей и доктор Бехаэддин Шакир были заочно приговорены к смертной казни.

По мере того, как напряженность в Константинополе росла, Тейлирян все больше становился одержим Мкртчяном, предателем, который передал турецким властям списки армян, на которые опирались аресты 24 апреля 1915 года. Недели напролет он проводил в его районе, следя за домом мухтара, к марту 1919 года стал завсегдатаем небольшого местного кафе и даже пытался устроиться туда на работу. Хотя местные жители сами не принимали мер против предателя, они с радостью готовы были поделиться сплетнями о его дружеских связях и семейной жизни. Все сходились на том, что он неприкосновенен и находится под защитой властей. Согласно автобиографии Тейлиряна, однажды ночью он стоял у дома Мкртчяна и наблюдал через большое окно за сборищем. Он опознал Мкртчяна как человека, который произносил тосты, стоя среди гостей. Поразмыслив сам с собой, какой выстрел эффективнее – в сердце или же в голову, – Тейлирян выстрелил из пистолета в окно и увидел, как Мкртчян упал.

В крайнем возбуждении Тейлирян помчался обратно к себе и затаился в своей комнате. Когда несколько часов спустя он вернулся, новость о покушении была на устах каждого армянина в общине. Оказалось, Мкртчян не погиб на месте, а был тяжело ранен и доставлен в больницу. Тейлирян ругал себя за то, что не попытался выстрелить в голову. Его паника испарилась на следующее утро, когда к нему пришла Даниелян, пожала руку и прошептала на ухо: «Поздравляю, брат мой». Она посетила больницу, куда был доставлен Мкртчян, и работающий там греческий врач сообщил ей, что его дни сочтены. Мухтар умер на следующий день.

Тейлирян перешел свой рубикон, превратившись из безымянного мятежника в стрелка-убийцу. Ему было двадцать три года.

Весной 1919 года, пока Согомон Тейлирян выслеживал Мкртчяна, турецкие националисты начали оказывать сопротивление послевоенному вторжению союзников в Малую Азию. Союзным войскам не удалось захватить обширные отдаленные территории Турции. Союзники так и не поняли, что, хотя руководство «ЕиП» бежало из Константинополя, ключевые члены комитета преспокойно здравствовали в каждом уголке Турции. Вероятно, еще важнее было то, что Центральный комитет – надежно скрываясь в Берлине, Риме и Москве – продолжал поддерживать связь с бюрократами среднего звена в Константинополе, особенно с теми, кто все еще был на свободе, поскольку они не были формально связаны с уничтожением армян. Британцы даже поручили некоторым из этих скрытых сторонников «ЕиП» создать правительство-преемника режима младотурков. Ввести в заблуждение верховных комиссаров оккупации не составляло труда, а пока националисты набирались силы в глубинке, готовясь начать то, что Энвер-паша назовет «второй фазой войны».

У националистов были воля, люди, стратегическое преимущество и ресурсы. В сложнопроходимой местности к востоку от Константинополя вновь собранные турецкие военные части извлекли из тайников оружие, спрятанное за несколько лет до этого как раз для мятежа в случае проигрыша в войне. Армянские и греческие финансовые активы, захваченные во время войны, они конвертировали в иностранную валюту в Швейцарии и Нидерландах и использовали для закупки нового оружия, необходимого сопротивлению. Большевики, надеясь создать выгодный альянс, также внесли большой вклад в поддержку турецких националистов[86].

Младотурки были полны решимости реанимировать «больного», чего бы это им ни стоило. Перевооружившись, националисты начали партизанскую войну против вторгшихся греков и остатков армянской армии, захватывая как можно больше турецких земель и создавая обширную базу для действий. Эти мятежные турецкие отряды теперь сражались под началом нескольких бывших османских генералов. Один из них, Мустафа Кемаль, со временем возьмет на себя командование всеми силами, и будет неутомимо одерживать победу за победой. Кемаль, который позже станет известен как Ататюрк (тур. «Отец турок»), был прирожденным лидером редкого дарования и уже прославился тем, как его люди противостояли британцам в Галлиполи. Его уверенность заражала. Говоря о греках, французах и армянах, генерал Мустафа Кемаль презрительно предсказал: «Как они пришли, так они и уйдут».

Британцы недооценили генерала Кемаля, полагая, что он был сторонником нового, поддерживаемого оккупацией, режима. В мае 1919 года, когда контролируемое британцами османское правительство направило его подавлять беспорядки в Самсуне у Черного моря, по прибытии тридцативосьмилетний генерал перешел на другую сторону и присоединился к повстанцам. Кемаль оказался вне досягаемости британских военных и принялся реорганизовывать армию, распределив остатки турецких сил по нескольким фронтам: против армян на Кавказе, против греческой армии на юго-западе и против франко-армянских сил в Киликии и к северу от Сирии. Оккупационное правительство в Константинополе отреагировало ордером на арест Кемаля, но было уже слишком поздно. Кемаль и его союзники заявили, что правительство в Константинополе потерпело крах и больше не представляет турецкий народ. Они создали новую столицу в Анкаре и новое правительство. Более того, Кемаль заявил, что султан – «тень Бога на земле», олицетворяющая ислам для миллионов сторонников, – находится в заложниках у Запада, и потому его необходимо освободить!

К осени 1919 года стало очевидно, что послевоенные приговоры младотуркам никогда не смогут быть полностью реализованы. Большинство тех, кто организовал или осуществил уничтожение армянского населения, либо вовсе избежали ареста, либо получили свободу в обмен на освобождение британских заключенных, похищенных на востоке националистами Кемаля. Хуже того, те немногие казни военных преступников, которые все же состоялись, немедленно вызвали огромную негативную реакцию со стороны мусульман. Бывшие члены «ЕиП» достаточно осмелели и выступали против британской оккупации, чтобы разжечь народное сопротивление.

Турки-националисты под предводительством Кемаля побеждали в войне на истощение против оккупантов-союзников. Британцы были предоставлены сами себе; американцы не смогли установить мандат, протекторат или что-либо подобное. Россия больше не поддерживала армян на востоке, а тем временем генерал Турецкого национального движения Кязым Карабекир окружил Ереван. Medz Yeghern – Великое злодеяние – осталось безнаказанным, неотвеченным, несмотря даже на то, что беженцы продолжали гибнуть на окраинах и внутри Республики Армения в огромных количествах.

Некоторые видные члены АРФД требовали принять меры для «погашения долга». Одним из возможных ответов была организация покушения на виновных, но штаб дашнаков, их официальное руководство, не было в восторге от такого пути. Тем не менее Армен Гаро, известный по делу Оттоманского банка, а теперь специальный посол новой Республики, и его коллега по «Дашнакцутюн» Шаан Натали (Акоб Тер-Акобян, родился в 1884 году в Харбердском вилайете) были настойчивы и представили план на девятом съезде партии в Ереване в сентябре-октябре 1919 года. Разгорелись жаркие дебаты. Многие не были так уж сильно заинтересованы в возмездии, полагая, что лучшей местью было бы укрепить молодое государство и решить вопрос массового притока беженцев. Невероятное количество голодных и больных людей набились в крошечное государство, где для них не хватало ни еды, ни соответствующих медицинских учреждений. Пока армянские солдаты продолжали сражаться, на улицах тысячами умирали жертвы свирепствующего тифа и отчаянной нехватки продовольствия. Чудом выживших в депортационных лагерях в Сирии на родине добивали болезни и голод. На этом фоне само выживание армянского народа некоторые воспринимали как своеобразную месть. Для этих армянских патриотов сохранение гонимой нации было первой и единственной заботой. Тем не менее, Гаро и Натали убедили руководство одобрить секретную резолюцию, названную «Специальная миссия» (арм. Hadug kordz). Ответственным исполнителем был назначен Гаро.

Первым шагом к операции «Немезис» было составление списка бывших младотурок и лидеров Османской империи, ответственных за депортации и резню. Фактически списки уже были составлены для трибуналов в Константинополе; АРФД рассмотрела их и приняла как приоритетные для вынесения смертного приговора. Люди из окончательно утвержденного списка стали мишенью для специально сформированных отрядов. Сами списки похоронены глубоко в архивах «Дашнакцутюна», но, по слухам, некоторые из них насчитывали до двухсот имен. В их число входили Энвер-паша, Мустафа Кемаль и Джемаль-паша; печально известные губернаторы Джевдет-бей (Ван), Муамар-бей (Сивас) и Джемаль Азми-бей (Трапезунд); начальники полиции Бедри-бей и Азми-бей; безжалостные командиры Топал Атиф и Кара Кемаль; и руководители турецкой «Специальной организации», доктор Бехаэддин Шакир и доктор Мехмед Назым. Венчал список Талаат-паша, министр внутренних дел и финансов, а в последние месяцы войны – великий визирь. Для заговорщиков «Немезиса» Талаат стал главной мишенью.

На протяжении почти года, пока шло планирование и отлаживание логистики, поддерживался высочайший уровень секретности. Операция получила название «Немезис» 8 июля 1920 года в Бостоне на двадцать седьмой региональной конференции дашнаков. Из Уотертауна в штате Массачусетс руководить ею в качестве оперативного координатора должен был Шаан Натали, бывший редактор газеты Hairenik (арм. «Родина»). Натали стал гражданином США в 1915 году и жил в Уотертауне под вымышленным именем Джон Мэйхи. Аарон Сачаклян, человек, которому Армен Гаро полностью доверял, проживавший в то время в Сиракузах, штат Нью-Йорк, исполнял роль казначея и ответственного за организационные вопросы, в частности передвижения дашнаков. Позже генерал Себо (Аршак Нерсесян) эмигрировал в США, чтобы заменить заболевшего Гаро. Протеже генерала Андраника, Себо имел за плечами почти двадцать лет непрерывных боевых действий и был командующим Тейлиряна на севере Персии. Усилия группы по ликвидации ответственных за геноцид финансировались за счет «Специального фонда» (арм. Hadug kumar), который подпитывали пожертвования от состоятельных (в основном американских) армян, которые могли и не знать, куда идут их пожертвования. Команды мстителей, добровольно вызвавшихся «погасить долг», назывались «Специальный корпус» (арм. Hadug marmin). Недостатка в добровольцах не было.

Тейлирян, решивший самостоятельно найти и убить Талаата, ничего не знал о решении АРФД санкционировать этот план, чтобы отомстить за геноцид. Месяцами он шатался по Константинополю в поисках поддержки для своего частного крестового похода. Он даже обращался к армянскому патриарху Завену Тер-Егиаяну, ища средства для миссии по отмщению. Бывший глава армянского миллета в Константинополе, как и вся армянская община, знал, что этот молодой солдат застрелил Мкртчяна. Завен благословил Тейлиряна, но, будучи в сане, не стал ему помогать.

Скрываясь в Константинополе, Тейлирян впал в отчаяние. Мать преследовала его во сне. Он считал себя ничтожеством, ведь он не смог отомстить за убийство своей семьи, был разочарован тем, что поиски финансирования ни к чему не привели, и в ноябре 1919 года принял решение переехать в Париж. К тому времени туда уже перебралась Даниелян, от которой он недавно получил открытку со стихотворением. Он счел, что это шифровка и что в скором времени его призовут действовать.

Тейлирян прибыл в Париж беспокойным и растерянным, суета большого города его раздражала. Потоки проносящихся автомобилей напоминали стаи ворон. Не сумев найти Даниелян, он заглянул к Аветису Агароняну, парижскому армянскому дипломату, который лоббировал интересы Армении на мирных переговорах. Тейлиряна приняли вежливо, но вскоре выставили за дверь. Агаронян не мог поставить под угрозу свое положение, напрямую связавшись с потенциальным убийцей. Его главной заботой, по мере того как турецкие войска подходили все ближе и ближе к Еревану, было выживание молодой республики.

В ожидании подходящего момента Тейлирян устроился во французской столице сапожником. Один месяц сменял другой, его одержимость Талаатом росла, как прежде он был одержим Мкртчяном. Тейлирян чинил обувь и перебирал в голове различные способы убийства бывшего министра, снова и снова возвращаясь к этому плану, мысленно разбивая его на этапы. Первый шаг был очевиден: разыскать скрывающегося где-то в Европе Талаата. Для этого потребуются средства, а также соответствующие паспорта и визы. Необходимо получить доступ к закрытым сведениям, которыми обладают лишь органы власти. Понадобится оружие. Где достать пистолет? Какой подойдет лучше всего? Что если крепко сбитый Талаат вдруг окажет сопротивление? А если Талаата сопровождают телохранители? Не потеряет ли Согомон самообладание? Готов ли он погибнуть ради этой попытки? А если все же удастся? Куда бежать? Вдруг бежать будет некуда? Может ли ему грозить казнь? Все равно стоит того. Он представлял себе лицо Талаата в момент, когда «чудовище», как он его называет в автобиографии, гибнет. Этот образ помогал молодому человеку держаться, несмотря на расшатанные нервы.

Одержимый чувством вины и ненавистью, Тейлирян чувствовал и воодушевление, и отвращение к своим мечтаниям. Он стал пленником своей судьбы. Теперь он был твердо уверен, что единственный возможный для него путь – к прямому столкновению с Талаатом. Он любил Анаит, он любил жизнь, но все его страсти меркли перед единственной навязчивой идеей: возмездием. Ограниченный своими скудными средствами и самопровозглашенной ролью палача Талаата, он мало ел и вел монашеский образ жизни. Он редко общался с людьми, а когда общался, избегал разговоров о резне. Тейлирян предпочитал жить в изоляции, сосредоточившись исключительно на одном: своей цели.

Именно в этот период у армян на короткое время замаячила робкая надежда. В январе 1920 года Верховный совет Антанты, в частности британское командование, которому было поручено координировать военные усилия, официально признали новую Демократическую Республику Армения. Хотя границы не были установлены, казалось возможным, что Армения закрепится в восточной Анатолии. Несколько месяцев спустя на конференции союзников в Сан-Ремо территорию Османской империи было предложено разделить. Арабы получат Месопотамию. Для курдов будет создан Курдистан. Эгейское море отойдет грекам. К августу 1920 года Севрский договор был окончательно оформлен. Согласно его тексту, предполагалось уступить большие территории армянам и грекам, а Константинополь сделать международной зоной. Если бы такой план вступил в силу, от Османской империи остался бы разве что жалкий ошметок былого величия.

В конце лета 1920 года Тейлирян узнал, что Даниелян пытается его найти. Связной сказал ему забрать письмо в армянской делегации в Париже. По словам Жака Дерожи, «Это было письмо от секретаря Центрального комитета дашнаков в Бостоне Амо Парагамяна, члена редакционной группы Hairenik, партийной газеты в Америке: „Ваш билет до Нью-Йорка заберет г-н Ханемян, который получил инструкции от Армена Гаро о финансировании вашей поездки“». Других подробностей в письме не было. Тейлирян понял, что ему велят отправиться в Бостон, и предположил, что эта поездка как-то связана с Талаатом. Но почему в Соединенные Штаты? Разве чудовище находится там? Тейлирян не мог знать, что благодаря его успеху в устранении Мкртчяна Даниелян выдвинула его на ключевую роль в «Специальной миссии».

Тейлиряна вызвали в Бостон не только чтобы доверить ему берлинскую операцию, но и для проверки умения держаться на публике. Согласно ключевому элементу плана Гаро и Натали, стрелок в Берлине должен был добровольно сдаться полиции, после чего последовал бы широко освещаемый судебный процесс. Суд предоставил бы армянам уникальную возможность изложить свою позицию – представить факты геноцида и заклеймить отсутствие правосудия – перед лицом всего мира. Шаан Натали, координатор команды, объяснил в статье, опубликованной в 1964 году, что когда Тейлирян получал последние инструкции, ему было ясно сказано:

Поймите, дорогой Согомон, первым был выбран Берлин, [потому что именно здесь] нашли убежище преступники-убийцы армян.

И потому не имеет значения, снесете ли вы голову этого убийцы нашего народа днем или ночью, на улице или в магазине, наедине или на глазах у полиции. Вы останетесь стоять на месте, поставив ногу на мертвое тело, и сдадитесь пришедшим полицейским, которые вас арестуют.

И в берлинском суде вы станете обвинителем, в том числе и Германии, от имени миллионов наших жертв.

Только в этом случае суд будет действительно справедливым.

Придумав этот план, Гаро должен был убедиться, что будущий представитель армянского народа вызовет симпатию. Он должен был встретиться с Тейлиряном лично.

Хотя у Тейлиряна не было ни необходимых документов, ни средств на поездку в Соединенные Штаты, в течение нескольких дней человек из делегации организовал ему новый паспорт с вложенной визой и билет на пароход третьего класса до Нью-Йорка (стоимостью около ста долларов). Он должен был прибыть в США как обычный южноевропейский иммигрант, один из тысяч, сходивших с трапа еженедельно. Выйдя из Шербура 19 августа на борту «Олимпика», лайнера-близнеца злополучного «Титаника», Тейлирян пересек Атлантический океан и добрался до Нью-Йорка за семь дней (восемь лет назад «Олимпик» был частью масштабной спасательной операции[87].) Как и «Титаник», это было огромное судно, в 1915 году оборудованное для перевозки войск, а теперь полностью переделанное в представителя нового класса роскошных лайнеров, обеспечивающих всевозрастающее судоходство между континентами.

Условия в пути у Тейлиряна были скромными, но не спартанскими. Третий класс White Star Line[88] соответствовал второму классу на большинстве других линий. Каюта, которую он делил с тремя другими иммигрантами, была оборудована койками, электрическим освещением и умывальником. Одной ванной комнаты в конце коридора хватало всем мужчинам третьего класса, поскольку большинство ее избегало. (В то время часто считалось, что принятие ванны приводит к заболеваниям легких.) Еда была простой, но сытной, типичное меню включало овсянку, кофе, консервы с селедкой, вареную говядину с капустой, печенье и консервированные персики.

Впервые в жизни Тейлирян ощутил необъятность океана. Потеряв из виду землю и часами наблюдая перекатывающиеся волны Атлантического океана, он мог серьезнее задуматься о предстоящей ему сложной миссии. Он так погрузился в свои размышления, что в отличие от попутчиков не был зачарован огромным кораблем, но и не скучал в длинном пути. Пересечение океана было всего лишь прелюдией; его приключение начнется, только когда корабль пришвартуется. После терпеливого двухлетнего ожидания Тейлирян наконец двинулся вперед.

Когда корабль на всех парах входил в порт, двадцатичетырехлетний Согомон с удивлением смотрел на небоскребы, возвышающиеся над гаванью Нью-Йорка. Это был не безумный Париж и не разрушающийся Константинополь. Это был город будущего, город новых начинаний. Здесь все начнется заново. Согласно архивам острова Эллис, Тейлирян прибыл в Соединенные Штаты 25 августа 1920 года как «Соломон Теларян» и на неуверенном французском сообщил о своей национальной принадлежности: армянин, место жительства – Париж.

Пройдя иммиграционную проверку, он быстро пересек на пароме Гудзон, остановил такси и вручил водителю листок бумаги, на котором был написан адрес нью-йоркской резиденции дашнаков: дом 53 по Лексингтон-авеню, на углу с 25-й улицей, сразу к югу от Арсенала. Проезжая через Манхэттен, он с восхищением отметил энергию города: «Везде жизнь кипела, как в котле». В резиденции его окружили соотечественники и засыпали вопросами на родном языке. Сначала Тейлирян пытался удовлетворить интерес своих ровесников, но затем нашел их горячее любопытство отталкивающим. Он умолк. Поверхностные разговоры о том, что армяне теперь называли Medz Yeghern, были для Согомона невыносимы.

Усталый и злой, Тейлирян попытался уйти. Один из мальчиков постарше схватил его за плечо и спросил, чем он расстроен. Он рассерженно выпалил, что находится на задании от «Дашнакцутюн» и что у него нет времени на болтовню. Настроение в комнате изменилось. Окружавшие его молодые люди наконец поняли: этот исхудавший ветеран войны – не просто еще один новоприбывший эмигрант, едва связанный с дашнаками, а настоящий фидаин, чье прошлое гораздо глубже и темнее. Его быстро проводили на недавно отремонтированный Центральный вокзал, где он сел в поезд до Бостона.

На Южном вокзале Бостона дашнакские агенты подобрали пылкого молодого человека и отвезли в редакцию газеты Hairenik. Как и в Женеве или Константинополе, редакционные кабинеты были надежным убежищем для революционеров. Газеты вносили большой вклад в распространение радикальных идей и стали естественным прикрытием для тех, кто организовывал интеллектуальную надстройку революции. Газеты были первыми настоящими средствами массовой информации во всем мире. Печать и распространение стоили немного, они могли обращаться к конкретным этническим меньшинствам и консолидировать их усилия. У фракций, политических партий и революционеров газеты создавали чувство единства.

Войдя в редакцию, Тейлирян пожал руку секретарю Центрального комитета дашнаков Амо Парагамяну. Парагамян, страховой агент по профессии, был экстравертом и отличался хорошим аппетитом, о чем свидетельствовали его немалые объемы. Веселая манера скрывала глубокую сосредоточенность на планировании покушений. Именно Амо должен был получать средства, собранные Аароном Сачакляном в виде благотворительных пожертвований, и переводить их агентам операции «Немезис» в Европе.

Тейлирян не понимал, что в мире тайных агентов внешность обманчива. Он пересек океан ради того, чтоб выполнить то, что от него требовалось, но раз от раза оказывался в окружении людей, которые довольно небрежно говорили о предстоящей задаче. Это разозлило молодого фидаина. Пока Амо занимался пустыми разговорами, Тейлирян чувствовал себя отстраненно и неловко в компании пухлощекого «армянского американца» в костюме с иголочки. Этот человек был совершенно не похож на яростных воинов на фронте, которых Согомон знал и любил. Здесь же, куда бы он ни шел, армяне произносили громкие слова, у них были мягкие руки, мягкий взгляд. Им нельзя было доверять. Тейлирян не мог сосредоточиться.

Амо объяснил Тейлиряну, что Талаат и его сообщники сотрудничают с европейскими партнерами, чтобы реанимировать турецкое государство, а затем и вернуть прежнее руководство. Значительная часть их усилий была нацелена на улучшение репутации Турции на Западе. Бывшие младотурки встречались с итальянцами, чтобы посредничать в займах и содействовать военной помощи в адрес повстанческой армии генерала Мустафы Кемаля. Кроме того, турецкие националисты получали деньги от Советского Союза и использовали их для закупки нового оружия. Энвер-паша появился в Баку на организованном СССР Первом Съезде народов Востока, заявив, что представляет североафриканские исламские страны. Бывшие боссы «ЕиП» играли в сложную игру, стремясь создать новые альянсы и одновременно прощупывая почву с русскими, британцами и немцами. Бывшее османское руководство, хотя и изгнанное из Турции, собиралось с силами и было готово восстать вновь.

Услышанное ошеломило Тейлиряна. Ему хотелось схватить этого толстяка за лацканы и заорать ему в лицо: «Просто скажи мне, где это чудовище! Он здесь, в Штатах? Где Талаат? И как мне до него добраться? Я – оружие, направь меня». Но он прикусил язык и ждал. Важно было сохранять спокойствие. Знакомое чувство шевельнулось у него в груди: приступ болезни, который поражал его на фронте и в Эрзинджане. Будет очень плохо, если он упадет в обморок здесь, перед этими людьми, после того как проделал такой путь. В комнату вошел еще один человек.

Тейлирян мгновенно узнал Армена Гаро, одного из захватчиков Оттоманского банка, того самого Гаро, который работал в парламенте вместе с убитым Зохрабом, Гаро, который стал послом правительства новой Республики Армении в США. Согласно мемуарам Тейлиряна, присутствие Гаро, истинного героя армянского народа, тут же подняло его настроение. Очевидно, симпатия была взаимной. Гаро пожал руки Тейлиряна «с отеческой нежностью и братской теплотой».

Кошмарные убийства в Малой Азии подорвали дух Гаро, и Тейлиряну он показался измотанным. Гаро боролся за справедливость, делал все, что было в силах, был предводителем в то время, когда дашнаки работали с «ЕиП», чтобы свергнуть султана. Когда началась война, он присоединился к армии, прошел тысячи и тысячи километров. Но все его усилия не помогли остановить гигантскую трагедию. Гаро лучше других осознавал масштаб катастрофы. Душа его была больна.

Революционер Армен Гаро (Гарегин Пастрмаджян) был руководителем операции «Немезис». Гаро был опытным агентом и государственным деятелем: участвовал в нападении на Оттоманский Банк, был членом османского парламента и принимал участие в руководстве первой Республики Армения

CPA Media / Pictures From History

Он обрисовал целиком задачу, которую необходимо было выполнить, и Тейлирян почувствовал прилив решимости. Его приглашали на передовую, чтобы действительно что-то изменить. «Мы были членами одной семьи, среди которых самым весомым было слово старшего», – утверждал Тейлирян, который рос, едва зная своего отца. Теперь он обрел его. А Гаро, ищущий подтверждения, что все его усилия на благо своего народа не были напрасны, сам нуждался в ком-то, кто полностью верил в него и кто осмелился бы подхватить факел, который он так долго нес. Ему нужен был человек, чей пыл был бы равен его собственному. Гаро предложил пойти куда-нибудь перекусить. Так они оказались в армянском ресторане «Коко» всего в нескольких минутах пешком вниз по склону.

Когда оба освоились в компании друг друга, Гаро принялся потчевать Тейлиряна историями из своего славного прошлого, о том, как не давал покоя всесильному Талаату, засев зудящей занозой в его голове. Он рассказал, как в июне 1914 года, всего за несколько месяцев до начала войны, Гаро, будучи депутатом турецкого парламента, посетил Талаата в его кабинете. Талаат сетовал, что армяне снова ищут внешней помощи из Европы. Министр внутренних дел устремил свой взор на армянского парламентария и обвинил армян в том, что они «обратились за помощью к внешним силам, вместо того чтобы прийти к соглашению с нами».

Гаро ответил, что лидеры «ЕиП» не придерживаются духа реформ. Излагая своему новому протеже эту историю, Гаро подчеркнул, что он был прав в разговоре с Талаатом, когда отказался поддаться его давлению. Эпоха покорных армян закончилась. Гаро настаивал, что и армяне, и турки – османы, то есть равноправные граждане империи. Так сказано в конституции.

По мере того, как спор разгорался, Гаро стал замечать, что «на лице Талаата появлялась сатанинская улыбка». Гаро видел, что продолжать спор нет смысла. Но Талаат не желал так просто отступать. Он настаивал на ответе. Гаро чувствовал, что с ним говорят сверху вниз; время для споров прошло. Он высказал Талаату, что взятый младотурками курс поведет Османскую империю в пропасть.

Талаат ответил: «Что ты говоришь, Гаро, ты совершенно изменился».

Напоследок Гаро сказал Талаату: «Мы вам столько времени не дадим, чтобы вы осуществили ваши планы. Наше национальное сознание настолько развито, что мы предпочтем разрушить это большое здание, название которому „Османская империя“, и не допустить, чтобы вы увидели Армению без армян». Пересказывая их диалог, Гаро живописал картину перед глазами молодого Согомона. Он хотел вдохновить его так же, как он сам загорелся в женевском партийном штабе дашнаков почти двадцать пять лет тому назад. Все их усилия, вся операция «Немезис» были направлены не только на отмщение. Дело было в противостоянии двух наций. Шла историческая битва. И Гаро приглашал Тейлиряна принять в ней участие.

Чего Тейлирян не мог понять, так это того, что для Гаро, вероятно, больше, чем для любого другого заговорщика в этой операции, борьба с бывшим турецким руководством была не только политической, но и личной. Гаро лично видел, с каким злорадством Талаат строил планы уничтожения армян. «Немезис» был необходим не только как вендетта, но и как возможность восстановить хоть какой-то остаток достоинства народа, так беспощадно раздавленного. «Немезис» был операцией не только мести, но и гордости. Тейлирян был готов умереть за свою семью. Гаро уже умирал от душевных мук.

Гаро передал ему вырезки из газет и журналов с фотографиями Талаат-паши, Энвер-паши, Джемаль-паши и их супруг. Они подготовили по три копии каждого изображения. Поскольку Тейлирян видел в турецких министрах чудовищ, его удивило, насколько привлекательными оказались их жены. В своей автобиографии он, снова обнаруживая свою наивность, задается вопросом, как же эти женщины с ангельскими лицами могли жить с этими палачами.

Вглядываясь в фотографии Талаата, Тейлирян обратил внимание на его мускулистые руки и квадратные плечи. Бывший министр внутренних дел производил внушительное впечатление. А что, если что-то пойдет не так, и ему придется вступить в схватку с Талаатом голыми руками? Хватит ли у него сил одолеть такого быка? Но все это не имело значения; он будет рад столкнуться с Талаатом.

Затем Тейлирян принялся рассматривать фотографии Энвера и Джемаля. Закрученные кончики усов и выправка молодого генерала Энвера выдавали павлинье тщеславие. Эта черта в конечном итоге и сделает его более уязвимой мишенью. Он перевел взгляд на портрет Джемаля и увидел в его глазах хитрость и склонность к жестокости. Тейлирян смотрел на фотографии, пока лица не поплыли у него перед глазами. Эти трое убили так много людей. Сотни тысяч матерей и детей. Невинные люди, такие же, как его родные, погибли из-за них. Гаро нарушил молчание. «Знаешь, после 1909 года Джемаль был губернатором Киликии. После резни в Адане. Он хотел отделиться, основать свое собственное королевство».

Гаро вручил Тейлиряну еще одну фотографию. «Это Бедри-бей. Он был главой полиции в Константинополе, арестовал наших братьев в апреле 1915 года. Он руководил пытками, убийством Зохраба. Он сбежал с остальными в ноябре 1918 года». Согомон знал Бедри-бея, потому что тот был сообщником его первой жертвы, Мкртчяна. «А вот доктор Шакир и Джемаль Азми. Эти люди общаются друг с другом, мы уверены в этом. Наджи-бей, Саид Халим-паша, великий визирь до Талаата… они все готовятся вернуться, только ждут подходящего момента, чтобы снова попасть в Турцию. Вы ведь знаете, кто такой Азми, верно?» Да, Тейлирян слышал о преступлениях Азми. Он был губернатором Трапезунда, который казнил сотни молодых армян, служивших в трудовых батальонах. Кроме того, Азми очистил свой вилайет от армян, отправив мирных жителей на рыбацких лодках в Черное море, чтобы там утопить. Тейлирян тихо пробормотал: «Да, я знаю».

Гаро продолжал: «Азми оказался в Баку, где продолжил погромы». Тейлирян почувствовал, как знакомое головокружение вот-вот накроет его и сосредоточился на словах Гаро. Он не должен упасть в обморок в такой важный момент. Для этого человека, чье лицо напоминало ему его дядей, живших в Сербии, Согомон был готов сделать все. Все, чего бы от него ни попросили. Он не мог упустить такую возможность.

Было уже за полночь, когда они наконец закончили беседу. Гаро вышел из ресторана. Амо проводил Тейлиряна обратно в редакцию Hairenik, где для него была приготовлена комната с постелью. Впервые за несколько недель он оказался один. В темноте Тейлирян закрыл глаза, но уснуть не мог. Он попытался вызвать образ любимой Анаит, но в его голове толпились злодеи-турки. «Долго еще во тьме их чудовищные лица маячили перед моими глазами», – вспоминал он.

Тейлирян вернулся в Европу на пароходе, шедшем в Гавр. Там он сел на поезд и отправился прямо в Париж, где ему вручили новенький паспорт, выписанный 18 ноября 1920 года персидским консульством. По новым документам он стал подданным Персии, а не Османской империи. По прибытии в Германию молодому армянину будет важно как можно тщательнее скрывать свое происхождение. Турецкие агенты выслеживают армянских шпионов и мстителей.

Из Парижа Тейлирян отправился в Женеву, где посетил редакцию Troshag (арм. «Знамя»), официальной газеты дашнаков. Эти кабинеты также были их партийным штабом, тем самым, который Армен Гаро посещал будучи студентом. Здесь Тейлирян встретился с редактором, «господином Антоном», который объяснил Тейлиряну, что «наш представитель» (Шаан Натали), побывавший в городе проездом несколькими днями ранее, уверен, что Талаат находится в Берлине. Антон выхлопотал Тейлиряну швейцарскую студенческую визу, позволявшую беспрепятственно въехать в Германию. Он настоятельно просил Тейлиряна поехать в Берлин как можно скорее, чтобы успеть зарегистрироваться в качестве студента-инженера до того, как образовательные учреждения закроют запись до следующего набора. Тейлирян покинул Женеву 3 декабря и прибыл в Берлин в тот же день. Женевские агенты сообщили в Бостон, что «Саймон Тавитян» (псевдоним, данный заговорщиками Тейлиряну), переехал в Берлин.