Я крестьянский сын и знаю, что творится в деревнях. Вот почему я хотел отомстить, и я ни о чем не жалею.

Политические убийства в Османской империи были очень давней традицией. Кровавое соперничество между наследниками трона составляло неотъемлемую часть престолонаследия султанов. Стоило принцу взойти на престол, как всех его братьев и кузенов мужского пола, независимо от возраста, казнили путем удушения, чтобы гарантировать, что конкуренция не поставит династию под угрозу. Убийство было необходимо для успешного управления государством.

Убийства не всегда носили упреждающий характер. Султанов регулярно убивали соперники. В самом громком случае сама мать Ибрагима I, Кёсем-султан, чтобы сохранить контроль над империей, приказала убить своего сына и поставить на его место восьмилетнего брата. Накануне Первой мировой войны «ЕиП» укрепили свои шаткие позиции, расстреляв военного министра, а затем, через полгода, нового великого визиря.

Термин «политический убийца» (англ. assassin) появился почти тысячу лет назад и уходит корнями в средневековую историю исламской борьбы за власть[89]. Он относился к ассасинам, ученикам Хасана ибн Саббаха, мятежного сторонника исмаилизма[90] одиннадцатого века, который из мести отправлял последователей убивать своих врагов. Засев в далеком и неприступном замке в горах северной Персии, Хасан вымогал у потенциальных жертв деньги за защиту, терроризируя правителей, находящихся в сотнях километров от его штаба.

Психологическое воздействие террором было неотъемлемой частью modus operandi[91] Хасана. Его последователи всегда шли на кровавые столкновения лицом к лицу, убивая своих жертв кинжалами. По иронии судьбы, первым успешным убийством Хасана и его соратников было убийство великого визиря турок-сельджуков Низама аль-Мулька. Девятнадцать столетий спустя Согомон Тейлирян пошел по стопам первых политических убийц, застрелив одного из последних представителей длинной череды могущественных великих визирей Османской империи Талаат-пашу.

3 декабря 1920 года, в тот самый день, когда Тейлирян прибыл в Берлин, чтобы начать охоту за Талаатом, Великое национальное собрание Турции генерала Мустафы Кемаля подписало Александропольский договор с крошечной Демократической Республикой Армения. Одним росчерком пера Армения официально признала новую кемалистскую Турецкую республику (на что союзники по Антанте пока еще не готовы были пойти). Этот парадоксальный договор стал отчаянной попыткой армянской стороны умиротворить турецкие силы, которые вот-вот могли уничтожить молодое государство. Признание нового турецкого государства возмутило армян, сражавшихся за родные вилайеты, а некоторые, как генерал Андраник, отказались прекращать борьбу. Мечта о «вильсоновской» Армении умерла.

Роль Кемаля в уничтожении армян никогда досконально не исследовали. Как отмечает Кристофер Дж. Уокер в своей книге об Армении, «Мустафа Кемаль был известен своей личной ненавистью к фанатизму и презрением к религиозному экстремизму, он также был лишен предрассудков относительно меньшинств, которые были характерны для турецких лидеров в прошлом». Но Кемаль был еще и прагматиком, мастером выживания, и потому его правительство, как и последующие турецкие правительства, продолжали преследовать и уничтожать христиан и курдов.

Александропольский мир сдержал войска Кемаля, но не остановил русских. Одновременно с подписанием этого бесполезного договора армянское государство было окончательно аннексировано Советским Союзом. Шах и мат. Несмотря на договор с турецкими националистами, вторжение армии Кемаля в Армению оставалось лишь вопросом времени. Продолжать борьбу против турок без союза с большевиками означало бы полное уничтожение того немногого, что осталось от армянского народа на Кавказе. Таким образом, день подписания Александропольского мира стал фактически днем рождения Армянской Советской Социалистической Республики.

В тот черный день для обломков независимого армянского государства Согомон Тейлирян прибыл в Берлин. Чужой в этом городе, ни слова не говорящий по-немецки, он не знал ни души в этом огромном и суетном мегаполисе. Связи, которые могли бы служить ему поддержкой, были разрознены и далеки. В отличие от него, Талаат и сотоварищи окружили себя в Берлине хорошо организованной подпольной сетью бывших полицейских, шпионов и дипломатов, а также заручились полной поддержкой немецкого правительства, чего, впрочем, не афишировали. В распоряжении изгнанников-младотурок были миллионы, хранящиеся на швейцарских и немецких банковских счетах в золотых слитках, в то время как заговорщики из «Немезиса» опирались на скудный бюджет в несколько тысяч долларов. Пока соратники Талаата свободно пользовались неограниченными средствами, Шаан Натали должен был отчитываться за каждый потраченный его людьми пенни, вплоть до мельчайших покупок.

Проведя целый день в поезде из Женевы и после напряженной поездки на такси по Берлину, Тейлирян, замерзший и голодный, наконец прибыл в отель Tiergarten около десяти вечера 3 декабря. Там он нашел дашнакского представителя, сгорбившегося над турецкой газетой, который даже не поднял на него глаз. Вместо этого представитель указал на статью, сообщавшую о склоках между младотурецкими эмигрантскими фракциями в Берлине. Представитель дал понять понять Тейлиряну, что больше не было сомнения: преступники здесь.

Армянам предстояло найти одного человека среди четырех миллионов жителей. Ситуация осложнялась еще и тем, что город, куда они прибыли для охоты на свою «крупную дичь», находился на краю полного раздрая. Это был веймарский Берлин – столица государства, которое все еще не оправилось от многолетней бессмысленной войны. Погибло два миллиона немецких солдат, а выжившие демобилизованные ветераны едва ли могли похвастаться своей службой. Стремительно росла безработица. Гиперинфляция вскоре превратит немецкую марку в бесполезную бумажку. Хуже того – карательные договоры с французами, которые должны были быть подписаны со дня на день, еще больше унизят побежденную нацию и на долгие годы парализуют экономику. В январе Германии будет велено выплатить 226 миллиардов золотых марок. Огромные приграничные территории были разделены и переданы Польше и Франции. Война отзывалась горечью в каждой душе.

Разгневанные на кайзера немецкие граждане полностью отказались от монархии и создали то, что станет известно как Веймарская республика. Неустойчивость и хаос новой парламентской демократии позволили подняться и процветать десяткам экстремистских политических партий. Представители вооруженных фракций буквально дрались друг с другом на улицах. Среди них были реакционеры фрайкорпс, в основном недовольные ветераны, которые позже слились с штурмовыми отрядами (нем. Sturmabteilung), «коричневорубашечниками» Немецкой рабочей партии – предшественницы Национал-социалистической рабочей партии. В первых числах февраля НСДАП проведет свой самый большой митинг в цирке Кроне.

Экстремизм радикализовал все аспекты немецкой жизни. Пьянящая смесь модернизма и послевоенной эйфории уступила место вседозволенности и подпольному беззаконию. «Улицы стали оврагами для убийств и торговли кокаином, их усеивали стальные прутья и сломанные, окровавленные ножки стульев». Фридрих Байер, основатель будущей фармацевтический корпорации, изобрел чудо-наркотик под названием героин, новый бич общества наряду с алкоголем и табаком. Всего несколько лет назад Стравинский, Шенберг, Пикассо и Дюшан выбрасывали реализм на свалку; теперь же сама реальность стала сюрреалистичной. Декаданс и фактически произвол в Веймарской республике послужили идеальной почвой для взращивания гитлеровских головорезов, людей, которые вскоре отметут неудобную правовую систему и провозгласят Третий рейх. В этой атмосфере анархии и оказались в Берлине участники операции «Немезис».

Круг армянских заговорщиков возглавлял глубоко преданный своему делу Шаан Натали, артистичный человек, чей эксцентричный образ и невысокий рост будто уравновешивались его рвением и самоотдачей. Натали потерял и отца, и дядю во время Хамидийской резни двадцатью пятью годами ранее, и воспоминания о том, как он помогал рыдающей матери хоронить убитого отца, лежали на нем тяжелым грузом. В 1904 году двадцатилетний Натали вступил в АРФД, затем переехал в Уотертаун, штат Массачусетс, где устроился работать на обувную фабрику. В 1908 году, после того как революция младотурок привела к власти «ЕиП», Натали вернулся в Турцию; как и многие, он считал, что в Османской империи наступил рассвет. Но после того, как резня в Адане охладила армяно-турецкие отношения, Натали вновь уехал в Соединенные Штаты, чтобы изучать философию и театр в Бостонском университете. К 1912 году он снова решил вернуться в Турцию, правда, через Грецию, и на паспортном контроле ему, как гражданину Османской империи, было отказано в пересечении границы. Он опять вернулся в Бостон, стал редактором дашнакской газеты Hairenik и в жуткой ярости следил за военными действиями из-за океана. В чувствах Натали по отношению к туркам не было ничего умеренного. Его ненависть была глубока, а целеустремленность абсолютна. После утверждения операции «Немезис» он снова вернулся в Европу – на этот раз в Берлин.

Шаан Натали (Акоб Тер-Акобян), автор множества рассказов, пьес и стихов, руководил действиями операции «Немезис» в Европе. Согласно воспоминаниям Тейлиряна, вложив в его руку пистолет, Натали сказал: «Испытан и готов к стрельбе»

CPA Media / Pictures From History

В то время как за логистику и финансирование отвечал Аарон Сачаклян, проживающий в Сиракузах, Натали курировал агентов в Берлине. Помимо Тейлиряна, в группу входили Грап (Грач Папазян, известный под псевдонимом «Мехмед Али»), Ваза (Ваан Закарян), Азор (Акоп Зорян) и Айко (Айк Тер-Оганян). Клички давали в соответствии с системой, придуманной еще в 1890-х годах, чтобы сбивать с толку султанских шпионов. Поддержку этой ключевой группе оказывали армянские деятели искусства и литературы, обосновавшиеся в Берлине. Армянские дипломаты, работавшие в Европе и сохранившие связи с дашнаками, содействовали оформлению паспортов и виз. Посредников, которых предоставляли редакции газет и посольства, хватало, чтобы обеспечивать коммуникации и логистику. Согласно книге «Священное правосудие» Мариан Месробян Маккерди, Шаан Натали подкупал пограничников и полицию в Берлине, чтобы те предупреждали его о прибытии в Германию и отъезде турецких граждан.

Не обращая внимания на окружавший его шаткий политический мир Веймарской республики, Тейлирян воспринимал Берлин лишь как огромный и сложный лабиринт, в котором он должен был выследить свою жертву. По прибытии он узнал, что его соратники-агенты уже выяснили, что небольшую табачную и ковровую лавку около парка Тиргартен держал Джемаль Азми, печально известный бывший губернатор Трапезунда. Лавка, которую посещали только турки, была своего рода центральным узлом для живших в городе младотурков. Публично Азми выдавал себя за торговца-иммигранта, но армянские агенты были прекрасно осведомлены о его истинном прошлом. Список его военных преступлений был длинным. Трибунал в Константинополе приговорил Азми к смертной казни в 1919 году. Как и Талаату, Азми удалось улизнуть и от британцев, и от новых турецких властей. В расстрельном списке «Немезиса» его имя стояло в числе первых.

Тейлирян хотел ворваться в лавку и «рассчитаться с этим мерзавцем». Но Азми не был главной мишенью, и Тейлирян решил повременить. «Важно было действовать осторожно и не позволить добыче [Талаату] сбежать». Натали предупредил Тейлиряна: тех, кто заслуживает смерти, много, но нельзя забывать, что именно Талаат – особенная фигура в глазах всего мира. Другими словами, задача операции заключалась не только в мести, но и в создании резонанса. Убийство должно было вызвать сочувствие в мире, возмущенном армянской резней.

К слежке присоединился двадцатисемилетний Азор, который, в отличие от вечно печального Тейлиряна, был добродушен и приветлив. Тейлиряна, как обычно, отталкивало отсутствие у армянина явных признаков скорби. Он чувствовал замешательство, как и при при встрече с дашнаками в Массачусетсе. Как может этот человек улыбаться и шутить? Разве кто-либо оттуда, из его родных мест, может снова улыбаться? Мрачный характер Тейлиряна скорее отдалял его от товарищей по операции. Стремление найти и убить Талаата рождалось из чего-то более глубокого, чем гнев или жажда мести. В нем было нечто глубоко скорбное, потребность утолить чаяния мертвых. Он отличался от других соратников абсолютной решительностью и целеустремленностью.

Для некоторых фидаинов охота на преступников-младотурков выглядела своеобразным приключением, захватывающей игрой в кошки-мышки. Другие, как и сторонники политического насилия по всему миру, были жестокими людьми, приученными к кровопролитию. Они всегда воевали с турками. Рефлекторный ответ на преступления «ЕиП» для них был очевиден: ответить жестко. Люди действия, все они руководствовались простым принципом: око за око. Если турки совершили зверства против армян, то армяне совершат зверства против турок. Все просто.

Или нет. Каждый их этих людей лично мстил за гибель сотен тысяч жертв, но существовал еще и институциональный аспект. И АРФД, и комитет «Единение и Прогресс» были подпольными организациями, не стесняющимися применять насилие для достижения своих целей. Они не были ни демократическими, ни вполне законными, и успех их операций опирался на секретность и иерархию. А потому противоборствующие стороны признавали и общий кодекс насилия, и конспиративные методы. В нашей беседе в Париже Раймон Кеворкян, уважаемый исследователь Геноцида армян, объяснил мне это так: «Вы должны понимать, что дашнаки и младотурки – как бывшие любовники, возненавидевшие друг друга».

Тейлирян был другим. Изначально он не имел вкуса к насилию и не интересовался воздаянием. Он был скорее идеалистом, добровольно отправившимся на патриотическую войну, и пережившим невероятное потрясение. После уничтожения его семьи борьба стала для Тейлиряна настоящей экзистенциальной миссией. Он опасался, что без нее может лишиться рассудка. Глубокая решимость, подкрепленная сакральностью цели, наделяла его абсолютным самообладанием. Вопреки болезни и депрессии, он заставлял себя полностью сосредоточиться на миссии, чего бы ему это ни стоило. Такая целеустремленность сделала Тейлиряна именно тем, что нужно было дашнакам – оружием, которое выполнит свое назначение.

Хотя у него не было особых способностей к языкам, Тейлирян приложил все усилия для изучения немецкого. Он ознакомился с планировкой Берлина и запомнил расположение всех основных железнодорожных станций. Он забыл о своем слабом здоровье. Наконец, он приучил себя оставаться хладнокровным, как камень. Тейлирян понимал, что, позволь он своим страстям взять верх, конечная цель – уничтожить человека, убившего его мать, окажется под угрозой. Тейлирян отринул все, что могло бы как-то воспрепятствовать его миссии. Личные потребности были последним, о чем он думал. В отличие от Гаро, Натали, Ширакяна и других, Тейлирян, кажется, практически полностью был лишен эго. В этом отношении он был уникален.

По-настоящему охота началась, когда окутанный влажным, пронизывающим холодом Берлин был относительно спокоен. Однажды во время слежки команда «Немезиса» заметила входящую в лавку Азми эффектную женщину в черной каракулевой шубе. Азор зашел внутрь и попытался подслушать ее разговор с Азми. Он разобрал только ее слова: «Обязательно, когда будет необходимо». Когда таинственная женщина вышла на улицу, Тейлирян, несмотря на опасения остальных, настоял, что надо следовать за ней. Она остановилась у дома номер 165 по Вильгельмштрассе. Закрыв заснеженную садовую калитку, женщина в черном поднялась по каменным ступеням, достала ключ и вошла в здание. Этот дом стал новым пунктом для наблюдения.

Уже смеркалось, когда Тейлирян возвратился в гостиницу. Там он нашел Азора с новыми друзьями: Вазой и Айко. Молодые люди обменялись наблюдениями: выяснилось, что в Берлине находится и печально известный бывший глава «Специальной организации» доктор Бехаэддин Шакир. Может быть, и Энвер здесь? Возможно ли, что женщина, за которой проследил Тейлирян, – жена Энвера? Они наблюдали и за лавкой, и за домом целых две недели, но женщину больше не видели. Выходили и приходили слуги; больше никого. След никуда не вел.

Присутствие Энвер-паши в Берлине было важно, поскольку именно он представлял крыло младотурков, ищущее солидарности с исламскими повстанцами в Центральной Азии. Эта подгруппа турецких националистов лелеяла надежды на создание пантюркской или даже «пан-Туранской» империи, которая включила бы в себя те «исконные» регионы Центральной Азии, где тюркские народы составляли большинство. Великий Туран был националистической мечтой, единой для возрожденных тюркских/мусульманских ханств, простирающихся от Средиземноморья до Китая. Согласно пантюркистскому сценарию, Турция должна была объединиться с Азербайджаном, Узбекистаном и Казахстаном, чтобы создать исламскую/тюркскую империю вдоль всех южных границ России.

Пантюркистский проект был вариацией панисламской мечты, в соответствии с которой все страны с мусульманским большинством объединятся, чтобы сформировать огромную многонациональную исламскую империю. Этот сценарий никогда не пользовался популярностью у турецкого руководства, поскольку они рассматривали арабов как подчиненных или противников, а вовсе не как союзников. Тем не менее, сама идея исламского единства, в пантюркистском или панисламистском варианте, была привлекательна для бывшего руководства «ЕиП». Прежде всего, такие идеи нравились мусульманам во всей Европе и Азии, что создавало низовую поддержку. Во-вторых, исламская или тюркская революция угрожала британским и российским интересам, предоставляя Энверу и его приспешникам рычаги давления на крупные державы.

Талаат и Энвер расходились во мнениях относительно этих панисламских и пантюркистских союзов. Энвер хотел, чтобы пантюркистское движение координировалось из Москвы, где он уже начал создавать базу для операций. Энвер снискал расположение советского руководства, утверждая, что он тот человек, который разрешит трения с их мусульманскими территориями. Он даже присутствовал на проводимом под эгидой большевиков Первом конгрессе народов Востока в Баку в сентябре 1920 года, где утверждал, что представляет исламские страны Магриба (Марокко, Алжир, Тунис и Ливия). Заигрывание Энвера с советской властью соответствовало интересам турецких националистов, стремившихся сохранить хорошие отношения со столь могущественным соседом. Силы Кемаля, сражавшиеся в Анатолии, отчаянно нуждались в деньгах и оружии, которые большевики пока что им поставляли.

Талаат же, напротив, никогда не доверял ни Ленину, ни Сталину как настоящим союзникам. За несколько дней до смерти он сказал в интервью: «У турка и большевика нет ничего общего, кроме временного союза, удобного с точки зрения России и отвечающего потребностям Турции». Талаат представлял себе совершенно другой сценарий. Без ведома Энвера он прощупывал почву для союза с британцами, на который Энвер никогда бы не согласился.

Поскольку Талаат не видел преимуществ в партнерстве с Москвой, он хотел, чтобы любая тайная пантюркистская организация базировалась в Берлине. По мере того, как все успокоится в самой Турции, Талаат надеялся вернуться домой и присоединиться к Мустафе Кемалю, планируя разделить с ним руководство восстановленным государством. По мнению изгнанного руководства «ЕиП», война с Великобританией и Францией еще не закончилась. Некоторые вопросы оставались нерешенными, включая различные мирные договоры. Талаат, Энвер и их соратники понимали, что им следует выждать, пока эти договоры не будут урегулированы в выгодном для Турции ключе. После этого можно будет без опасений вернуться в Турцию и взяться за старое.

Талаату и Энверу приходилось ждать, когда Мустафа Кемаль решит, что им пришло время возвращаться на подконтрольные ему территории. (Через Константинополь они вернуться не могли, поскольку были заочно приговорены к смертной казни и должны были быть арестованы британскими властями.) Талаат с тревогой отмечал, что Кемаль не спешит. Генерал разъяснял своим товарищам-младотуркам, что до возвращения лидеров «Единения и Прогресса» необходимо надежно утвердить плацдарм новой Турецкой Республики. Скрепя сердце, Талаат, Энвер и другие сосредоточились на работе за границей, пытаясь объединить не-османские советские исламские/тюркские республики.

Другими словами, Талаат, Энвер и бывшее руководство «ЕиП» нуждались в Мустафе Кемале, а он с каждым месяцем освободительной войны нуждался в них все меньше. После изгнания из Малой Азии греков, французов и британцев они бы и вовсе ему больше не понадобились. «Младотурки, жаждущие восстановления своей власти, были соперниками Кемаля, и он благоразумно не давал им взять под контроль свое движение».

Приблизительно в это время агенты «Немезиса» в Берлине регулярно собирались в доме дипломата Липарита Назаряна, старинного друга немецкого гуманиста Иоганнеса Лепсиуса. Назарян занимал должность вице-консула Республики Армения в Берлине. Назарян и его секретарь Ерванд Абелян, не посвященные в подробности планирования операции, тем не менее помогали Шаану Натали выслеживать турецких руководителей в изгнании. Используя дипломатические привилегии, Назаряну удавалось выступать посредником для связи с Женевой, Бостоном и Ереваном. (Заговорщики в основном общались через письма, написанные на армянском языке, используя зашифрованные слова, чаще всего относящихся к метафоре «свадьбы».) Кроме того, Назарян мог консультировать команду, опираясь на свои политические сведения. Например, Назарян полагал, что Энвер намеренно распространял ложные слухи о своем местонахождении, чтобы запутать ищущих. По мнению Назаряна, ждать Энвера в Берлине было бессмысленно.

В то же время Грап (Грач Папазян) выдавал себя за «Мехмеда Али», богатого турка-эмигранта. Красивый молодой армянин легко вращался в османском обществе в Берлине. Он учился юриспруденции в Турции, свободно, без малейшего акцента владел турецким языком и даже прошел через обрезание, чтобы без подозрений сойти за мусульманина. Благодаря своим особым талантам Грап легко подхватывал обрывки новостей от турецких студентов, с которыми общался.

Грап сообщил Шаану Натали, что турецкое подполье встречалось с египетским шейхом Абдул-Азизом и ливанским эмиром-друзом Шакибом Арсланом, а также с несколькими мусульманами из Индии. Ярый панисламист Арслан хотел создать единый союз турок и арабов. Арабская делегация, возглавляемая Фейсалом I (который также представлял арабов на Парижской мирной конференции), обратилась к Талаату с предложением так или иначе создать коалицию. Хотя как раз этих деятелей во время войны британцы надеялись настроить против османов. Таким образом, панисламские круги оказались связаны с изгнанниками-младотурками. Хотя молодые армянские фидаины не имели возможности до конца осмыслить эти сведения, было очевидно, что младотурки перегруппировываются, образовывают альянсы и совершенно не собираются идти на уступки британцам и французам.

В то же время, руководствуясь классической формулой «враг моего врага – мой друг», британцы рассматривали агентов «Дашнакцутюна» как союзников, хотя заговорщики «Немезиса» тогда об этом не знали. Британцы следили за Талаатом (они знали, где он находится, хотя и утверждали обратное) и, насколько могли, следили за армянами. Опытные мастера шпионажа, британцы не испытывали угрызений совести, если при необходимости прибегали к заказным убийствам или подстрекательству. Не только Талаат, но и Энвер находились в поле их зрения.

Британцы решительно противодействовали любым шагам, которые могли бы угрожать их гегемонии на востоке (в Месопотамии, Персии и Индии). Они хорошо знали о намерениях панисламистов и даже поощряли их, когда те воевали с Османской империей. Но теперь непрекращающиеся попытки образовать союз мусульман в Египте, Леванте и Индии вызывали беспокойство. Британский разведчик Т. Э. Лоуренс (Лоуренс Аравийский), связанный с панисламскими кругами, предупреждал Министерство иностранных дел «о неприятностях, которые могут последовать за пактом между Фейсалом и Ататюрком или русским проникновением в регион, [поскольку] Фейсал безуспешно искал общий фронт с турецкими, курдскими и египетскими националистами». Засекреченные британские документы того времени подробнейшим образом сообщают об этих потенциальных опасностях и альянсах, а также об опасениях Великобритании, напоминающих о Большой игре. Армяне в принципе не могли знать всех подробностей сделок, которые предлагали друг другу турки, арабы и другие мусульмане. Однако они понимали, что если Энвер-паша одержит верх и ему дадут добро на союз с русскими, Талаат – если он правда находится в Берлине – может вовсе покинуть город, и тогда они его потеряют.

Почему вообще Талаат обосновался в именно Берлине? Главной причиной, вероятно, были сбережения в золоте, которые «ЕиП» прятала за пределами империи. Берлин обеспечивал легкий доступ к этим средствам, которые хранились в швейцарских и немецких банках. Кроме того, Германия была самым безопасным местом для изгнанного младотурка. Франция кишела армянами, которые были не прочь отомстить. Британия не могла дать убежище человеку, которого неоднократно клеймила военным преступником. Точно так же любая из балканских земель была бы крайне опасна для мусульманина, ищущего безопасную гавань. Соединенные Штаты исключались. Оставалась Германия, которая терпимо относилась к присутствию бывшего союзника. Немецких властей также устраивало то, что в Берлине за Талаатом можно было легко присматривать.

Безусловно, британцы знали, что Талаат скрывается в Германии. Офицер разведки сэр Эндрю Райан лично требовал, чтобы Германия вернула Талаата и его соратников в Турцию для суда. Райан был «последним из драгоманов», размещенных в Константинополе перед войной. (Драгоманы – переводчики с расширенными полномочиями, которые состояли при каждом посольстве, участвовали в переговорах, выступали в качестве посредников и таким образом имели определенную власть.) Немецкие официальные лица отвечали Райану с кокетливым упрямством, требуя предъявить документы, подтверждающие, что эти лица признаны виновными. Только при таком раскладе немцы согласны сотрудничать, но даже в этом случае, по их утверждениям, они понятия не имеют, где находятся эти лица. Такое отношение злило британцев, которые понесли огромные потери от рук османских армий в Галлиполи и в месопотамской пустыне. Документы ясно указывают, что, не имея возможности вытащить Талаата из Германии, британские шпионы следили за ним и точно знали, где он живет.

Пока вокруг них кипели бурные международные интриги, команда «Немезиса» потеряла след добычи. Все зацепки шли в никуда. Вместо того, чтобы продвигаться к цели, они теряли почву под ногами. Многочасовые наблюдения на холоде в сыром Берлине изматывали Тейлиряна. Его продолжали мучить обмороки. Сможет ли он оказаться на высоте, если вдруг обнаружится Талаат? У него не было иного выбора, кроме как залечь на дно и восстанавливать силы.

Когда Тейлирян наконец снова встал на ноги, Абелян перевез его из отеля в комнату в многоквартирном доме на Аугсбургер Штрассе, чтобы поселить его поближе к табачной лавке Джемаля Азми, где и велось основное наблюдение. Несмотря на нехватку квартир в Берлине, «секретарь армянской миссии Ерванд Абелян договорился с хозяйкой своей квартиры, пожилой старой девой Элизабет Штельбаум, чтобы она сдала ему студенческую комнату в том же здании по Аугсбургер Штрассе, 51, где уже жил еще один студент, Левон Эфтян».

За эти месяцы Тейлирян встретил много армян, но никто из них не знал настоящей причины его пребывания в Берлине. В их глазах он был просто меланхоличным иммигрантом. Большинство из них сочувствовали Согомону, понимая, через какой ужас он прошел, и изо всех сил старались принять его в лоно растущей армянской общины в Германии. Первая реакция Тейлиряна была не высовываться и избегать общения. Но с переездом в новую квартиру и крепнущей дружбой с Эфтяном общение стало неизбежным.

Левон Эфтян, с которым Согомон впервые встретился в Париже, тоже не знал об истинной миссии своего друга в Берлине и поэтому очень ругал Тейлиряна за плохой немецкий. Его беспокоило, что Тейлирян не преуспеет в университете, не овладев языком. План Эфтяна состоял в том, чтобы его знакомая, очаровательная немецкая госпожа по имени Лола Бейлинсон, позанималась с Согомоном над улучшением его языковых навыков. Несмотря на сопротивление Тейлиряна, Эфтян уговорил его на еженедельные уроки, утверждая, что этим он даже окажет Лоле услугу, поскольку она так горячо хотела помочь этому иностранцу с печальными глазами.

Осторожно, через ничего не подозревающего Эфтяна, Тейлирян расширил круг своих знакомств среди армянской молодежи. Он встречал все больше и больше молодых армян в Берлине, и был обескуражен тем, что большинство из них не были сломлены горем. В своих мемуарах он с изумлением отмечает, что эти армяне всего через пять коротких лет шагнули дальше и стали вести полнокровную и успешную жизнь в Германии. Разумеется, большинство из них не сталкивались с таким насилием, как Тейлирян. Некоторые просто собрали вещи и покинули Турцию, когда беда только надвигалась. Другие были родом из Константинополя и избежали депортаций. Все они свободно говорили по-немецки. У всех была работа. И как все молодые люди, свободное время они посвящали общению.

Одной из таких встреч был день рождения Эфтяна. Как только Тейлирян переступил порог, то очутился в медвежьих объятиях бывшего погонщика мулов по имени Гарегин. Гарегин был из Муша, города к западу от Вана, который пострадал особенно сильно. Когда «Специальная организация» совместно с курдским Хамидие очищала город и близлежащие деревни от христиан, там погибло более ста тысяч армян. Десятки тысяч были депортированы, не меньшее количество убили на месте. В 1915 году Муш был адом на земле.

Будто в противовес неустанному и неизгладимому горю Тейлиряна, Гарегин, казалось, купался в своем статусе выжившего. По словам Тейлиряна, для Гарегина «дни несчастья казались желанным прошлым». Погонщик мулов из пустыни, став берлинским чернорабочим, сменил скорбь на горько-сладкую ностальгию по суровой жизни в Анатолии.

Завидев знакомое лицо, Гарегин обрадовался и засыпал Тейлиряна вопросами о старых друзьях и товарищах. Вскоре все гости обменивались историями о том, что случилось с их семьями. Гарегин пустился в длинный рассказ о том, как всех его трех сестер похитили, прежде чем они достигли Евфрата. Еще он рассказал, как младшие дети спрятались с его матерью в полях, но сухую траву подожгли. Когда они пытались бежать, жандармы загнали детей в стоявшие неподалеку конюшни, где их поставили перед выбором – принять ислам или погибнуть.

Тейлирян умолял Гарегина остановиться. Усталое лицо Гарегина исказилось в болезненной гримасе. «Что, нервы не выдерживают?» Тейлирян ответил, что сам еле может совладать с переполняющими его историями и его сердце просто больше не вмещает. Левон Эфтян, пытаясь снять возникшее между двумя товарищами напряжение и перенаправить разговор в другое русло, проклял имя Талаата. Другие вторили ему. Однако это был именно тот бессмысленный показной гнев, который не выносил Тейлирян: люди наигранно ругали «кровавых турок», но ничего не делали, не предпринимали никаких действий. Едва сдерживая чувства, которые он был не в состоянии выразить, Тейлирян ощутил, как его накрывает черная волна. «Это была наша собственная вина», – пробормотал он. «Виноваты мы, а не Талаат, в том, что после резни в Адане поверили ему». Он сверлил Гарегина злым взглядом. Погонщик мулов ударил кулаком по столу, заорав: «Что это за армянин, если защищает Талаата!» – и в ярости покинул вечеринку.

Эта встреча расстроила Тейлиряна и оставила его в недоумении. Воспоминания о семье и их страданиях захлестнули его. Им овладела сильнейшая тревога. А если он оступится в компании этих глупцов и ненароком раскроет заговор против Талаата? Но как иначе? Он должен был придерживаться роли; продолжать общаться с этими бесполезными нытиками, притворяясь одним из них. Он постарается не участвовать в обсуждении трагедии, но эти разговоры были неизбежны. По мнению Тейлиряна, веселящиеся армяне сознательно уклонялись от своего долга перед погибшими, живя свою жизнь так, будто ничего не произошло. Но что-то произошло. И кто-то должен за это ответить. Когда-нибудь они увидят, на что способны люди с совестью.

Однажды днем Эфтян и Абелян без предупреждения зашли к Тейлиряну. «С завтрашнего дня ты будешь посещать вместе с нами уроки танцев», – сказал Эфтян, с удовлетворением потирая руки. Тейлирян не мог взять в толк. «Что за уроки танцев?» – «Европейских, – ответил Эфтян, схватив Абеляна и сделав круг по комнате. – Вот так…»

Тейлирян, живший в своем мире теней, где танцы были немыслимы, ответил: «Вы с ума сошли? Нашли время для танцев!»

Эфтян не задумываясь ответил: «Сейчас самое время, предвесеннее. Время танцев и влюбленности». Вмешался Абелян: «Ты не сможешь выучить немецкий, только получая уроки. До сих пор дальше was ist das ты не продвинулся…» И снова Эфтян: «Больше месяца ты здесь!»

«Я не танцую», – просто возразил Тейлирян.

«Как это не танцуешь? – снова заговорил Абелян. – Мы уже тебя записали и в этих тяжелых условиях уже заплатили деньги».

В танцевальном зале крепких и полных энергии молодых студентов поприветствовал учитель танцев профессор Фридрих. «Вдруг господин Фридрих испустил громкий гусиный крик, фортепиано загрохотало, танцующие с застывшими позами закружились в танце…» Тейлирян растерялся. Он знал только один вид танца, традиционный анатолийский хоровод во время свадеб и крещений. Странные движения вокруг него только глубже погрузили его в уныние. Он начал воображать, как они танцевали в Эрзинджане, в те дни, когда все были счастливы, когда все… Едва он сделал несколько кругов, как вдруг у него потемнело в глазах, голова закружилась, и он рухнул на танцпол.

В тот день этот случай спас молодого Согомона от урока танцев. Он также напомнил, что его припадки никуда не делись. Что, если в час икс он не сможет выполнить задачу? Что, если все его усилия приведут к колоссальному провалу? Болезнь проявлялась не так серьезно, как в Ереване, но тем не менее по-прежнему оставалась с ним. На следующий день он не мог сосредоточиться на уроке немецкого с Лолой. Полгода спустя госпожа учительница будет свидетельствовать, что ее ученик был чем-то «поглощен».

В первые дни 1921 года Тейлирян, несмотря на шаткое здоровье, возобновил слежку. Работа была утомительной и мучительной одновременно, поскольку зимняя погода становилась все суровей. Однажды, стоя на своем посту со слипающимися от усталости глазами, Тейлирян понял, что видит, как приближаются двое мужчин, показавшиеся ему знакомыми. То были доктора Шакир и Назым, печально известные руководители «Специальной организации». Они вошли в дом 47 по Уландштрассе. Через пятнадцать минут Шакир вышел на улицу, и Тейлирян последовал за ним, оставив другого человека наблюдать за Назымом.

Борясь с берлинским холодом, Тейлирян следовал за Шакиром квартал за кварталом, в то время как бывший глава «Специальной организации» не сбавлял свой лихорадочный темп и шел, по словам Тейлиряна, «как угорелый». Покинув район, они обогнули раскинувшийся по центру старого Берлина парк Тиргартен. Спешно следуя за ним уже более получаса, Тейлирян задавался вопросом, почему Шакир не взял машину. Подозревал ли он, что за ним следят?

Шакир пересек Тиргартен из конца в конец и оказался у старого британского посольства на Вильгельмштрассе. Бывший лидер «Специальной организации» вошел в здание. Не имея пропуска, чтоб войти вслед за ним, Тейлирян ждал снаружи, топчась на месте и дыша на замерзшие руки, голова раскалывалась от усталости. Внезапно доктор появился между колоннами переднего портика и помчался вниз по ступенькам. Он немедленно возобновил свой бешеный шаг. Тейлирян сделал несколько шагов в ту же сторону, но затем почувствовал странные ощущения, которые всегда предшествовали обморокам. Он замедлил шаг, замер, в глазах потемнело. В секунду, когда Тейлирян рухнул на тротуар, Шакир растворился в толпе. Тейлирян очнулся, окруженный любопытными зеваками, глазевшими на него сверху. Превозмогая слабость в ногах, Тейлирян поднялся и понял, что Шакир исчез. Но, возможно, он обнаружил новый фрагмент головоломки. Зачем Шакир посещал британцев? Отряхнувшись, Тейлирян протиснулся сквозь толпу и поплелся назад в свою комнату. На следующий день Ваза отвел его к врачу.

К концу января нервы Тейлиряна совсем расшатались, его охватило разочарование. Пришло время действовать! Чего они ждут? Он явно терял силы и время. Если даже не получилось выследить Талаата, то, по крайней мере, он мог напасть на двух других массовых убийц, Шакира и Назыма. Тейлирян подстегивал своих сообщников. «Давайте просто убьем их. Они такие же злодеи, как Талаат». Шаан Натали не дал добро. Убить надо именно Талаата, потому что только его убийство может обеспечить широкое освещение суда в прессе и, благодаря суду, раскрыть миру глаза на преступления турок.

Приблизительно в то же время до Грапа дошли слухи, что вскоре в Риме состоится встреча бывших лидеров «Единения и Прогресса». Если это так, то Талаат будет вынужден покинуть свое убежище и сесть на поезд до Италии. Статья в итальянской фашистской газете подтвердила, что состоится съезд руководства младотурок в изгнании. Шаан Натали готовился отправиться в Рим, но у него возникли проблемы с оформлением документов. Он не успел на поезд, который должен был вовремя доставить его на встречу в Италии. Через два дня он наконец-то сел в поезд и обнаружил, что его попутчики в вагоне – турки, которые не подозревали, что этот человек, одетый на западный манер, понимает каждое их слово. Он рассудил, что кто-то придет на станцию проводить их до отхода поезда.

Рассказы Натали и Тейлиряна о том, что произошло на берлинской железнодорожной станции, не совсем совпадают, но сходятся в главном. Некто пришел на платформу, чтобы проводить отъезжающих (в одном из пассажиров Натали позже опознал Бедри-бея, печально известного бывшего начальника полиции Константинополя и соратника убитого Мкртчяна). Этот некто, «человек со станции», как называет его Натали, был плотного телосложения и с тростью в руке. Но что еще важнее – бросался в глаза его очевидно более высокий по сравнению с окружающими его людьми статус.

Тейлирян, который пришел проводить Натали, внимательно наблюдал за этим крупным мужчиной. Кто он? Может ли это быть тот, кого они ищут? Может ли это быть Талаат? С другой стороны, он был чисто выбрит; на лице не было знаменитых густых черных усов Талаата. Когда этот круглолицый мужчина приблизился к стоявшим на тротуаре «студентам», вся группа пришла в движение и выстроилась в ряд, как солдаты в почетном строю. Один из них поцеловал руку крупного мужчины и сказал: «Они уже внутри, мой паша…» Тот подошел к вагону и на прощание постучал тростью в окно Бедри-бея. Затем он вернулся к остальным, и все они отступили, когда поезд, отъезжая, медленно набирал ход. Группа двинулась к выходу, учтиво пропустив вперед человека, которого они называли «паша».

Подошли Азор и Айко. «Это что, он? Кто это?»

«К нему обращались „мой паша“».

«В эмиграции теперь каждая собака – паша».

Участники «Немезиса» проследовали за группой, отметив, что свита на несколько шагов отстала от своих вождей, крупного человека с тростью и еще одного, которого они назвали «мрачный тип». Тейлирян пытался осознать увиденное. Тот, кого назвали «пашой», был человеком плотным, мощного телосложения. Крупным торсом он походил на Талаата. Но лицом… Пытаясь собраться с мыслями, Тейлирян позволил своим товарищам пройти вперед. Путь проходил сквозь ставший уже знакомым Тиргартен, парк, который агенты не раз пересекали следуя за наблюдаемыми. Трое «студентов» низко поклонились начальникам, попрощались и двинулись дальше.

Крупный мужчина и «мрачный тип» остановились у солидного жилого дома по Харденбергштрассе, 4, и вошли внутрь. Азор и Айко незаметно приблизились к Тейлиряну.

«Мы уже бывали здесь. На этой улице!».

«Да».

Молодые армяне отступили в тень зеленого бульвара и больше часа наблюдали за зданием. Но ни один из подозреваемых больше не появился. Тейлирян был взволнован. Ничего подобного он не чувствовал со времен отступления из Эрзинджана. Был ли человек, проживающий по адресу Харденбергштрассе, 4, Талаат-пашой? Видимо, да! Но как можно выяснить наверняка? Как иностранец, Талаат должен был зарегистрироваться в полиции, но любой визит в полицейский участок для запроса навлечет подозрение на участников «Немезиса». Кроме того, велика ли вероятность, что Талаат живет в Берлине под своим настоящим именем? Один из агентов подбежал поближе, чтобы рассмотреть медную табличку на двери. На ней арабскими буквами было выведено имя Али Салих-бей.

На следующий день Ваза позвонил в дверь дома номер 4 по Харденбергштрассе и, представившись агентом швейцарской страховой компании, сказал, что ищет комнату для аренды. Скучающая хозяйка, обрадовавшись хоть какому-то общению, пригласила молодого армянина войти.

«Сколько комнат вам нужно?»

«Только одна».

Хозяйка ответила, что нынешний арендатор будет жить тут еще три месяца, а затем живо сообщила, что у нее арендуют апартаменты трое человек: торговец с красавицей-женой и еще один мужчина. Торговец был турецким дельцом по имени Али Салих-бей. Она пояснила, что сам Салих не подписывал договор аренды. О всех его делах позаботился секретарь турецкого посольства. Ваза улыбнулся. «Должно быть, он важный человек».

«О да. Он очень обеспечен. Но, возможно, вы сможете договориться с моим арендатором? У него много места».

Ваза возразил ей. «Бесполезно. Если у турка есть жена, он ни в коем случае не будет держать постояльца под своим кровом. Это претит их закону». Вазе не терпелось вернуться к своим соратникам, он поблагодарил болтливую хозяйку и ушел.

Когда Ваза принес новые сведения, Тейлирян приуныл. Новости казались соблазнительными, но неубедительными. Ни один торговец не арендовал бы себе квартиру через консульство. Так что если это действительно Талаат, крайне важно действовать быстро, чтоб он не успел сбежать. Но куда может сбежать Талаат? В другой город? Раз он не присоединился к остальным в Риме, значит, его присутствие необходимо здесь. Мысли роились в голове. Должно быть, Талаат что-то замышляет. Ему нужно оставаться в Берлине и осуществлять руководство. Всех, кто работал с ним, нельзя просто переместить с места на место. Но разве он не может переехать в другой дом? Может, особенно если почувствует, что что-то не так. Могли ли они вызвать его подозрения?

В своих мемуарах Тейлирян ясно заявляет, что был готов убить человека, живущего по адресу Харденбергштрассе, 4. Он был одержим, его мучили кошмары, в которых он бродил по земле, усеянной телами, или видел мать с ее головой в руках. Ему мерещились армии мертвецов под предводительством уже покойных знаменитых армянских героев, таких как Мурад Себастаци, погибший в Баку в 1918 году, – легендарный дашнакский борец, вместе с которым Тейлирян воевал на Кавказе и в Западной Армении.

По утрам Тейлирян рано просыпался и шел следить за домом на Харденбергштрассе. Он следовал по пятам за крупным мужчиной, когда тот шел из одного дома в другой, с одной встречи на другую. Вскоре Тейлиряну стало ясно, что «Салих» придерживался постоянного графика, выходя из дома ежедневно между десятью и одиннадцатью утра. Тейлирян изучал фотографии Талаата, которые Армен Гаро передал ему в Бостоне. Он всматривался в них, пока у него не начинала болеть голова.

В порыве раздражения Тейлирян соскреб с портрета Талаата его четко очерченные усы. Без усов образ совершенно изменился. Это был тот самый человек, которого они видели на вокзале. Это был тот человек, за которым следил Тейлирян. Это был Талаат-паша. Однако, когда он предъявил фотографию товарищам, они остались при своем мнении. Это еще не доказательство, а убить невинного было бы бесчеловечно. «Промедлив, мы можем потерять его, но будет еще хуже, если мы ошибемся».

Как было сказано выше, Тейлирян и его команда не подозревали, что британская разведка точно знала, где живет Талаат-паша. Полтора года назад, в сентябре 1919 года, Обри Герберт, бывший дипломат (соответственно, связанный с разведывательными операциями), получил от Талаата письмо. Талаат знал Герберта со времен, когда тот был членом британской делегации в довоенном Константинополе, они подружились во время обязательных к посещению светских приемов. После войны, кода Талаат захотел передать сообщение политическим деятелям Великобритании, он вспомнил о Герберте как о человеке, которому он мог доверять. В письме от сентября 1919 года (написанном на французском) Талаат просил о возможности встретиться с Гербертом, чтобы он мог объяснить позицию Турции по отношению к Великобритании, добавив, что он также хотел бы прояснить любые вопросы о предполагаемых преступлениях против армян.

Обри Найджел Генри Молинье Герберт (1880–1923), второй сын Генри Герберта, четвертого графа Карнарвона («вторые сыновья» британской аристократии традиционно были источником кадров для заграничной службы), родился в рубашке. Семейным поместьем Гербертов был поразительный замок Хайклер (ныне известный как место действия популярного сериала «Аббатство Даунтон»). Образование он получил в Итоне. Его единокровный брат Джордж Герберт стал одним из первооткрывателей гробницы Тутанхамона. Обри Герберт был тестем писателя-романиста Ивлина Во. Герберт обладал всеми необходимыми для человека из британского правящего класса чертами.

К тому же, Герберт принадлежал к небольшой группе людей, которые считали себя ориенталистами, людьми, свободно владеющими турецким языком и испытывающими большую любовь и любопытство ко всему, что связано с Ближним Востоком. Поскольку Британия все больше и больше вовлекалась в события на Ближнем Востоке, сначала в Египте, потом в Персии, а затем в Месопотамии и Палестине, эти специалисты (самым известным из которых был Т. Э. Лоуренс) с их обширными, хотя и не систематическими, знаниями обо всем арабском и «восточном» стали незаменимыми участниками британской внешней политики. Им нравилась экзотика, и они с трепетным восторгом изучали мусульманское общество и земли.

После войны, когда в Италии и Германии стал набирать силы фашизм, а в России добились успеха большевики, ситуация на политической арене Европы стала чрезвычайно динамичной. Скотланд-Ярд был поглощен отслеживанием и отчетами о многочисленных политических фракциях, борющихся за власть в Европе, на Ближнем Востоке и в Индии. Возможно, Обри Герберт не был шпионом как таковым, но он нередко находился в гуще событий и пользовался доверием у занимавших самые высокие посты. Герберт проявил себя в Первой мировой войне, ведя переговоры о перемирии в Галлиполи и пытаясь добиться освобождения британских заключенных в Эль-Куте. У него были прочные связи с рядом важных игроков на Ближнем Востоке начала двадцатого века, в частности, с Гертрудой Белл (которая в 1921 году приложила руку к созданию государства Ирак), Марком Сайксом (который вел переговоры по соглашению Сайкса-Пико) и Т. Э. Лоуренсом. Хотя историки почти не уделяют внимания Герберту, он был ключевой закулисной фигурой во время приобретения Британией ближневосточных нефтяных месторождений.

В 1919 году, когда Герберт получил письмо от Талаата, война только год как закончилась. Между Великобританией и Турцией все еще сохранялась сильная напряженность. Мало того, что бывший министр внутренних дел был раньше главой государства-противника; он еще и скрывался от правосудия. В своем письме Талаат предлагал Герберту встретиться с ним в любой «нейтральной стране по его выбору». Талаат хотел получить возможность убедить Герберта, что «хорошие отношения между Британией и Турцией необходимы для благополучия обоих народов» и что «он не несет ответственности за резню армян. Он готов и постарается это доказать».

Колеблясь, как лучше ответить, Герберт обратился к старому другу, которого он описал в своих мемуарах как «человека выдающегося, который славился своим безупречным нравственным чутьем». Этим человеком был виконт Сесил-Челвудский (лорд Эдгар Элджернон Роберт Гаскойн-Сесил), удостоенный в 1937 году Нобелевской премии мира за свой вклад в качестве основателя и сторонника Лиги Наций. (Сесил также поддержал издание «Синей книги» Брайса о Геноциде армян.) По словам Герберта, прочитав письмо, виконт вскочил на ноги «словно ужаленный».

«Зачем вы хотите меня в это втянуть? Переписываться с врагом незаконно!» Раздосадованный Герберт написал Талаату ответ: «Был очень рад услышать, что не вы несете ответственность за резню армян, но… я не думаю, что в нынешних условиях наша встреча будет целесообразной». Но дело на этом не закончилось. Слухи о письме Талаата дошли до сэра Бэзила Томсона в Скотленд-Ярде (и в Директорате военной разведки), человека, который координировал всю разведку во время войны. Томсон решил, что встреча Обри Герберта и Талаата принесет большую пользу. Скотленд-Ярд и Директорат продолжали следить за бывшим великим визирем. Секретные служебные записки от октября 1920 года подтверждают, что британская разведка знала, где живет Талаат, даже если этого не знали армяне. Британцы также знали, что Талаат развернул весьма активную деятельность, встречаясь с другими членами правительства младотурков в Берлине и Риме.

18 февраля 1921 года Бэзил Томсон предложил Герберту встретиться с Талаатом в Германии. Хотя Согомон Тейлирян не мог знать об этом в тот морозный день, когда он прошел пол-Берлина, неотступно преследуя доктора Шакира, именно визит Шакира в британское посольство означал возобновление контактов между Талаатом и британцами. Вот почему Талаат не появился в Риме. Ему нужно было встретиться в Германии с Гербертом. По этой же причине спустя несколько дней он выпал из поля зрения.

Обри Герберт покинул вокзал Виктория в Лондоне днем в пятницу, 25 февраля 1921 года, сел на паром из Дувра в Кале, затем пересел на поезд, прибыв в Кельн рано утром следующего дня. Вечером 26-го Герберт прибыл в Хамм, небольшой городок примерно в четырех часах езды от Берлина, который он описывает как «жалкое индустриальное поселение, в котором, казалось, жили люди, обреченные на самоубийство». Герберт зарегистрировался в отеле, Талаат присоединился к нему около девяти вечера. Чтобы сохранить секретность, они заказали ужин прямо в номер Талаата. По словам Герберта, Талаат похудел, его черные волосы тронула седина. «Его глаза горели очень ярко, когда он говорил, – сверкали, как глаза дикого зверя в сумерках». Герберт, оценив одежду Талаата, заключил, что тот «явно бедствовал». Чтобы выбраться из Хамма, который Герберт счел убогим и лишенным надлежащих удобств, он предложил совершить короткую поездку на поезде в Дюссельдорф, где они могли бы побеседовать в более цивилизованной обстановке. Два дня, которые они провели вместе, Талаат излагал свою позицию, а Герберт терпеливо слушал.

Возможно, Талаат считал, что британцам понравится любой план, который поможет досадить большевикам, поэтому он сообщил Герберту, что они с Энвером планируют разжечь исламскую революцию против русских в мусульманских советских республиках. Описывая «шесть красных республик» (мусульманские республики коммунистической России), Талаат отметил: «Они красные, но не по-настоящему», – другими словами, эти бывшие ханства были бы готовы отделиться от своих советских хозяев, если им представится такая возможность. Талаат угрожал (со слов Герберта): «Турция находится в состоянии войны с Англией, и мы занимаемся пропагандой по всему Востоку, подстрекаем даже Индию, хотя и не очень эффективно. Турция, по сути, вербует как можно больше людей работать против Великобритании, использует любые меры давления».

Эта угроза прозвучала вскоре после того, как Талаат сам же заявил о большой привязанности к Британии: «До войны я надеялся, что Англия станет ее [Турции] учителем». В следующую секунду Талаат уже рассказывал, как Турция будет сражаться с Британией до последнего человека: «Наша география – наша крепость, очень мощная крепость. Наши горы – самая главная наша сила. Вы не сможете преследовать нас в горах Азии; а дальше, вплоть до Центральной Азии, лежат шесть республик, где живут люди нашей крови, если не братья, то кузены, объединенные теперь узами несчастья».

Выслушав его, Герберт заверил Талаата, что он доставит сообщение своему начальству в Англии. Дипломат также задал Талаату на удивление пророческий вопрос: «Вы не боитесь, что вас убьют?» Талаат ответил, что никогда не задумывался об этом. Почему кто-либо должен его настолько невзлюбить? «Я сказал ему, – продолжает Герберт – что армяне вполне могут желать мести… Он отмахнулся». Герберт задавал Талаату вопрос о возможном убийстве не впервые. Много лет назад в Константинополе он спрашивал его примерно о том же. По словам Герберта, тогда Талаат ответил: «Жизнь и так столь тяжела, что если еще пришлось бы страшиться смерти, она бы стала непосильным бременем». Герберт вернулся в Скотленд-Ярд, написал свой отчет, а затем на следующий день встретился с Бэзилом Томсоном. Что произошло дальше, неясно. Мим Кемаль Оке (известный турецкий отрицатель Геноцида армян) утверждает:

Талаат-паша также осмелился пригрозить, что если Англия не подпишет выгодный для Турции мирный договор, он настроит против нее пантюркистские и панисламистские движения. Этот смелый шаг Талаат-паши крайне встревожил британцев. Чтобы оценить ситуацию, их разведка установила контакт со своим агентом в Советском Союзе. Планы Талаат-паши встревожили русских чиновников столь же сильно, как и британцев. Обе разведки работали сообща и вместе подписали смертный приговор Талаат-паше. Информацию о его внешних данных и местонахождении передали агентам в Германии. Однако было решено, что приговор в исполнение приведут армянские революционеры.

Другими словами, Оке считает, что британская разведка задавалась вопросом: «Зачем возиться с убийством Талаата, если эту работу готовы сделать армяне»?

Любопытна запись в дневнике Обри Герберта:

Пятница, 4 марта 1921 года. Приехал в Лондон во вторник, писал отчет с вечера и в среду утром, вчера отправил. Сегодня пошел к сэру Бэзилу Томсону сообщить, что, как мне кажется, отчет лучше направить лорду Керзону. Мне показалось, что гораздо лучше встретить неприятности на полпути. Вчера вечером обедал с Аланом Липером. Я видел, что он что-то знает. Любопытный парень: яркий, но тепла от него никакого, умный, но без души, а в сердце – австралийский акцент. Бэзил Томсон полностью согласился со мной. Он также, казалось, довольно свободно, сам по себе, выдал это, но сказал, что собирался написать мне и спросить, не может ли он сделать то, что я предложил.

Существуют неопровержимые доказательства того, что британцы обсуждали убийство турецких лидеров еще в 1919 году. В телеграмме от 12 августа того года, посланную американским послом в Великобритании Джоном У. Дэвисом государственному секретарю Роберту Лансингу, в частности, говорится: «Я также встретился с генералом Бриджесом, который только что вернулся с места боевых действий. Он говорит, что по его совету британское правительство предложило или предложит 35 000 фунтов стерлингов за голову Энвер-паши, лидера младотурок и растущего панисламского движения, который сейчас находится в Малой Азии. Он, как и Керзон, предвидит беспорядки после вывода британских войск. Он небрежно добавил, что „надо, чтобы мы сделали работу, а вы за нее заплатили“».

Учитывая навязчивый страх британцев, что мусульмане, проживающие на арабских территориях, а также в Персии и Индии, устроят революцию, угрозы Талаата, по словам Герберта, в Скотленд-Ярде восприняли весьма серьезно. Талаат, похоже, не понимал, что хоть британцы и могли приветствовать любые заговоры против русских, исламская революция оставалась самым большим их страхом. В этой части света у Британии были три ценнейших владения: арабские подмандатные территории с их богатыми запасами нефти; Суэцкий канал, жизненно важная артерия, соединяющая с Индией; и, собственно, сама Индия. Поскольку каждое из этих мест было либо населено миллионами мусульман, либо окружено мусульманскими территориями, они были особенно уязвимы в случае исламского восстания. Фактически, имея под своим командованием Индию, Египет и Месопотамию, Георг V правил большим количеством мусульман, чем любой другой монарх в мире. Если бы исламская революция вспыхнула в Советской России, опасность, что этот огонь перекинется и разожжет восстание в британских владениях, была бы очень велика. Идеи пантюркизма захватывали умы турецких националистов. Но для британцев это был потенциальный кошмар.

Известно, что по возвращении в Англию (вероятно, в понедельник, 28 февраля) Герберт докладывал Бэзилу Томсону. Более того, британская разведка определила точное местонахождение Талаата за два месяца до прибытия Тейлиряна в Берлин. Адрес «дом 4 по Харденбергштрассе» открыто упоминается в сводках. И хотя нет никаких сомнений в том, что Тейлирян и его команда выследили Талаата в Берлине, они не могли предоставить неопровержимые доказательства, что Али Салих-бей и Талаат-паша – действительно одно лицо. Охваченные гамлетовскими сомнениями, армянские заговорщики искали какие-то конкретные подтверждения, что человек, проживающий по адресу Харденбергштрассе, 4, – действительно бывший руководитель Турции. По-видимому, они получили необходимые им доказательства.

За несколько дней до убийства Тейлирян и его друзья получили зашифрованную телеграмму из Женевы, подтверждающую, что проживающий по этому адресу – тот, кого они ищут. Возможно ли, что это британская разведка дала наводку дашнакам? Скотланд-Ярду ничего не стоило сообщить руководству АРФД в Женеве, где живет Талаат. Затем из Женевы могли связаться с Натали, и никакой связи с британцами не удалось бы проследить.

Совпадение ли, что Тейлирян переехал на Харденбергштрассе всего несколько дней спустя после встречи Герберта с Талаатом? Интересно также и то, о чем Герберт не говорит. Герберт скрупулезно вел дневник каждый день, но в день убийства Талаата никаких записей нет. По его словам, в тот день у него было пищевое отравление, и он не мог писать. На следующий день после убийства он будто небрежно сообщает: «Сегодня утром из газет я узнал об убийстве Талаата». Если учесть, что Герберт провел целых два дня с человеком всего за три недели до его смерти, эта запись выглядит любопытно. Он написал отчет о той встрече. Он обсуждал Талаата со своим начальством. Но когда Талаата убили, он узнает об этом только из газет? Неужели никто не позвонил ему или не передал записку? Герберт продолжает запись: «Мне очень жаль. Я думаю, что он играл большую роль в установлении мира». Следующие слова зачеркнуты и снова запись: «Возможно, он был преступником, возможно, не был. Я не могу этого с уверенностью утверждать, но он был человеком крайне необычным и необыкновенно притягательным».

Обри Герберту поручали очень деликатные задания до самой его смерти в 1923 году. В 1922 году, через несколько недель после резни в Смирне, его попросили выступить в качестве посредника между Черчиллем и Мустафой Кемалем. А. Дж. Сильвестр, личный секретарь премьер-министра, сообщил Ллойду Джорджу в записке от 26 сентября 1922 года: «Господин Черчилль считает, что предложение о том, чтобы Обри Герберт встретился с Кемалем, чрезвычайно важно. Трудность в этом случае заключается в том, что Обри Герберт почти слеп и, насколько я знаю, практически не участвует в этой работе».

В Константинополе британский посол умолял Герберта держаться подальше от Кемаля. Британцы обещали французам, что не будут иметь дела с Кемалем за их спиной. На самом деле французы уже тайно работали с Кемалем. Герберт так и не добрался до Анкары и умер год спустя, через полтора года после убийства Талаата. Возможно, он не был отъявленным шпионом. Но Герберт послужил прообразом для вымышленного персонажа Сэнди Арбетнота в бестселлере Джона Бьюкена «Гринмантл», опубликованном в 1916 году. Один из героев книги говорит об Арбетноте так: «Я знаю этого парня – Гарри раньше привозил его на рыбалку – высокий, с худым лицом, высокими скулами и парой карих глаз как у хорошенькой девушки. Я знаю и его послужной список. Он пересек Йемен, что не делал ни один белый человек до него. Арабы пропустили его, потому что они сочли его совершенно безумным, утверждая, что рука Аллаха достаточно тяжела для него и без их вмешательства. Он кровный брат всем мыслимым албанским разбойникам. Еще он принимал участие в турецкой политике и приобрел сильную репутацию».

Нетрудно понять, почему британские власти решили работать исключительно с Кемалем. Если Талаат и Энвер были бы устранены (как это и произошло), генерал Кемаль остался бы единственным человеком, с которым Британии пришлось бы вести переговоры. Хотя Талаат и не был больше у власти в Турции, он решительно намеревался вернуться к ней после прекращения боевых действий на родине. Талаат считал себя первым в очереди на «трон» послевоенной Турции. С его точки зрения, энергичный Мустафа Кемаль был лишь генералом, не более того. Талаат мог справиться и с Энвер-пашой, и с Кемалем. Это подталкивало двух руководителей к неизбежному столкновению – что было очевидно любому, кто внимательно следил за послевоенной Турцией.

В начале марта 1921 года Кемаль строил большие планы относительно будущей Турецкой республики. Последнее, чего он желал, – чтобы у него на пороге объявился Талаат с претензиями на власть. (Спустя десятилетия после смерти Талаата Кемаль или же те, кто был заинтересован в увековечивании мифов, окружающих основателей младотурок, утверждали, что Талаата и Кемаля связывала крепкая дружба и взаимное уважение. Однако никаких доказательств таких отношений нет.) Ситуация еще больше усложнялась тем, что именно в то время британцы закрепились в Месопотамии, обширном регионе, обретенном во время войны вместе с другими арабскими территориями. Хотя британские власти, особенно лорд Керзон, постоянно отрицали это, было хорошо известно, что под песками Ближнего Востока скрываются ценные запасы нефти. Только один человек имел в своем распоряжении армии и стратегические знания, чтобы воспрепятствовать великим планам Британии на Ближнем Востоке. Этим человеком был генерал Мустафа Кемаль.

Кемаль показал себя стойким и опытным противником. Вполне естественно, что британцы хотели если не устранить, то умаслить этого блестящего, но доставляющего столько хлопот молодого генерала. Содействие новому руководителю в решении внутренних турецких проблем могло бы сгладить возможные трения британцев на арабо-турецкой границе (примерно там, где находится Мосул). Ослабление или устранение Талаата и Энвера только обрадовало бы Кемаля. Британцы же стремились получить нефтяные концессии. Ergo, quid pro quo[92].

Кемаль тоже вел себя чрезвычайно осторожно. Великие державы научились искусно устраивать проблемы для правительств, которые работали не в их интересах, и добиваться их смещения. Кемаль был прекрасно осведомлен о возможностях Соединенных Штатов при вмешательстве в дела Филиппин и Мексики, не говоря уже о махинациях Британии в Египте, Хиджазе[93] и Месопотамии. Укрепив границы своего государства, новый глава Турции старался избегать конфронтации с Западом. Сочетание смелости с осторожностью стало фирменной чертой Мустафы Кемаля на протяжении всей его карьеры. (Ататюрк так боялся покушений, что десятилетиями после своего восхождения к власти в Турции держался вдали от Константинополя-Стамбула. По-настоящему он вернулся в имперскую столицу лишь к концу жизни, когда он был уже при смерти.)

Британцы понимали Кемаля. Кемаль понимал британцев. Хотя, вероятно, между ними никогда не было прямой линии связи, интересно, что Кемаль не развязал партизанскую войну против британской оккупации арабских земель. Несмотря на глубокую антипатию, которую арабы испытывали к туркам, такая возможность сохранялась. Кемаль тщательно выбирал, в каких битвах сражаться, за столом переговоров использовал Чанакский кризис[94] как козырь, но понимал, что борьба за Мосул поставит на карту слишком многое. Блестящий прагматик, Кемаль Ататюрк знал и сколь сильно можно надавить на британцев, и когда следует им уступить. Последний интригующий фрагмент этой головоломки: создание британцами Королевства Ирак состоялось 16 марта 1921 года, на следующий день после убийства Талаата. Как мы уже знаем, в ближний круг друзей Обри Герберта входили Гертруда Белл, Марк Сайкс и Т. Э. Лоуренс – все они были глубоко вовлечены в британскую интервенцию на Ближнем Востоке.

Что касается армянской составляющей заговора с целью убийства Талаата, ситуация там тоже была непростой. АРФД была боевой националистической организацией, и возмездие находилось у них в списке приоритетов, но больше всего дашнаков в 1920–1921 годах беспокоило само выживание армянского народа. По этой причине более холодные головы, чем Гаро, Натали и Тейлирян, твердо настаивали на установлении личности своей мишени и сохранении абсолютной секретности. Было бы колоссальной ошибкой, если бы мстители каким-то образом сорвали переговоры в Париже или как-то настроили против себя союзников, утратив их поддержку. Именно по всем вышеприведенным причинам интересно, что как раз в это время Герберт встречался с Талаатом в Германии. Через несколько дней после этой встречи некто решил судьбу Талаата, подтвердив его местонахождение команде «Немезиса». Несколько дней спустя Талаат был мертв.

По версии дашнаков, в первых числах марта из Женевы пришла зашифрованная телеграмма, в которой сообщалось: «Талаата в начале месяца видели в Женеве перед британским консульством». Письмо было проштемпелевано десятью днями ранее. Хронология не совсем сходилась, но участники операции «Немезис» тем не менее сочли, что все еще возможно, что Талаат был тем самым человеком, живущим на Харденбергштрассе, и решили переместить Тейлиряна как можно ближе к будущей жертве. Это облегчит наблюдение и уменьшит риск обнаружения.

В течение двух часов после получения коммюнике Азор нашел комнату в доме номер 37 напротив дома 4 по Харденбергштрассе. (Нумерация старых берлинских улиц часто идет сначала вверх по одной стороне улицы, а затем вниз по другой.) Окно второго этажа выходило на улицу, откуда открывался четкий вид на фасад дома номер 4. Комната должна была освободиться через три дня. Тейлирян мог в нее переехать 5 марта.

На следующий день Абелян, не подозревая о готовящемся убийстве, вернулся из консульства и принес дурные новости с армяно-турецкого фронта: крошечная республика вот-вот будет захвачена. Несмотря на оккупацию Красной армией, ситуация на Кавказе была крайне нестабильной. Тейлирян был слишком поглощен Талаатом, чтобы расстроиться из-за этой новости, и сообщил Абеляну, что скоро переедет в новую квартиру на Харденбергштрассе. Он попросил Абеляна объяснить хозяйке квартиры, что врач настойчиво рекомендовал ему искать квартиру с электрическим освещением. Тусклый газовый свет якобы отрицательно влиял на его нервное состояние. Тейлирян умолял Абеляна поговорить с хозяйкой вместо него, потому что его немецкий был все еще очень плох. Следующим вечером, когда Абеляна не было рядом, пришел Азор и помог Тейлиряну с переездом.

Госпожа Дитман, хозяйка новой квартиры на Харденбергштрассе, 37, была молодой вдовой. С помощью служанки она вела безупречное хозяйство, и упорядоченная жизнь в ее квартире протекала тихо и мирно. Как и в большинстве сдаваемых в аренду комнат того времени, меблировку комнаты Тейлиряна составляли комод, небольшой письменный стол со стулом, кресло и кровать. Вход с улицы вел через ворота, затем через двор к двери, за которой открывался лестничный пролет. Сама комната была просторной и светлой, с большим окном, занавешенным шторами.

Оставшись в комнате один, Тейлирян заметил щелку между занавесками. Он заглянул в нее. Под окном проходил неширокий проспект, рассеченный разделительной полосой в виде клумбы, напоминавшей цветочную вышивку. Проезжая часть была плотно забита автомобилями, транспортный поток протекал между важными правительственными зданиями и учреждениями всего в нескольких кварталах отсюда. Студенты, служащие и торговцы образовывали постоянную реку людей под окном. Многие курили или перекусывали на ходу. Напротив стоял дом «Али Салих-бея». Сердцебиение Тейлиряна участилось. Всего двадцать пять метров отделяли его от чудовища.

Тейлирян не мог удержаться от постоянного бдения. Окна на втором этаже так и оставались освещенными в течение нескольких часов, но за ними он не замечал ни малейшего движения. Среди ночи он проснулся и обнаружил, что все еще сидит на своем посту. Теперь квартира напротив была окутана тьмой. Усталый Тейлирян встал и наконец лег в постель. Когда рассвело, он вскочил с кровати и снова устроился у окна. На случай, если госпожа Дитман случайно войдет, он раскрыл на столе учебник немецкого языка.

Команда была наготове. Натали и Тейлирян отправились на долгую прогулку, чтобы еще раз в точности проконтролировать, как именно произойдет убийство. Натали вновь подчеркнул, что после выстрела Тейлирян должен остаться у тела и позволить себя арестовать. Когда они стояли перед домом госпожи Дитман, окна дома 4 по Харденбергштрассе были озарены светом. Скрытый в тени Натали передал Тейлиряну пистолет Люгера, сказав: «Испытан и готов к стрельбе».

На следующее утро служанка госпожи Дитман принесла в комнату чай, хлеб и сыр. Тейлирян не притронулся к еде, пристально наблюдая в бинокль, который дал ему Натали, за зданием напротив. Подобно восседающему на вершине орлу, Тейлирян зорко высматривал свою добычу.

Часы еще не пробили девять, когда входная дверь дома 4 по Харденбергштрассе распахнулась и по ступенькам крыльца, сжимая в руках пачку бумаг, сбежал Али Салих-бей. Тяжелая фигура застыла на тротуаре, потом он огляделся и зашагал налево.

Исходя из предыдущих наблюдений, Тейлирян понял, что это не было его привычной схемой поведения. Осушив стакан коньяка, он схватил пистолет и помчался по лестнице вниз. Когда он взялся за щеколду калитки, ведущей на улицу, то обнаружил, что та замерзла. Тейлирян не мог выбраться из двора. Тейлирян в своих мемуарах утверждает: «Потеряв голову, я начал с силой ломиться в дверь. Побежал за горничной. Подошла горничная, но дверь не открывалась…». К тому времени, как щеколду удалось снять, и Тейлирян бросился в сторону Тиргартена, Талаата уже простыл и след.

Тейлирян боялся худшего – что Талаата предупредили о заговоре, и он выскользнул у них из рук. В панике он ринулся к наблюдательному пункту у табачной лавки Джемаля Азми. По пути он заметил, что полиции на улице больше обычного. Или это его рассудок играл с ним злую шутку? Почему Талаат нарушил свой обычный режим и вышел рано утром? Его предупредили, что за ним следят? Люди у табачной лавки сказали, что ничего не видели. Вернувшись домой, Тейлирян застал слесаря, ремонтирующего калитку.

На следующее утро Тейлирян позвонил Натали и дрожащим голосом стал настаивать на встрече. Натали поспешил к Тейлиряну, который, нервничая, рассказал, как сломанный замок помешал ему настичь Талаата, и что он подозревает, что Талаат вовсе покинул город. Натали заверил своего протеже: нет никаких оснований полагать, что Талаат что-то подозревает, произошедшее – только к лучшему. Натали попенял Тейлиряну, что Согомон оставил в своей комнате кучу улик, указывающих на крупный заговор. Лучше все убрать, потому что когда дело будет сделано, времени замести следы уже не останется. Натали налил Тейлиряну коньяку и произнес тост за «нашу священную миссию». Уходя, он забрал с собой бинокль, а также стопку писем и блокнотов.

На следующее утро Тейлирян с затуманенным взором снова занял место за столом у окна и принялся разглядывать дом Талаата через узкую щель между шторами. Под окном все шло своим чередом, в этот ранний час люди на улице спешили на работу. В комнату зашла служанка, а вслед за ней госпожа Дитман. Она старалась казаться более молодой и привлекательной и быстро тараторила. Тейлирян заволновался. Его поймали за шпионажем? Он попытался вслушаться. О чем она говорит? Что-то о воротах, о щеколде. Ах, она извинялась за сломанный замок! Он с облегчением горячо поблагодарил ее. Наступило неловкое молчание, и молодая вдова смущенно удалилась. Тейлирян оглядел комнату. Она была пуста; никаких следов его настоящего дела не осталось.

К полудню Талаат все еще не появился. Дом номер 4 по Харденбергштрассе казался пустым. Возвращался ли Талаат вообще? В дверь опять постучали. Посыльный принес ему записку от соотечественников. Полученная из Парижа шифровка снова подтверждала, что Талаат живет по адресу Харденбергштрассе, 4 под именем Али Салих-бей. Тейлирян почувствовал дурноту. Все указывало на то, что здание через дорогу опустело. С Натали они условились созваниваться ежедневно. Таким образом он подавал своему руководителю сигнал. В день, когда Натали не получит звонка, будет ясно, что Тейлирян взялся за дело, и пора покидать Берлин.

Бесплодный день сменила еще одна нескончаемая ночь. За занавесками дома напротив зажглась лампа. Затем погасла. Больше ничего. На следующий день Тейлирян бодрствовал до одиннадцати вечера, но никого не увидел. Теперь он был уверен, что Талаат сбежал. Прошла еще одна ночь. У Тейлиряна началась лихорадка. Его мучили кошмары. Мыслями он вновь и вновь возвращался к замку на калитке. Почему это произошло? Судьба? Что он вообще делает? Талаат ускользнул, он потерпел неудачу. Без мыслей о Талаате смысл терялся, стены будто обступали его, комната превращалась в темницу.

Воспоминания о матери постоянно преследовали его. Во сне они вместе ходили в церковь, вместе ели хлеб с медом. Тейлирян писал: «Мама, как слепая, ощупывает мое лицо, плечи, руки». Во сне солнце прорывалось сквозь тучи, и мать убегала от него. «Было утро. Я не смог успокоить свои возбужденные нервы и заплакал, как ребенок…» Постоянное бдение и напряжение сказывались на и так не слишком здоровом человеке. Каждый день на рассвете он умывался холодной водой у туалетного столика, одевался и возобновлял дежурство у окна.

В какой-то момент за несколько дней до убийства к дому 4 по Харденбергштрассе подъехал автомобиль и из него в сопровождении красивой женщины вышел человек, которого заговорщики прозвали «мрачным типом». Они вошли в здание. У Тейлиряна не было никаких сомнений, что этой женщиной была Хайрие Бафрали, жена Талаата. Значит, Талаат все еще здесь. Два часа спустя совершенно изнуренный Тейлирян позволил себе позвонить в отель, где жили остальные. Ему сообщили, что из Америки по авиапочте пришло зашифрованное письмо. «Товарищи, повторяя сведения из Константинополя, просят всеми возможными способами завершить дело Талаата». Заговорщики расценили ее как указание на завершение операции: убить Талаата.

Утром 13 марта женщина, которую Тейлирян опознал как жену Талаата, вышла из дома и пошла по улице. Тридцать лет спустя он написал в своей автобиографии: «Еще в Константинополе я знал, что она женщина не без способностей и интересуется политикой. Она принимала участие в делах мужа. <..> Говорили, что она даже имела большое влияние на своего супруга». Поэтому он решил покинуть свой пост и следовать за ней по пути в Тиргартен, где она направилась к фонтану. Тейлирян наблюдал издалека. Все казалось нереальным. Тейлиряна поразила ее красота, и это впечатление никак не сочеталось с фактом, что «с ее ведома и по приказу ее мужа в пустынях были осуждены на голодную смерть и зачахли в гаремах десятки тысяч таких, как она».

Утром 15 марта, когда Тейлирян как раз допивал чай, Талаат вышел на балкон напротив. Чудовище все еще было здесь. «Словно под тяжестью каких-то мыслей, [Талаат] опустил голову». Тейлирян размышлял: «По-видимому, жизнь его была нелегкой после совершенного неописуемого преступления». Бывший министр проскользнул обратно в свои апартаменты. Поскольку было уже больше десяти утра, Тейлирян знал, что Талаат скоро выйдет из здания и отправится на прогулку в сторону Уландштрассе. Как и следовало ожидать, Талаат, опрятно одетый в полосатую рубашку, костюм и пальто, но без шляпы, появился в дверях и спустился на улицу. Тейлирян взял пистолет, проверил его, сунул в карман и бросился вниз по лестнице. Хозяйка квартиры позже заметит, что Тейлирян покинул здание около одиннадцати утра.

Двигаясь по тротуару по противоположной стороне улицы, Тейлирян видел, что Талаат идет своим обычным маршрутом на юго-восток. Настал момент истины. Перед тем, как нажать на курок, Тейлиряну было необходимо как следует всмотреться в лицо Талаата, чтобы совершенно точно опознать его. Не менее важно было не вызвать настороженность жертвы, застать ее врасплох, чтобы она не избежала смертельного выстрела. Тейлирян должен был попасть прямо в цель.

Мир завертелся с бешеной скоростью, кровь колотила в висках, Тейлирян поравнялся с Талаатом на противоположном тротуаре Харденбергштрассе. Оба, каждый по своей стороне улицы, прошли почти три квартала. Тейлирян знал, что в ближайшие сто метров Талаат пересечет улицу. Теперь он на пятьдесят шагов опережал Талаата. Он перешел улицу, повернулся и зашагал навстречу своей жертве. Талаат шел, помахивая на ходу тростью, без какого-либо беспокойства. Их разделяли три метра, два, вот они почти поравнялись. Их глаза встретились.

Через несколько мгновений Талаат-паша лежал на земле мертвый.