Нация – это группа людей, объединенная ошибочным представлением о своем прошлом и враждебностью к соседям.

Согомон Тейлирян, молодой человек, застреливший Талаат-пашу на спокойной берлинской улице, родился в маленькой деревне в анатолийской провинции Эрзурум[61] в 1896 году. Обычно в деревне все было спокойно, хотя полыхнуть могло в любой момент. К концу XIX века резня и голод превратили восточную Турцию, охваченную нищетой, болезнями и беззаконием, в некое подобие американского «дикого Запада». В регионе, где скудная экономика держалась на натуральном хозяйстве и овцеводстве, революционеры, которые едва отличались от рыщущих в округе бандитов, сделали своей главной целью досаждать местным властям. Именно в таком мире, где раз в несколько лет возобновлялось насилие, рос юный Тейлирян.

Примерно в то же время, когда происходили события вокруг захвата Оттоманского банка, отец Тейлиряна в связи со слабым финансовым положением был вынужден расстаться с семьей и отправиться в Сербию. Хачатур Тейлирян стал одним из тысяч армянских мужчин, эмигрировавших в тот период (как и мои прадеды с обеих сторон). Погрязшие в нищете, не имеющие возможности прокормить свои семьи, они отправлялись в далекие края в поисках заработка, часть которого можно было бы посылать домой. Эмиграция в отдаленные районы Османской империи была обычным делом. В сербском городе Валево Хачатур присоединился к другим мужчинам из города Кемаха провинции Эрзурум и стал «торговцем кофе». Хотя он и обещал навещать семью, ему так и не удалось вернуться домой до того, что армяне позже назовут Medz Yeghern, или Великое злодеяние. Во время войны пересекать границы стало почти что невозможно. Когда же война закончилась, возвращаться было уже некуда.

С отъездом главы семьи мать Согомона переехала с детьми в более крупный город Эрзинджан. В Эрзинджане (или Эрзинге[62]) жило 26 000 армян, это был провинциальный центр, куда сельчане съезжались, чтобы купить галантерейные товары, подковать лошадей, попасть на прием к врачу. По сравнению с родной деревней Тейлиряна, Багарич, Эрзинджан казался куда более современным местом. Именно здесь мальчиком он впервые столкнулся с продажностью османских «сборщиков налогов», слушал проповеди протестантских миссионеров и восхищался храбростью революционеров-фидаинов из «Дашнакцутюн».

В 1913 году, когда Балканские войны стали утихать, Тейлирян эмигрировал к отцу в Сербию в надежде впоследствии переехать в Германию, чтобы изучать инженерное дело. В августе 1914 года, накануне Первой мировой войны, восемнадцатилетний Согомон услышал, что армяне-добровольцы вступают в ряды русских войск, сконцентрированных вдоль границы в ожидании войны с Османской империей. Потерявший голову от таких новостей, юный Согомон решил, даже вопреки воле отца, с которым теперь жил, во что бы то ни стало записаться добровольцем.

В этом порыве он мало чем отличался от миллионов идеалистически настроенных, воодушевленных романтикой войны юношей в Великобритании, Франции, Италии, Греции, России и Германии, выстроившихся в очереди добровольцев. Нарушив отцовский запрет, осенью 1914 года Тейлирян сбежал из Сербии и сутки ехал в поезде, уносящем его в столицу Болгарии – Софию, где он примкнул к собранию армянских добровольцев. Телеграммы между сыном-подростком и его отцом летели туда и обратно. Наконец Хачатур уступил и дал свое согласие, необходимое Согомону, чтобы официально поступить на службу в армию.

Тейлирян и сотоварищи преодолели сотни километров на восток по железной дороге, вглубь российской территории, через Крым и Ростов-на-Дону. После многодневного путешествия группа добровольцев наконец прибыла к северным предгорьям Кавказа. Здесь, в столице Грузии Тифлисе[63] Тейлирян официально стал солдатом. Едва достигнув восемнадцати, слишком юный, чтобы носить винтовку, он настоял на присоединении к войскам, направлявшимся на фронт. В октябре его зачислили в медицинский корпус в качестве gamavor (арм. «доброволец»).

Добровольческий армянский батальон возглавлял генерал Андраник Озанян, ветеран-фидаин, известный всем армянам просто как Андраник. Андраник выглядел так, будто сошел со страниц книжки про кавказского воина: эффектные черные усы, перекрестие патронташей с пулями на груди, а на голове каракулевая папаха, добавлявшая сантиметров пять к росту. К началу Первой мировой войны Андраник уже был легендой: с 1890-х годов он бросался в жестокие столкновения с мусульманами, как в качестве повстанца против османских войск в Малой Азии и Болгарии, так и, по слухам, в составе АРФД. Он никогда не доверял связям дашнаков с комитетом «Единение и Прогресс», ссорился с руководством АРФД и потому считался в их среде не до конца своим. (В более поздние годы он полностью дистанцировался от АРФД.) Но абсолютная преданность долгу делала Андраника незаменимым. Он яростно отказывался отступать с поля боя и был по-настоящему жесток к мусульманам. (После Первой мировой войны османы обвинили его в военных преступлениях.) Такое поведение было типично для «не интеллектуального» крыла АРФД. Согласно биографу Мурада[64], другого известного бойца-фидаина, и он, и Андраник были «почти неграмотными». Большой памятник Андранику верхом на вздыбленной лошади венчает его могилу на кладбище Пер-Лашез в Париже.

В Тифлисе царские военачальники устроили для добровольцев общежития, где и жил Тейлирян в ожидании отправки. Каждое утро они наспех завтракали хлебом с чаем, после чего командиры собирали молодых новобранцев на плацу и обучали основам военного дела. Под руководством русских инструкторов Тейлирян научился обращаться с оружием, навыкам выживания и военной смекалки. Так началось превращение деревенского парня в дисциплинированного солдата.

Тейлирян любил проводить свободные часы в изысканной и густонаселенной грузинской столице, сильно отличавшейся от маленького городка, где он рос. В 1914 году в Тифлисе плотность населения армян была выше, чем где-либо еще в мире. Грузия – преимущественно христианская страна – приняла этих христианских подданных султана, скитавшихся за пределами Османской империи. Процветающая армянская община с ее городской культурой поддерживала растущий класс армянских купцов. В ресторане «Анатолия», славящемся шашлыком и грузинскими винами, Тейлирян нашел множество друзей из своего родного вилайета.

По заснеженным улицам он плелся к Эриванской площади[65] – центру армянской жизни в Тифлисе. Здесь он проводил время в русских кофейнях, где собирались деятели искусства и его товарищи-добровольцы, любившие поспорить о политике. Армянская интеллигенция в Грузии находилась под влиянием традиций русской интеллигенции и была глубоко образованной[66]. Но молодежь, собиравшаяся, чтобы пропустить стаканчик, поесть и поболтать, в основном состояла из бедных выходцев из деревень, наделенных более страстью, чем проницательностью ума. Они походили на истощенных молодых антигероев Достоевского и Чехова, на свою голову уверовавших в идеализм. Большинство старейшин армянской диаспоры были успешными и трудолюбивыми капиталистами, но их отпрысков часто больше увлекала идея конфронтации.

Хамидийская резня 1895–1896 годов унесла жизни тысяч османских армян, когда большинство новых друзей Тейлиряна были еще младенцами. Эти молодые армяне выросли, внимая историям о курдских зверствах, но не испытали того ужаса на себе. Опьяненные патриотическим обещанием обрести национальный очаг, они не страшились возможного насилия. Более того – они приветствовали его и жаждали проверить свои силы против ненавистного врага – турка. Они готовы были сбросить с себя «иго рабства» (согласно дашнакской риторике), навязанное армянам их мусульманскими хозяевами.

Однажды в популярном у армян Тифлиса кафе «Арамянц» Тейлирян столкнулся с Ншаном Татикяном, убеленным сединами бывшим бойцом АРФД, родом из того же города, что и Тейлирян – Эрзинджана. Встреча вызвала ностальгию и даже прилив тоски по дому. Татикян настоял, чтобы молодой солдат присоединился к нему за ужином в его доме. Когда он пришел в гости, жена Ншана принялась выведывать у молодого человека сплетни о бывших соседях. Прошло уже полтора года с тех пор, как Тейлирян покинул свой город, а Татикяны – и того раньше. Родина и политические взгляды связали их по-настоящему прочно.

С Татикянами жила их дочь-подросток Анаит. В ту эпоху армянские женщины редко покидали пределы дома. Но за ужином застенчивая Анаит как завороженная слушала будущего юного мятежника, пока он рассказывал о своей жизни добровольца. Когда она смеялась над его историями, Тейлирян взволновался, заметив ее интерес. Годы спустя он напишет в своей автобиографии, что его охватило «духовное опьянение». Романтические чувства Тейлиряна к Анаит стали проверкой его преданности делу дашнаков. В своей автобиографии он добавил, что не собирался влюбляться. Но, писал он, «я чувствовал, будто знал ее всегда». Фидаин призван быть священным воином, святым в своей преданности, непорочным. От них ожидалось, что они будут держать свои страсти в узде до завершения миссии. Добровольно стать революционером означало взять на себя обязательство столь же серьезное, как и обязательство перед Богом. Ничто не должно стоять на пути дела. У солдат не оставалось времени на любовь.

Когда войскам пришел приказ выдвигаться, Тейлирян принял решение не видеться с Анаит в последний раз. Он уходил, возможно, навсегда, чтобы положить свою жизнь на алтарь правого дела. Сейчас было не время отвлекаться. Переполненный чувствами, разрываясь между любовью и честью, он будто во сне бродил по узким извилистым улочкам старого Тифлиса. Поравнявшись с одиноко стоявшим на мосту мальчиком, поддавшись порыву, как какой-то армянский Раскольников, Тейлирян опустошил свои карманы и высыпал рубли ему в ладони. Затем, как в тумане, он продолжил свой путь. Очнулся он возле лавки Татикянов, не совсем понимая, как тут оказался. Он истолковал этот счастливый момент как знак того, что Анаит предназначена ему судьбой. Тейлирян вошел внутрь и провел несколько драгоценных мгновений с возлюбленной, прежде чем, тронутый до слез, он, наконец, не заставил себя уйти и присоединиться к товарищам. По крайней мере, именно так он описывает эту сцену в своей чрезвычайно лирической автобиографии.

Под руководством Национального бюро, управляемого АРФД, наспех обученные и экипированные армянские добровольцы вошли в состав российской армии. Ранней весной 1915 года было принято решение о выдвижении, а 28 марта заместитель командующего Андраника, генерал Себух и его легион из двухсот армянских солдат отправились поездом на фронт, где между османами и русскими вспыхивали эпизодические столкновения. Первой остановкой для новобранцев был Александрополь (Гюмри), расположенный в самом центре исторической Армении. По словам Тейлиряна, тысячи людей окружили вагоны, крича и размахивая платками. Молодые люди стояли у поручней открытых вагонов, смотрели вниз на ликующую толпу, и уже ощущали себя героями.

Через Александрополь Тейлирян и еще двести его товарищей двинулись по последнему отрезку железной дороги, ведущему в древний город Джульфа, к северу от Персии. (Основанная в средние века армянским тагавором, Джульфа была позже разрушена персидским шахом Аббасом I, который затем депортировал более 150 000 армян[67], переселив их в место по другую сторону границы, которое впоследствии стало Новой Джульфой[68].) Это была самая дикая и труднопроходимая местность в империи, горная и населенная жестокими курдскими племенами. В разное время этими землями владели армяне, персы, русские и турки. Пересекая границу между Персией и Турцией, Тейлирян впервые лицом к лицу встретился с опытными русскими бойцами.

За несколько следующих лет Тейлирян усвоит горькие уроки войны, но поздней весной 1915 года, когда он впервые ступил на персидскую землю, он был еще лишь влюбленным и готовым сражаться новобранцем, окруженным братьями-армянами, жаждущими противостоять османским войскам. Рьяный Согомон не мог знать, каким кошмаром обернутся следующие четыре года, но еще невероятнее было бы предположить, какая трагедия вот-вот обрушится на его родных дома в Эрзуруме, и как эти события определят его судьбу.

Поначалу Тейлирян служил в качестве невооруженного санитара, прикрепленного к войскам, оснащенным немецкими маузерами или британскими винтовками Ли-Энфилд со штыками. Кроме того, опытные фидаины накидывали на плечи патронташи и затыкали за пояс пистолеты и боевые ножи. Русские войска также сопровождали артиллерийские орудия на конной тяге – при условии, что лошади были доступны, а дороги – проходимы. Громоздкие пулеметы весом под тридцать килограммов или более встречались нечасто, однако были невероятно эффективны против врага. Это самозарядное оружие – потомок картечницы Гатлинга и пулемета Максима, свирепых скорострельных машин для убийства, с помощью которых европейцы открывали колонии в Африке и Китае. Один стрелок с картечницей Гатлинга мог превратить в фарш любое стандартное формирование войск.

Лошадей было мало, что давало туркам, немцам, курдам и казакам преимущество над нерегулярными войсками. Моторизованные транспортные средства, необычные для востока, не приносили особой пользы из-за исключительно сложных дорог. Хотя на европейском фронте войны впервые в истории военного дела использовали самолеты, вблизи Кавказского фронта они не играли никакой роли. Танков также не было, поскольку их было невозможно доставить в зону боевых действий. А вот артиллерия, минометы и пулеметы давали русским и армянам некоторое преимущество над курдами, которые сражались оружием девятнадцатого века и имели при себе только мечи, дубинки, топоры и винтовки.

Большая часть сражений происходила на ничейных землях, удаленных от моря или же в горах. В зимние месяцы снега выпадало так много, что лошади увязали прямо на тропе и гибли на месте. Застигнутые врасплох на опасных высотах, солдаты в слишком легком обмундировании замерзали тысячами. Бедственное положение войск усугубили без труда перерезанные линии снабжения. В условиях, когда ослабевших и больных было очень много, командиры не имели иного выбора, кроме как бросать раненых умирать там, где они лежали. Разносимый блохами тиф, холера и голод уносили еще тысячи жизней.

В течение первых месяцев на местности рота Тейлиряна бродила по северной Персии, готоясь к бою. Суровые зимние ветра принесли мокрый снег, дороги заледенели, замедляя передвижение, столкновения стали еще более редкими. Даже когда русские продвигались вперед, османские войска просто растворялись: отступая на запад, покидали регион. Бои в основном ограничивались стычками с местными курдскими племенами.

Тейлирян и его соратники не имели ни малейшего представления о том, что начался Геноцид армян. Весной 1915 года, практически за одну ночь, 24–25 апреля, по всей Османской империи схватили многих видных армян, что послужило прелюдией к последующим событиям. Во время первой серии арестов в Константинополе жандармы среди ночи подняли с постелей более двухсот врачей, редакторов, фармацевтов, учителей, писателей и государственных деятелей, в основном под предлогом каких-то незначительных нарушений, приказав им явиться в полицейский участок. Все эти уважаемые члены армянской общины послушно прибыли в свои отделения, где их и арестовали. По сути, каждый полицейский участок действовал как местный пункт сбора. Ранним утром 25 апреля арестованных мужчин со всего Константинополя провели по улицам в «новую тюрьму» возле дворца Топкапы[69]. (Еще одну близлежащую тюрьму недавно переоборудовали в шикарный отель с рестораном. Вы можете насладиться четырехзвездочными блюдами совсем недалеко от места, где в столице империи начался геноцид[70].) Так они сидели в заключении несколько дней, не понимая, за что их вообще арестовали. Семьям разрешалось передавать заключенным еду и постельное белье через зарешеченные окна.

Две ночи спустя, за несколько часов до рассвета, всю группу разбудили и вновь провели через старый город к докам, где на якоре стоял небольшой пароход. Им всем, армянской элите Константинополя, стало ясно, что происходит не просто запугивание. Заключенных затолкали на борт, за час пароход, пройдя Босфор, доставил их в азиатскую часть города, где их погрузили в пассажирские поезда. Путь из города прервался лишь однажды, когда заключенных, имевших отношение к политике, отделили от остальных, сняли с поезда, заковали в кандалы и увезли на телегах. Их ожидали особые пытки. Конечным пунктом был город-крепость Чанкыры.

В Константинополе аресты продолжились: власти охотились на любого образованного или же способного что-либо возглавить армянина. Такая схема арестов повторялась во всех крупных городах империи, где существовали крупные армянские общины. Так, в конце концов, они собрали тысячи «заметных людей». Некоторых месяцами держали в заточении, прежде чем включить в караваны смерти, других пытали и убивали на месте, третьих же, следуя запутанному, но неумолимому плану, переводили из тюрьмы в тюрьму, прежде чем убить. Наиболее политизированных заключенных (бывших парламентариев) направляли далеко на восток «для суда», но во время этапа их убивали прямо на дороге четы.

Комитет «Единение и Прогресс» достиг главной цели: армянское общество оказалось обезглавлено перед началом более масштабного геноцида. Некоторым из арестованных удалось избежать гибели, однако потрясение оказалось столь велико, что они теряли рассудок. Наиболее яркий пример – композитор Комитас Вардапет. Всемирно известный священник и создатель завораживающей церковной музыки, он был величайшим армянским композитором современности. Его сочинения для армянской литургии считаются шедевром. Комитаса арестовали и депортировали 24 апреля, однако заступничество турецких и американских влиятельных лиц вынудило власти его освободить. Но ущерб уже оказался непоправим: Комитас, один из самых блестящих умов позднего османского периода, стал абсолютно беспомощен и провел остаток жизни в лечебнице.

Немецкий гуманист и армянофил Иоганнес Лепсиус свидетельствовал: «Младотурки и армяне совершили революцию вместе. Их лидеры были товарищами и поддерживали избрание друг друга. В первые месяцы войны отношения между ними казались дружескими. Внезапно вечером 24 и 25 апреля 1915 года, к полной неожиданности всех в Константинополе, 235 армянских интеллектуалов [meilleure société[71]] были арестованы, заключены в тюрьму, а затем отправлены в Малую Азию… Таким образом, практически все видные представители армянской интеллигенции были ликвидированы».

Среди тех, кого не арестовали сразу, был писатель и депутат парламента Григор Зохраб и еще один депутат Ованес Серингюнян (известный как Варткес). Оба до облав были на дружеской ноге с Талаат-пашой, поэтому сочли, что смогут убедить министра внутренних дел освободить их соратников. Придя в гости, Зохраб втянул Талаата в дружескую карточную игру. Когда же речь зашла о судьбе арестованных, Талаат ответил: «Во времена нашей слабости ваш народ настаивал на реформах и доставлял нам неудобство; теперь же мы воспользуемся нашим благоприятным положением и разгоним вас так, что вам понадобится пятьдесят лет, прежде чем вы снова заговорите о реформах». Для Зохраба, возможно, самого чуткого и умного лидера армянской общины (и при этом не члена АРФД), послание было ясным. Комитет «ЕиП» находился в процессе «решения» армянского вопроса.

Спустя примерно месяц после первых арестов Зохраба задержали. К концу лета его вместе с поэтом Даниэлем Варужаном и еще тремя армянскими интеллектуалами перевели в другое место «для суда». Во время перевозки группу остановили по приказу комитета «ЕиП». Когда Варужан оказал сопротивление, ему выкололи глаза и выпотрошили живот. Парламентарий Григор Зохраб был застрелен в грудь одним выстрелом и скончался на месте. Примерно в это же время (летом 1915 года) двадцать членов «Гнчака», находившихся в заключении уже почти год, повесили на площади Султана Беязыта в Константинополе. Армянские лидеры были уничтожены.

Преследование и убийство армян превратились в обычное явление, но в ту памятную весну 1915 года, когда отряд Тейлиряна двигался через турецкие провинции в тысяче километров к востоку от его родного города Эрзинджана, они еще не знали, что началось тотальное истребление. Связь то и дело прерывалась из-за хаоса войны, так что зловещие цели депортаций были не совсем очевидны. Тем не менее, Тейлиряна подавлял сам опыт войны. Гражданское население региона, зажатое между казачьим авангардом русской армии и курдскими племенами, гибло. Города оказались разрушены, колодцы отравлены, магазины разграблены. Любого, кому не повезло родиться в неправильной вере (по ту или иную линию фронта), вырезали.

Пока отряд Тейлиряна следовал за османской армией, имперские воины, используя лексикон того времени, «озверели» и сеяли смерть в беззащитных христианских деревнях на своем пути. Мусульманские солдаты хорошо знали о зверствах, которые в ходе Балканских войн русская армия совершала над их братьями в Болгарии всего несколько лет тому назад. Нападения на мирных жителей не были внове. Традиция тянулась из глубины веков: монгольские нашествия, жестокость христиан-крестоносцев и еще дальше – к римлянам. Люди веками ковали цепь террора звено за звеном, превратив его в норму войны. Зверства служили средством запугивания населения, ломая всяческую волю к сопротивлению. Каждая сторона обвиняла противника, а цену приходилось платить мирным жителям.

В своей автобиографии Тейлирян описывает смрад горевшей древесины и непогребенных трупов, нашествие мух. То, что сначала казалось приключением, обернулось экскурсией в ад. Его психологические муки не находили облегчения в волнении битвы, потому что османской армии не было рядом, чтобы противостоять ей. Молодой армянин пришел сражаться с турками; вместо этого он хоронил мертвых. Тейлирян, которому еще не исполнилось и двадцати лет, за шесть коротких месяцев прошел долгий путь, как географически, так и психически.

Однажды вечером, после целого дня в походе, когда уже смеркалось, Тейлирян и его отряд обнаружили двадцать трупов девушек, с «остекленевшими от ужаса глазами». Почва поплыла под ногами. Неужели это происходит повсюду? Может ли такое быть и в Эрзинджане? А что с его семьей? В безопасности ли они? Окружающее насилие разрушало чувство собственного «я». Ужас доводил Тейлиряна до обмороков. По ночам его преследовали яркие кошмары, в которых мертвецы выскакивали из могил, стряхивали с себя грязные саваны и превращались в армии мстительных скелетов.

Тейлиряну наконец выдали оружие, и периодически он стал участвовать в боях. Непроверенный и не закаленный, он не был прирожденным воином. Пока пули свистели у виска, а смертельно раненные товарищи падали вокруг, он молился за свою жизнь. Тейлирян не был трусом, но замешательство его было слишком велико, чтобы бросаться в бой со всем безрассудством. В какой-то момент бой достиг такого накала, что он потерял сознание прямо посреди перестрелки.

В мае 1915 года русские и армянские войска наконец вошли в то, что осталось от Вана, крупнейшего города-крепости на восточной окраине империи. До войны армянские христиане составляли большинство населения в Ване. За десятилетия, наряду с Зейтуном, другим горным анклавом в центре Анатолии, Ван превратился в одну из наиболее независимых христианских провинций. Сюда тянулись революционеры, не говоря уже о пристальном внимании со стороны османского правительства. Той зимой, уверенные в том, что их вот-вот атакует османская армия, местные христиане укрепили город и приготовились обороняться. Эти приготовления побудили военных к атаке, и вскоре развернулась полномасштабная битва за город. Турки назвали сопротивление «восстанием» и ввели артиллерийские полки. Армяне не отступили, и началась кровавая бойня. Тейлирян впервые видел разрушительную мощь артиллерии. Впервые видел полное уничтожение крупного армянского поселения.

К августу 1915 года Тейлирян оказался в армянском городе, Эриване[72], далеко за линией русско-османского фронта. Перепуганные беженцы, представлявшие, что может сотворить с ними османская армия, если настигнет, последовали за русскими войсками, которые теперь неожиданно отступали, оставляя территорию. Тысячи голодающих хлынули в город. По крупицам Тейлирян собрал сведения о судьбе армян в Эрзурумском вилайете. Он жадно читал армянскую газету из Тифлиса, в которой описывался караван одетых в лохмотья депортированных, прибывших в Харберд после двухмесячного пути, нехватки еды и воды. Их выслали из Эрзинджана.

Тейлирян поставил себе задачу: собрать сирот и помочь им. Некоторые из детей видели, как убивали их родителей. Некоторые сбежали из караванов. Голодающие матери, пришедшие из далеких деревень, были не в силах больше заботиться о детях и бросали своих малышей на улицах Эривани, надеясь на лучшее. Дети «сходили с ума, дичали» и сбивались в стаи, научившись избегать взрослых. Они всегда перемещались по улицам, выпрашивая крошки хлеба и вылавливая вшей, кишевших в их лохмотьях. Тейлирян вспоминал: «Таких [детей] можно было отловить только на рассвете под дверями магазинов, под стволами деревьев, в углах глухих улиц или в развалинах разрушенных домов в сонном состоянии, так как проснувшись они убегали и были неуловимы». Самыми трудными детьми были мальчики, которые сбежали от курдов, а теперь пытались найти дорогу обратно в свои деревни. Эти травмированные дети в возрасте от восьми до двенадцати лет не любили разговаривать и держались особняком. Когда их спрашивали, где их родители, они отвечали коротко: «Всех убили». Тейлирян, сам напуганный и сбитый с толку, искал утешения, успокаивая горюющих детей. Он вспоминал о мальчике, который разрыдался, рассказав, что его родители «спрятались в тонире и там сгорели».

Тейлирян целиком сосредоточился на сиротах. Дашнаки верили, что каждый ребенок ценен и необходим для будущего армянского народа. Дети символилизровали надежду. Согомону они были важны, чтобы жить и двигаться дальше, чтобы поверить, что будущее, хоть какое-то, существует. Он понимал, что со смертью большинства взрослых этим маленьким мальчикам необходим в жизни мужчина, который мог бы занять роль отца. Он решил взять эту роль на себя, хотя ему самому еще не исполнилось двадцати. Эта работа изменила Тейлиряна вдвойне: она изнуряла его физически и одновременно закалила волю к борьбе.

К началу 1916 года армяне были еще более деморализованы. Британский генерал Ян Гамильтон отказался от сухопутной кампании по взятию Галлиполийского полуострова и, таким образом, от любых попыток вторжения в Константинополь. Это был важный поворот: если британцы не смогут взять под контроль Турцию, убийства армян продолжатся до тех пор, пока война не закончится. Тейлирян и его соратники также осознали, что Россия и Великобритания никогда не образовывали настоящую коалицию, и так называемые союзники вели две отдельные войны.

В марте 1916 года русские совершили последний рывок в Малую Азию. Удар был предпринят по Эрзуруму и Эрзинджану. Тейлирян находился в составе русских войск[73] и, ступая по обратившимся в руины улицам, заметил, что турецкий квартал остался нетронутым, хотя над зданиями теперь и развевались российские флаги. Когда же он вошел в армянский квартал, то обнаружил, что «все исчезло». От зданий остались лишь обуглившиеся фрагменты стен. Устояла только армянская церковь, стоявшая в центре. Но, по его словам, церковь Святого Саркиса «осиротела». Даже фруктовые сады оказались вырублены. «Здесь больше не было жизни». Прямо напротив церкви стоял бывший дом Тейлиряна. Он подошел к нему с замиранием сердца. Его остановил русский офицер, спросив, по какому он тут вопросу. Тейлирян ответил: «Это наш дом. Я хочу посмотреть…» Офицер спросил, где теперь его родные. Он ответил: «Не знаю». Русский вытащил табак и в знак сочувствия угостил Согомона. В доме теперь размещалась казарма для русских солдат.

Оставшись один, Тейлирян побрел в сад, тянувшийся вдоль дома. Ужас потряс его, повеяло тепловатым запахом крови, и еще до того как он понял, что произошло, он потерял сознание, упав на влажную весеннюю почву. Он очнулся от шума ворон, в сумерках, садящихся на деревья. Не в силах унять дрожь, не понимая, как он оказался в саду своего детства, Тейлирян вышел к площади. Дезориентированный, потерянный и опустошенный от страха, он побрел к дому бывших соседей.

Вдруг перед ним словно материализовалось видение. Во дворе стоял его старший брат. Однако то была не галлюцинация, а сам Мисак во плоти и крови! Братья упали в объятия друг друга. Брат Тейлиряна только что вернулся из Сербии в поисках семьи. Поняв, что Согомон болен, Мисак провел его в дом соседа.

Их соседи обратились в ислам, поэтому им разрешили остаться в Эрзинджане и не тронули их. Изначально османы придерживались такой политики. Обращение сулило истинное спасение – причем буквально: служило средством спасения жизни. «Чтобы избежать тисков диктатуры комитета „ЕиП“, многие армяне считали себя обязанными принять ислам». Основное внимание уделялось детям: «В то время как османские власти намеревались убить всех взрослых армян мужского пола, женщинам и детям они иногда предоставляли выбор, предлагая принять ислам». Сначала некоторую свободу действий предлагали и армянам-католикам, что было явно политическим шагом со стороны Высокой Порты. Со временем, однако, обращение перестало быть гарантией от смертного приговора, и даже принявших ислам армян депортировали.

Опубликованный в 2004 году в Турции бестселлер «Моя бабушка» пролил чуть больше света на судьбу детей, обращенных почти сто лет назад в ислам и ассимилированных в турецкое общество. «Моя бабушка» – это история Сехер, матриарха большой турецкой семьи, писательницы Фетхие Четин. В 1975 году Сехер позвала свою двадцатипятилетнюю внучку, чтобы признаться ей: «Меня звали Грануш». Слова показались Фетхие странными, так как это было христианское армянское имя. Как ее бабушку-мусульманку могли так звать? Старушка объяснила, что, когда она была совсем маленькой, ее и брата усыновили две разные турецкие семьи, чтобы спасти от депортации. Ее брат Хорен работал пастухом в соседнем городе. Грануш взяли в дом в качестве домашней служанки. Жизнь была нелегкой, но караван ушел без нее, что, скорее всего, спасло ей жизнь. Смысл бабушкиных слов постепенно дошел до Фетхие: выходит, она, турчанка, имела армянские корни.

После войны отец Грануш, во время депортаций трудившийся на заработках в Америке, отправился в Алеппо. Там он нанял контрабандиста, работавшего на турецко-сирийской границе. План заключался в том, чтобы тот нашел его детей и вывез их в Сирию. План осуществился лишь наполовину. Хорен вернулся к отцу, а Грануш – нет. Маленькая девочка выросла мусульманкой, членом турецкой семьи. Для всех она была турчанкой и мусульманкой. Теперь же, на закате жизни, она посвятила в свою тайну внучку, потому что перед смертью хотела связаться с братом. Она считала, что он все это время жил в Америке, и, зная, что у Фетхие были друзья в зарубежных академических кругах, она решила, что внучка поможет найти его. Действительно, во время поездки в Чикаго один из коллег-ученых Фетхие посмотрел в телефонный справочник и обнаружил там семью Хорена Гадаряна, брата Грануш.

Увы, Хорен вскоре умер, и сестре так и не довелось воссоединиться с братом. Тем не менее, родственная связь была установлена. Бабушка Фетхие дожила до девяноста пяти лет и скончалась в 2000 году. Со своей американской родней она не увиделась. Но Фетхие добралась до Нью-Йорка и навестила Бедросянов, семью своей двоюродной бабушки, которые приняли ее как давно потерянную родственницу, которой она, собственно, и была.

Публикация «Моей бабушки» потрясла турецкое общество. Из мемуаров следовало, что в Турции выжили тысячи, если не десятки тысяч таких вот бывших христианских «бабушек». А если это правда, что это говорит о «турецкости»? О чистоте крови? Как говорится в предисловии к книге: «По некоторым оценкам, существуют около двух миллионов турок, у которых по крайней мере один из предков – армянского происхождения».

Иностранные миссионеры, следуя гротескному толкованию веры, порой возносили благодарность Богу за стойкость своих армянских последователей, даже когда их вели на верную смерть. Мария Якобсен, датская миссионерка, 10 июля 1915 года записывает в своем дневнике: «Теперь мы узнали, что любому, кто станет магометанином, будет разрешено остаться здесь в мире, и они приходят один за другим, чтобы спросить нашего совета. Конечно же, мы не можем никому советовать предать свою веру». 24 октября она пишет о человеке, воскликнувшем на ее глазах: «Они пытаются сделать нас мусульманами, но я принял решение. Я не могу этого сделать. Я предпочту быть убитым». Якобсен добавляет, обращаясь к Богу: «Боже, помоги ему выстоять до конца». В 1917 году, видя, как последние оставшиеся в живых умирают от голода прямо у нее на глазах, Якобсен пишет: «Здесь все еще есть люди, принадлежащие Господу, которые не запятнали свои одежды грехом».

Тейлирян тихо сидел в столовой полуразрушенного соседского дома, выжившие рассказывали истории своих скитаний, стол накрыли по-праздничному: со сладким хлебом чорег[74], яйцами, сыром и соленьями. Обменивались слухами. Мисака и Согомона чествовали как отважных воинов. Но Согомон не смог заставить себя улыбаться. Что можно было сказать о 25 000 армянах, мирно проживавших в Эрзинджане? Правда была слишком ужасна, чтобы взглянуть ей в лицо.

Пять лет спустя, когда Согомон Тейлирян выступал на берлинском суде, он уже знал, что жителей его города собрали вместе и убили, но все еще не знал подробностей этих убийств. С тех пор историкам удалось восстановить события и понять, как были уничтожены армяне Эрзинджана.

По обыкновению, депортация началась с облавы на армян из политически активной элиты. После ареста их подвергали пыткам и казнили без суда и следствия. Затем в воскресенье, 16 мая 1915 года, эрзинджанский священник, отец Месроп, получил приказ от местных турецких властей предупредить свой народ о грядущей депортации. 18 мая шестнадцать самых зажиточных семей города отправили в Конью – засушливый, негостеприимный, почти исключительно мусульманский город, примерно в восьмиста километрах от Эрзинджана. (Вряд ли эти семьи добрались туда живыми.) 23 мая прибыл отряд из двенадцати тысяч жандармов, четов «Специальной организации» и мусульман-крестьян; все они принялись собирать армян из города и соседних деревень. Крепких мужчин отделили от остальных и «либо перерезали горло, либо расстреливали в заранее вырытых рвах». Женщин и детей загнали на армянское городское кладбище в ожидании отправки в места казни. 28 мая армян стали отправлять из города группами с интервалом в один час. Они шли по дороге, тянувшейся вдоль края Кемахского ущелья, в действительности цепи ущелий, простирающихся на расстояние четырех часов ходьбы. В тех местах скалы по берегам реки Евфрат достигают тридцати метров в высоту. По словам французского историка Раймона Кеворкяна, «армян загнали в ловушку, из которой не было выхода: с одной стороны бурные воды Евфрата, а с другой – скалы горного хребта Себух». Имущество несчастных отобрали отряды «Специальной организации». «В глубине ущелий были устроены настоящие бойни, в которых за один день было истреблено почти двадцать пять тысяч человек. Сотни женщин и детей, взявшись за руки, прыгали вместе вниз».

В это же время в городском парке Эрзинджана «было собрано порядка двухсот или трехсот детей от двух до четырех лет, которым не давали ни еды, ни питья, а некоторые уже были мертвы». Другой свидетель сообщил, что «шестимесячным и семимесячным младенцам повезло еще меньше: их собирали по селам в мешки и бросали в Евфрат». Любого, кто пытался убежать или укрыться, выслеживали и убивали. Тысячи армянских призывников, служивших в трудовых батальонах, были немедленно убиты, а их тела сброшены в заранее вырытые ямы. В живых осталось лишь несколько десятков женщин, которых «забрали в услужение жандармы и сановники, принявшие активное участие в погромах и получившие в результате разрешение „жениться“ на армянских женщинах».

Полная правда о произошедшем в Эрзинджане не была известна Тейлиряну, когда он только вернулся в родной город. Тем не менее невозможно было не видеть и не понимать, что здесь развернулась какая-то трагедия. Он не мог совладать с нахлынувшими чувствами. Ощутив приближение очередного приступа того, что позже назовут эпилепсией, Согомон оставил брата и остальных, поднялся наверх, нашел кровать и лег. Он испытывал отвращение от собственной беспомощности и сам себе был противен. «Люди, имеющие цель в жизни, волю, не похожи на меня», – подумал он. Пока он лежал наверху, перед его глазами возникло видение: Талаат-паша, министр внутренних дел, поднял руку, и Тейлирян отрубил ее. В своей автобиографии (написанной более чем через тридцать лет после убийства) он описывает этот момент как откровение. «Можно ли верить, что когда-нибудь свершится справедливый суд?».

Он провалился в мучительный сон, и яркие видения закружились в его сознании. Он вновь переживал прошедший день, когда прибыл в Эрзинджан после долгой дороги. Во сне он был поражен, увидев голову, которая катилась по земле прямо к его ногам. То была голова его матери, и она обращалась к нему: «Иди туда, чтобы тебя не увидели, сынок!» Голова покатилась дальше, и когда он последовал за ней в сад, Тейлирян нашел там свою потерянную семью: все ждали его. «Мой брат глядит на небо, а голова мамы спит рядом с телом. Я вижу своих сестер. Вдруг брат смотрит на меня и говорит: «Ты кто? Что от нас хочешь?» – «Не помнишь?» – говорю я, силясь улыбнуться. – «Нет», – и брат слегка качает отрицательно головой. Внезапно из облаков выныривает бледноликая луна и смотрит вниз. Только теперь я замечаю, что голова брата раздроблена. «Аветис, я Согомон», – говорю я с ужасом и, нагнувшись, хочу обнять голову. Вдруг лицо его омрачается, и на губах появляется холодная улыбка. – «Ах, это ты… Да, похож. Но где ты был, когда мы убежали сюда? Почему и ты не лежишь с нами? И почему ночью, как вор, пришел ласкать меня? Уходи, уходи, я тебя не знаю». Тейлирян вырвался из лихорадочного сна и увидел своего брата Мисака, стоящего над ним.

Осенью 1916 года армяне попытались вновь заселить свои разоренные города. По мере того, как русские укрепили свои наступательные позиции, они начали иначе смотреть на своих армянских товарищей. Официальная позиция России более не сулила армянам автономную территорию – не обещала никакой территории вовсе. Царь предлагал осажденным армянам лишь содействие в церковных и образовательных вопросах. Тейлирян вспоминал: «В таком духе вел дела в отвоеванных районах управляющий Кавказом великий князь Николай Николаевич. Назначенный им в этих районах губернатор генерал Пешков в местности, заселенные армянами, назначал должностных лиц, ненавидящих армян. <..> Турецкие шпионы, которые остались в Ерзнка [Эрзинджане] в качестве государственных служащих, кишели повсюду».

Физически зажатые между двумя империями, Российской и Османской, армяне как нация, грезящая о независимости, всецело зависели от геополитики. Армянские вилайеты Османской империи (а также кавказские и русские провинции) были усеянной сотнями деревень буферной зоной, обширной незащищенной территорией, которая теперь стала спорной землей и полем битвы. В конечном итоге и царь, и османы воспринимали армян пешками в куда более крупной игре. Кроме того, на царя неизбежно надвигалась проблема посерьезней. Османы перекрыли судоходство через Босфор, мимо Константинополя. Не имея больше возможности доставлять зерно из своих южных портов, Россия оказалась загнана в угол. Упадок экономики и массовые потери на Восточном фронте ослабили царскую власть.

В феврале 1917 года в России произошла революция, в марте царь отрекся от престола, очистив дорогу для коммунистического переворота, который в октябре привел к власти большевиков. Началась Гражданская война. Сама русская армия разделилась на два лагеря: красных (большевиков) и белых (монархистов). Солдаты дезертировали с фронта и отправлялись домой, чтобы присоединиться к локальным боям. Большевики боролись за укрепление власти и потому не могли позволить себе отвлекаться на внешнюю войну. 18 декабря 1917 года было установлено Эрзинджанское перемирие между революционной Россией и Османской империей, устранившее Россию как угрозу на Кавказском фронте. После подписания договора российские войска полностью покинули восточную Анатолию, включая населенные армянами провинции Эрзурум, Битлис и Ван. К концу года большевики вывели всех солдат с османской территории. Армянам пришлось продолжать тщетную борьбу за удержание территории в одиночку.

Пока русские были заняты Гражданской войной, недавно обретшие независимость на Кавказе народы Грузии, Азербайджана и Армении предприняли сомнительную попытку сформировать Закавказский комиссариат[75]. Грузия и Армения, христианские страны, казались естественными союзниками. Лидеры же мусульманского Азербайджана воспринимали в качестве партнеров прежде всего своих братьев из османской Турции. Тем не менее у Грузии и Азербайджана были причины заключить союз, несмотря на тот факт, что ни русские, ни союзники не собирались позволить азербайджанскому Баку и его обширным нефтяным месторождениям отделиться. Османская, немецкая и британская армии хлынули в регион со всех сторон в попытке захватить ценный бакинский трофей.

В феврале 1918 года в районе Эрзинджана началась героическая битва между армянами и османскими войсками. Несмотря на впечатляющее превосходство османских сил, армянам удалось замедлить их продвижение на восток, открыв для запуганного населения крошечное окно возможностей: спасти свои жизни, покинув эти места. Гражданские лица не были готовы к исходу: «Люди, завернувшись в старые пальто, одеяла, даже скатерти, падали, вставали и бежали, как безумные. Женщины с детьми на руках с плачем и причитаниями следовали за ними». Толпы мирных жителей затрудняли передвижения армянских военных, главной цели османов. Когда на колонны нападали курды, беженцы в панике разбегались, сея хаос.

Сотни солдат и мирных жителей замерзли насмерть, пока с трудом пробирались через скалистые горные перевалы. Их тела беспорядочно лежали на земле среди брошенной артиллерии и слишком тяжелых для перевозки телег с провизией. Боеприпасы напоследок взрывали, чтобы они не попали в руки идущих по пятам турок. Завернутые в лохмотья женщины, дети – жалкие, охваченные ужасом – падая и вставая шли по снегу. По воспоминаниям Тейлиряна, он видел заледеневшие трупы офицеров, лежащих посреди дороги, брошенных, потому что захоронить их в промерзшей земле было невозможно. «Мороз был таким, что трещали камни, – описывает он погодные условия. – Воздух таял во рту, как мороженое». Сколько бы людей ни погибало в пути, у армянских войск не было выбора, кроме как продвигаться на восток, в Армению. Альтернативой была верная смерть.

Главные игроки хотели гораздо большего, чем просто обеспечить военную безопасность региона. Они стремились гарантировать, что послевоенные решения великих держав не вступят в конфронтацию друг с другом. В январе 1918 года президент США Вудро Вильсон представил Конгрессу свои «Четырнадцать пунктов». Среди его рекомендаций было гарантировать нациям право на собственное представительство. Двенадцатый пункт относился к армянам: «Турецкие части Оттоманской империи, в современном ее составе, должны получить обеспеченный и прочный суверенитет, но другие национальности, ныне находящиеся под властью турок, должны получить недвусмысленную гарантию существования и абсолютно нерушимые условия автономного развития».

Вильсон определял нацию как этническую группу, составляющую большинство в регионе, не принимая во внимание, что «этническая принадлежность», чаще всего, сводилась к религии – мусульманской или христианской. Такое расплывчатое определение лишь гарантировало новые этнические чистки. Османское правительство хотело быть совершенно уверенным, что великие державы не смогут заявить, что христиане составляют «большинство» где-либо в Анатолии. Талаат, приняв на себя роль великого визиря в феврале 1917 года, распорядился посредством директив, чтобы ни в одном вилайете немусульманское население не превышало десяти процентов. Такая политика тюркизации лежала в основе геноцида. Но теперь каждая сторона ставила задачей убить как можно больше представителей противника. Это касалось как мусульман, так и христиан.

В марте 1918 года был заключен Брест-Литовский мир, официально оформивший выход России из войны. В рамках договора новое советское правительство уступило османам ключевые города Ардаган, Карс и Батуми. Это освободило российские войска для ведения гражданской войны на родине, в теперь уже Российской Советской Федеративной Социалистической Республике. Многие территории, которые Россия уступила туркам, находились в пределах недавно созданных грузинского и армянского государств. Хуже того, русские обязались «использовать все доступные средства для разгона и уничтожения армянских банд, действующих в России и в оккупированных провинциях Турции».

Когда русские войска покинули регион, 11 марта османская армия, двигаясь на восток, взяла Эрзерум. Армяне, не имея иного выбора, отступили. По мере их продвижения продолжались и кровавые бои. Двенадцать сотен армянских солдат пытались сдержать более ста тысяч турок. Получив тяжелое ранение в правую руку, Тейлирян был выведен за линию фронта и отправлен в Тифлис для лечения. Путешествие Тейлиряна сопровождал хаос, вызванный потоками хлынувших из района беженцев, его поезд еще раз прошел через Карс, и к полудню молодой солдат прибыл в Армению, в город Александрополь. Три года назад он ехал этим же путем на фронт. На смену ликующей толпе, провожавшей поезда, пришли толпы испуганных родственников, лихорадочно ищущих потерянных родных. К вечеру Тейлирян вернулся в Тифлис, где его отправили в госпиталь номер четыре.

Выписавшись из больницы, Тейлирян обнаружил, что его любимые кофейни опустели. Массовые депортации и убийства в Турции больше не были ни для кого секретом, и гнетущая пелена нависла над армянским кварталом. У каждого армянина, жившего в Тифлисе, были родственники, которые исчезли бесследно. Многие переехали в Тифлис из родных городов и деревень, которых больше не существовало. Ншан Татикян, отец Анаит, разыскал Тейлиряна и привез притихшего молодого человека домой, в единственное убежище, которое у него оставалось.

Прошло три года с тех пор, как Тейлирян попрощался с Анаит. В своей обычной искренней манере Тейлирян описывает в автобиографии, как был удивлен, обнаружив, что юная девушка выросла в молодую женщину необычайной красоты. Согомон и Анаит поделились переживаниями о ее брате, который был в армии, и о судьбе их друзей на родине. Они не осмелились обсудить печально известные трудовые батальоны и хладнокровные казни армянских солдат в османской армии. Но отношения их изменились. Они уже не были подростками. Тейлирян был опытным солдатом, потенциально опасным для юной девушки, и ему было сложно доверять. Анаит держалась на расстоянии.

22 апреля 1918 года Закавказье было объявлено независимым государством[76]. Но хрупкая коалиция трех новых наций – Грузии, Армении и Азербайджана – уже распадалась, поскольку каждая из них заботилась о своих собственных нуждах. Турецкая армия воспользовалась этой нестабильностью, чтобы продвинуться вглубь спорной армянской территории. Затем 24 апреля 1918 года Акакий Иванович Чхенкели, грузинский председатель правительства Закавказья, сдал Карс османам.

В течение буквально нескольких недель турецкие войска двинулись вперед, вторгшись в новую демократическую Республику Армения[77], которая больше не была защищена ни каким бы то ни было закавказским союзом, ни царской армией. Грузины, чувствуя надвигающуюся угрозу со стороны новой советской республики, заключили сделку с немцами, надеясь на их поддержку. В то же время азербайджанцы, намеревавшиеся воссоединиться со своими турецкими братьями, напали на армян в Баку[78]. Все усилия по спасению независимой Армении ни к чему не привели. Маленькая страна была обречена.

Армянские отряды, яростные и никем не сдерживаемые, бродили по сельской местности, время от времени нападая как на турецких военных, так и на мирных жителей-мусульман. Османское правительство публично заявило протест. Тейлирян утверждал, что сообщения о зверствах – «якобы армяне поджигали мечети и турок» – были беспочвенными: турецкое командование поощряло армяно-курдские столкновения и использовало их как основание для жалоб на действия армян. Тейлирян приводит пример: «Якобы 12 января сожгли турецкую деревню Зиккиз, находящуюся в 18 километрах на северо-востоке от Ерзнка; якобы изнасиловали женщин и вырезали мужчин деревни Кеск на северо-востоке от Артаса; якобы после вывода из Ерзнка русского гарнизона в районе частично имели место убийства». Он признаёт, что турецкие военные были убиты, но настаивает на том, что никакого насилия в отношении мирных жителей не было. Зверства, совершенные этими войсками, тем не менее были зафиксированы и преданы гласности. Они стали важным оружием в арсенале отрицателей геноцида.

К середине мая 1918 года османские войска вошли в Александрополь в ста двадцати километрах от армянской столицы Эривани. В последней, безнадежной битве с турецкими националистами армяне не позволили переступить линию Каракилиса, Баш-Апарана и Сардарапада[79], остановив наступление всего в тридцати километрах от столицы. Но вторжение в Эривань по-прежнему казалось неизбежным.

Встав на ноги, Тейлирян встретился с друзьями, которые, как и он, служили добровольцами. Измученные войной ветераны таили в себе чувство горечи и обреченности. Британские и турецкие войска столкнулись в нефтяном Баку, и некоторые армянские бойцы в Грузии хотели отправиться туда, чтоб продолжить сражаться. Но когда турецкие войска двинулись на север через армянские земли, стало ясно, что битву на мусульманской территории выиграть невозможно[80].

Тейлирян и семья Анаит, пытаясь как можно дальше отойти от линии фронта, уехали на север, вглубь российской территории к побережью Черного моря. По пути Тейлирян встретил седовласого армянского полковника Торгома (Арсен Аршаг Арутюн Накашян, 1878–1953), который убеждал его бросить «добровольческие» планы и отправиться вместе с ним в Лондон, чтобы предпринять дипломатические меры в пользу независимой Армении. Тейлирян отказал ему: «Полковник, извините, но я не имею никакого призвания к дипломатической работе. Это не мое дело. – Жаль, – ответил полковник и по-военному зашагал прочь».

Теперь, когда он почти выздоровел, Тейлиряну нужно было прийти к какому-то взаимопониманию со своей любимой Анаит. Может, уже настало время сделать ей предложение, остепениться и прекратить борьбу? Родить детей? Разве война уже не подошла к концу? Разве армяне не были сокрушительно разгромлены? А что же с его матерью и младшим братом Аветисом? Тейлирян понял, что никогда не сможет вести обычную жизнь, пока их лица стоят перед его глазами. Он никогда не сможет создать семью, пока не примирится со своей виной за то, что «оставил» родных.

30 октября 1918 года было подписано Мудросское перемирие, и для Турции Первая мировая война официально закончилась. Константинополь, теперь оккупированный британскими и французскими войсками, превратился в безопасное убежище как раз для таких, как Тейлирян, бывших комбатантов. Готовясь к трибуналам по военным преступлениям, британцы арестовывали членов «ЕиП» в османской столице. Казалось, что настало время для Тейлиряна отправиться в Константинополь, чтобы разузнать о судьбе матери, невесток и младшего брата.

Параллельно он стал вынашивать еще один план. Если он не сможет найти своих родных – он найдет способ отомстить. Он не был уверен, что именно сделает, однако, возможно, если это будет нечто существенное, он сможет обрести некий покой. Возможно, так у него получится жить дальше.

Тейлирян попрощался с Анаит и семьей Татикянов в черноморском порту Новороссийска и направился в Одессу, где сел на пассажирское судно, следовавшее в Константинополь. Когда пароход «Евфрат» плыл вниз по Босфору и входил в гавань имперской столицы, он увидел возвышающиеся над городом мечети. Тейлиряну исполнилось двадцать два года, и до его первого убийства оставались считанные недели.