Слава тому, кто обрушил месть подобно удару молнии! Согомон Тейлирян совершил священное воздаяние. Он – воплощение нашей Немезиды.
Судебный процесс над Согомоном Тейлиряном в июне 1921 года в условиях напряженной политической обстановки длился всего три дня. Молодой человек убил политика мирового масштаба. Семью годами ранее, в конце июня 1914 года, когда девятнадцатилетний боснийский серб Гаврило Принцип застрелил австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену герцогиню Софию Гогенберг, разгорелась Первая мировая. Теперь же другой молодой человек в двадцать четыре года совершил покушение на еще одну важную политическую фигуру. На этот раз убийца был из Армении, которая, как и балканские страны, долгое время была частью Османской империи. Слабые убивали власть имущих, а весь мир завороженно наблюдал.
Развернувшаяся драма привлекала внимание еще и потому, что на скамье подсудимых оказался не просто молодой человек, а, в каком-то смысле, целый народ. На процессе речь шла не только о Тейлиряне и Таалате, но и вообще об армянах и турках. И все происходило не где-нибудь, а в Берлине. Судебное разбирательство проливало свет не только на турецкие военные преступления, но и на особенно позорный аспект войны, который многие немцы предпочли бы забыть: соучастие Рейха в уничтожении христиан Османской империи.
Многие за пределами Германии считали, что кайзеровская армия помогала и содействовала депортациям и убийствам. По крайней мере, германские главнокомандующие не предприняли ничего, чтобы остановить резню. Еще один штрих в портрете Германии как поджигателя войны и государства-агрессора. Граждане стран-союзников почти единодушно верили, что «гунны» по своей природе грубы и жестоки, и большинство людей не из Германии были убеждены, что эта страна должна понести суровое наказание по итогам мировой войны. Германия несла ответственность за миллионы жертв войны; а теперь появилось еще одно доказательство ее варварства – союз с Турцией. (Одновременно с берлинским процессом Тейлиряна в Лейпциге перед Императорским судом проходили уголовные процессы о военных преступлениях Германской империи.)
К тому времени уже завершилась Парижская мирная конференция, по итогам которой вступил в силу Версальский мирный договор с прописанными условиями возложенных на Германию чудовищных репараций. Руководство Германии не могло позволить, чтобы процесс Тейлиряна превратился в расследование их соучастия в преступлениях младотурок. Ключевая задача состояла в сокрытии роли Германии. Поскольку избежать процесса было невозможно, необходимо было возложить полную ответственность на «турка», а не на «гунна». Это было не просто вопросом репутации; речь шла о выживании немецкой нации. Германия не могла двигаться дальше без подписания мирных договоров. Нельзя было допустить, чтоб судебный процесс усугубил ситуацию.
Как объясняет немецкий историк Тесса Хофман в эссе «Новые аспекты дела Талаат-паши» (1989), немецкое правительство прикладывало усилия, чтобы увести судебный процесс от расследования политических мотивов убийства и сосредоточить внимание обвинения на очевидной вине нажавшего на курок неуравновешенного юноши. Хофман цитирует сообщение прокурора в Прусское министерство юстиции: «Существует опасение, что [предстоящий] судебный процесс с участием армянина, убившего бывшего турецкого великого визиря Талаат-пашу 15 марта этого года в Берлине, перерастет в гигантское политическое дело. Возможно, защита даже попытается расследовать позицию немецкого правительства по поводу зверств над армянами. [В связи с вышеупомянутыми] политическими причинами Министерство иностранных дел было бы весьма признательно за исключение публичности в этом деле».
Малейший намек на нарушения со стороны Германии необходимо затушевать. Более того, этот процесс должен способствовать созданию нового, более благоприятного образа Германии. Обвинению предстояло изобразить турок как самых страшных злодеев. Армянская сторона защиты была хорошо осведомлена об этом. В секретной записке товарищам по партии «Дашнакцутюн» Армен Гаро с полной уверенностью сообщил, что Тейлирян будет оправдан, добавив: «Наши немецкие друзья решительно настроены превратить этот процесс в трибуну для нашей борьбы».
Заголовки всех мировых газет пестрели сообщениями о сенсационном убийстве. Безродный иммигрант застрелил осужденного военного преступника. Стрелок был прилежным студентом-инженером, страдавшим от хронической эпилепсии и, возможно, лишившимся психического здоровья из-за того, что шесть лет назад стал свидетелем жестокой казни всей своей семьи. У убийцы было мало друзей, он жил без планов и, очевидно, возможности трудоустройства. Убитый был одним из самых могущественных людей в мире. Убийца был армянином, жертва – турком. О вражде между этими двумя народами слагали легенды.
В первый день заседания суда этот одиночка и изгой, человек, которого New York Times описал как «малорослого смуглого армянина с болезненным лицом», производил впечатление интеллигентного юноши, от которого исходило спокойствие. Любой мог убедиться, что он не какой-нибудь безумный маньяк. Аккуратно одетый в костюм, при галстуке, чисто выбритый и спокойный, Тейлирян мирно сидел за столом защиты, окруженный высококлассными адвокатами и переводчиками. Дорогостоящая команда адвокатов была оплачена щедрым фондом, покрывающим все расходы подсудимого. Выдающиеся представители армянской диаспоры, не имевшие ранее связей с этим человеком, были готовы прийти на помощь своему новому герою. Этот молодой студент отомстил за жестокую смерть сотен тысяч своих соотечественников, и армяне по всему миру сплотились вокруг его дела.
Суд проходил в зале с высокими потолками и массивной люстрой, в здании Третьего земельного суда Берлина. Судья доктор Эрих Лемберг и сидящие по левую руку от него советники доктор Карл Локке и Эрнест Бате председательствовали над жюри из двенадцати человек, в состав которого входили в том числе два домовладельца, владелец кирпичного завода, мясник и слесарь. Ниже, на уровне пола, располагались земельный прокурор Голник и три адвоката Тейлиряна – доктор Адольф фон Гордон, тайный советник юстиции из Берлина; доктор Иоганнес Вертауер, советник юстиции из Берлина; доктор Курт Нимайер, тайный правительственный советник и профессор права Кильского университета. Также присутствовали два переводчика Тейлиряна: Ваан Закарян (его соратник Ваза) и Геворк Галустян. Сверху по периметру зала тянулась галерея, с которой за процессом следили более десятка репортеров. Женщин среди присутствующих было всего несколько.
Тейлирян приковал все внимание в зале суда к себе с самого начала, как только переводчик принялся пересказывать неторопливый рассказ о том, как были изнасилованы и убиты его сестры, и как жестоко убили братьев и мать. Переводчик передавал его слова на немецком, а судебный стенограф записывал. История молодого человека напоминала приключенческий роман. Обреченный на гибель, он совершил поразительный побег с полей смерти, сумел пересечь курдские пустынные земли и сбежать, преодолев горы. Он был живым примером борьбы и торжества духа. Он мужественно встретил самые разные невзгоды, а теперь скромно стоял перед судом – человек, столкнувшийся с самыми тяжелыми испытаниями. Лишь самое черствое сердце могло остаться равнодушным к столь полной страданий судьбе.
Подтекст был очевиден: Тейлирян смог подняться над ролью жертвы. Этот худощавый парень собрал в кулак невероятную волю и бросил вызов злу. Он пережил жестокие депортационные караваны, а затем сумел перехитрить турецкую разведку в Берлине. Он поразил змея прямо в голову. Его поступок был решительным и бесстрашным. В глазах всего мира Тейлирян уподобился Давиду, восставшему против могущественного турецкого Голиафа. Многие не просто сочувствовали ему, а считали настоящим героем.
А вот убитому, казалось, никто не сочувствовал. Во-первых, Талаат был турком, а каждому образованному человеку на Западе был знаком образ «страшного турка» с его жестокими наклонностями. Кроме того, он был османским руководителем, а все были наслышаны о бесконечной череде преступлений османских властей против армян. С XIX века новости об убийствах христиан регулярно попадали в заголовки европейских и американских газет. Подробности этих зверств были зачастую настолько ужасны, что описать их было невозможно. На протяжении десятилетий церковные круги в США, Великобритании и Германии протестовали против такого насилия. Когда Тейлирян рассказывал подробности о гибели своей семьи, его слушатели уже хорошо знали, о чем он скажет, еще до того, как он открывал рот. Все, что ему оставалось, – это сделать рассказ личным.
Кроме того, судья, присяжные и весь мир знали, что почти два года назад послевоенный трибунал в Константинополе осудил Талаата за военные преступления и заочно приговорил к казни. Но прежде, чем великие державы успели найти и задержать Талаата за «преступления против человечности», бывший министр внутренних дел Османской империи и его сообщники под покровом ночи покинули Константинополь на немецкой торпедной лодке. Трибунал начался без них, и был вынесен вердикт. На момент убийства Талаат уже был приговорен к смертной казни в Константинополе, и берлинский суд это знал.
Болезненный вид Тейлиряна также вызывал сочувствие. Юноша страдал от внезапных обмороков и ночных кошмаров. Несколько свидетелей видели, как он терял сознание. Осмотревшие его врачи подтвердили, что внезапные приступы связаны с убийством его семьи. Жизнь в плену у турецких преступников оставила неизгладимый след на его психике. На протяжении всего заседания судья обращался с Тейлиряном очень осторожно, опасаясь спровоцировать у него эпилептический припадок.
Каждый из этих факторов усложнял дело и затруднял вынесение решения. И самое главное: то, что выглядело как преднамеренное убийство, одновременно имело безупречное моральное оправдание. Этот человек своими глазами видел, как обезглавили его мать! Именно поэтому убийство Талаата, казалось, выходило за традиционные рамки законности, переместившись в иную правовую плоскость. К тому же его мать – не единственная жертва; речь шла не только о его семье, но о целом народе! Этот человек руководствовался не только жаждой личной мести, он мстил за убийство своего народа.
Будучи орудием отмщения, Тейлирян представлял не только себя, но и все человечество в целом. Преступления против мирного армянского населения Анатолии были беспрецедентны по масштабу и жестокости. Никогда прежде в истории столько людей не погибало за такой короткий срок. Правовой меры, способной охватить совершенное младотурками, просто не существовало. Также не существовало юридического прецедента для такого особого случая убийства первой степени, которое совершил Тейлирян.
И если именно Талаат отдавал приказы об уничтожении армян, не была ли его смерть малой ценой за жизни сотен тысяч? Значение этого дела ставило перед судьей Лембергом задачи, затрагивающие самые основы правопорядка, выводило процесс за рамки узких юридических понятий вины и невиновности, порождало моральные, философские и даже экзистенциальные вопросы. Было очевидно, что обвиняемый не раскаивается. Тейлирян был настолько уверен в своем праве убить Талаата, что мог смотреть судье прямо в глаза с позиций моральной правоты. Для Тейлиряна совершенное даже не было вопросом свободного выбора: он бессознательно шел к убийству того, кто уничтожил его семью. Кто осмелится с ним поспорить?
По вышеприведенным причинам суд встал на сторону Тейлиряна. Однако существовал нюанс: если бы Тейлирян сказал «всю правду и ничего кроме правды», у него не было бы ни единого шанса на оправдание. На преднамеренность убийства еще могли бы посмотреть сквозь пальцы, но если бы суд установил, что перед ним участник международного заговора против государственного деятеля, это обрекло бы молодого Тейлиряна на смертный приговор. Даже если Тейлирян был готов принести себя в жертву на алтарь правосудия, от него все равно требовалось солгать. Солгать, чтобы защитить тех, кто планировал и финансировал покушение – агентов в Бостоне, Сиракузах, Париже, Берлине, Женеве и Константинополе. Нужно было скрыть их роль, чтоб они могли готовить новые акты возмездия.
Процессом управлял еще один невидимый для судьи и присяжных фактор: организаторы операции «Немезис» хотели использовать суд, чтобы продемонстрировать миру, что именно произошло с армянами в 1915 и 1916 годах. Этот процесс должен был стать инструментом для разоблачения преступлений, совершенных Талаатом и его комитетом. Тейлиряна намеренно инструктировали остаться у тела убитого, дождаться ареста и предстать перед судом. В суматохе он поддался панике и бросился бежать. Но убежал недалеко. И вот теперь он здесь, стоит перед судом и олицетворяет трагедию целого народа.
Тейлирян будто шел по натянутому канату, балансируя между правдой и вымыслом. Ему необходимо было избежать наказания и одновременно продвигать дело Армянской революционной федерации. Операция «Немезис» должна была оставаться тайной – это было жизненно важно. Даже когда Тейлирян сидел на скамье подсудимых, его сообщники в других крупных европейских городах планировали одно за другим новые покушения.
Чтобы замести следы, хорошо подготовленный Тейлирян выдавал лишь фрагменты «правды», небольшие кусочки, из которых складывалась альтернативная история, которую суд должен был принять. Поскольку версия Тейлиряна не соответствовала реальной картине, было крайне важно безупречно излагать подробности, не допуская ни малейшей оплошности. Чтобы не дать следователям обнаружить изъян в описании событий, Тейлирян избегал конкретики. Так, например, ему предстояло объяснить, где он находился в период между вымышленным побегом от турок (в 1915 году) и датой прибытия в Берлин (в декабре 1920-го). В эпоху до кредитных карт и отслеживания телефонной активности адвокаты защиты Тейлиряна могли быть уверены, что берлинские прокуроры никогда не смогут во всех подробностях отследить его передвижения. Когда обвинение все-таки попыталось выяснить его маршруты, Тейлирян руководствовался логикой, граничащей с абсурдом.
На вопрос, зачем накануне приезда в Берлин он посетил Женеву (где находилась штаб-квартира дашнаков), Тейлирян, сельский парень из Анатолии, ответил, что не хотел упускать возможность посетить этот швейцарский город. Судья Лемберг не стал задавать никаких уточняющих вопросов. Когда Согомона спросили, как он проводил время в Берлине (так как, очевидно, он не был ни зачислен в учебное заведение, ни трудоустроен), он умолчал, что все дни напролет выслеживал турок, и расплывчато рассказал о посещении уроков немецкого.
Никто как будто не обратил внимания, что человек, якобы ежедневно штудировавший немецкий, с трудом владеет языком. В то же время, по иронии судьбы, именно посредственные языковые навыки Тейлиряна служили дополнительной защитой во время дачи показаний. Он постоянно недопонимал вопросы и переспрашивал, выигрывая таким образом время для подготовки ответа. Эта уловка оказывалась особенно ценной всякий раз, когда его ловили на противоречиях. Уличенный в нестыковках, он придерживался расплывчатой версии событий, которая становилась еще более запутанной из-за его неуклюжей риторики. Часто он вовсе отказывался понимать вопрос или же избегал ответа. Однако суд почти не настаивал на уточнениях.
Когда ранним летом 1921 года начался судебный процесс, Тейлирян оказался в центре внимания: он играл роль добродушного, слегка нескладного парня, действовавшего исключительно под влиянием страсти, хотя на самом деле пребывал в абсолютно трезвом уме. Он целиком сосредоточился на судье Лемберге, самом важном человеке в зале. В отличие от судебных процессов в Соединенных Штатах, этот суд не был соревнованием между сторонами обвинения и защиты. Вместо этого Лемберг вел своеобразное расследование в свободной форме, больше напоминающее допрос, и задавал вопросы по своему усмотрению. В лице Лемберга Тейлирян нашел союзника. Судья неоднократно направлял подсудимого, отмахиваясь от вопросов и возражений, выдвигаемых обвинением.
Судья Лемберг открыл судебное заседание, установив, что Тейлирян родился 2 апреля 1897 года в деревне Багарич (в своей автобиографии он утверждает, что родился в 1896 году) и еще мальчиком переехал в более крупный город Эрзинджан. Через своего переводчика Тейлирян объяснил, что мужчины в его семье занимались торговлей кофе, и добавил, перемешивая факты с вымыслом, что у него было два брата и три сестры. Судья спросил: «Они тоже до 1915 года проживали вместе с родителями?» На что Тейлирян ответил: «Все жили там, кроме одной из сестер, которая была замужем». На самом деле к 1915 году не только отец Тейлиряна уже не жил в Эрзинджане, но и сам Тейлирян вместе со старшим братом давно покинули родной дом. Хотя он признал, что его брат Мисак был солдатом (якобы тот находился в отпуске и был пойман турками, когда начались депортации), в реальности Мисак находился в сотнях километров от дома, сражаясь против турок по другую сторону русского фронта. Как и сам Тейлирян.
Прокурор неоднократно пытался заставить судью сосредоточиться на убийстве (а именно на роли Тейлиряна в нем), но Лемберг предпочел углубиться в рассказ Тейлиряна: «Мы хотим, чтобы обвиняемый дал подробный ответ на вопрос, что стало причиной резни и что пережила его семья». Согласно протоколу суда, Тейлирян поведал типичную историю того, что мы теперь называем «этнической чисткой»:
В 1914 году началась война, и солдаты-армяне были призваны в армию, а в мае 1915 года распространился слух, что школы будут закрыты, а уважаемые люди города и учителя будут отправлены в лагеря. Я боялся и не выходил из дома. Эти колонны были уже отправлены, когда прошел слух, что ранее депортированные уже убиты. Потом из одной телеграммы узнали, что из депортированных [из Эрзинджана] остался в живых только один Мартиросян.
В начале июня поступил приказ о том, чтобы население было готово покинуть город. Нас тоже предупредили, что деньги и драгоценности можно сдать на хранение властям. Спустя три дня, рано утром, все население было выведено из города. Как только пришел приказ покинуть город, сразу же с этого момента начали собирать людей за городом в одном месте. После этого их разбивали на отдельные колонны и караваны и отправляли вперед[95].
Судья продолжил допрашивать обвиняемого:
Лемберг: Кто сопровождал караван?
Тейлирян: Жандармы, конные и другие солдаты.
Лемберг: В большом количестве?
Тейлирян: С двух сторон вдоль дороги.
Лемберг: А спереди и сзади?
Тейлирян: С двух сторон.
Судья, пытаясь помочь, уточнил: «Чтобы люди не могли уйти?» Тейлирян: «Именно так». Теперь Лемберг спросил: «Как убили ваших родителей, братьев и сестер?»
Тейлирян: Когда колонна немного удалилась от города, они приказали остановиться. Жандармы стали грабить и хотели захватить деньги и драгоценности.
Отвечая на вопрос Лемберга, как они объясняли причину, Тейлирян воспользовался удобным случаем, чтобы донести мысль до общественности, которая прочтет о процессе в газетах: «Об этом нам ничего сказано не было, всему миру это необъяснимо, но в глубокой Азии это обычно возможно». Лемберг продолжал помогать Тейлиряну наводящими вопросами: «Следовательно, они это делали без объяснения причин?»
Тейлирян: Да. Они делали так.
Лемберг: С другими нациями тоже так поступали?
Тейлирян тут же ответил: «Турки только с армянами так поступали». Он продолжил: «Во время ограбления по нас открыли огонь из начала колонны. В это время один из жандармов схватил и поволок мою сестру, и моя мать стала кричать: „Ослепнуть бы мне!“ Этот день я больше не помню, не хочу, чтобы мне напоминали про этот день, лучше мне сейчас умереть, чем рассказывать про этот черный день».
Тейлирян умолк.
Лемберг, не сомневаясь в искренности его горя, выказал Согомону сочувствие, но оставался тверд: «Но я должен обратить ваше внимание на то, что суду очень важно, чтобы об этих событиях было рассказано вашими устами, ибо вы единственный, кто может что-либо сообщить об этих событиях. Постарайтесь собраться с силами и овладеть собой». Время и пространство в рассказе Тейлиряна начали смешиваться в причудливое варево: «Всех захватили и унесли, меня ударили. Потом я видел, как топором размозжили голову моему брату».
Лемберг: Ваша сестра, которую увели, вернулась?
Тейлирян: Мою сестру поволокли и изнасиловали.
Лемберг: Она вернулась?
Тейлирян: Нет.
Лемберг: Кто разбил топором голову вашему брату?
Тейлирян: Как только солдаты и жандармы начали избиение, появилась толпа, и в это время моему младшему брату размозжили голову, а мать свалилась.
Лемберг: От чего?
Тейлирян: Не знаю, от пули или от чего-нибудь другого.
Лемберг: Где был ваш отец?
Тейлирян: Отца я не видел, он был далеко впереди, но и там была свалка.
Лемберг: А что сделали вы?
Тейлирян: Я получил удар по голове и свалился на землю. Дальше не знаю, что произошло.
Судья Лемберг не пытался разобраться, в каком точно порядке происходили изнасилования и бойня. Вместо этого он просил Тейлиряна продолжать.
Лемберг: Вы остались лежать на месте избиения?
Тейлирян: Не помню, сколько времени я там оставался, может быть, дня два. Когда я открыл глаза, то увидел вокруг много трупов, так как весь караван был перебит. Я увидел очень длинные кучи трупов, но в темноте не мог все разобрать. Сначала не знал, где я, потом понял, что кругом действительно трупы.
Лемберг: Нашли ли вы среди мертвых тела ваших родителей, сестер, братьев?
Тейлирян: Труп моей матери лежал лицом к земле, а брата – на мне. Больше ничего не мог установить. Встав на ноги, я увидел, что ранен в ногу и кровь сочится сквозь рукав.
Лемберг: Была ли у вас на голове рана?
Тейлирян: Прежде всего удар мне нанесли по голове.
Лемберг: Узнали ли вы, чем были ранены?
Тейлирян: Когда началась резня, я схватился руками за голову и кроме криков ничего не слышал.
Лемберг: Ранее вы говорили, что была охрана – жандармы и конные солдаты, но потом вы сказали, что наступала толпа. Кого вы имеете в виду?
Тейлирян: Жителей – турок Эрзинджана.
Лемберг: Следовательно, эти жители прибыли туда участвовать в избиениях?
Тейлирян: Я только видел, что, как только жандармы начали избиения, набросилась толпа.
Лемберг: Итак, вы очнулись через день-два и увидели, что находитесь под трупом брата. Не могли проверить, там ли были трупы ваших родителей?
Тейлирян: Я увидел на себе труп старшего брата.
Прокурор: Кажется, младшего брата, голову которого размозжили топором?
Лемберг: Это было тело вашего младшего брата?
Переводчик Закарян: Нет, старшего.
Лемберг: Но ведь вы видели своими глазами, как вашего младшего брата ударили топором?
Тейлирян: Да.
Лемберг: С того времени вы не видели своих родителей?
Тейлирян: Нет.
Лемберг: А братьев и сестер?
Тейлирян: Нет, их тоже не видел.
Лемберг: Значит, они пропали? Исчезли?
Тейлирян: До сих пор никаких следов не нашел.
Трудно сказать, пытался ли Лемберг поймать Тейлиряна на несоответствиях с его предыдущими показаниями, когда он утверждал, что видел, как убивали его семью, – что он действительно видел их мертвыми, – или же просто стремился разобраться в его рассказе. Показания были, безусловно, противоречивы, тем не менее судья Лемберг (как и прокурор) на них не задержались.
Затем Тейлирян рассказал, как ему, в конце концов, удалось вернуться в родной Эрзинджан (не упомянув, что он добрался до него в качестве добровольца русской армии):
Тейлирян: В это время стало известно, что русские взяли Эрзинджан, захотелось отправиться туда, разыскать родителей и родственников. Кроме того, я хорошо знал, что дома были еще деньги, хотелось и их забрать. <..> Когда я туда прибыл, то увидел, что все двери разбиты, а дом частично разрушен. Когда я вошел в дом, упал на пол. <..> Когда очнулся, пошел к двум армянским семьям, обращенным в ислам. Это были единственные, кто уцелел из всех армян города. <..> Да, эти две семьи и были, кроме того, отдельные люди, всего около двадцати человек, но семей было только две. <..> Нашел несколько вещей. Все остальное было разграблено и сожжено. Нашел также запрятанные в земле деньги. <..> 4800 турецких фунтов.
Лемберг: Эти деньги вы забрали?
Тейлирян: Конечно.
Согласно этой версии событий, сбежав из Турции, Тейлирян добрался до Тифлиса, затем развернулся, еще раз пересек Кавказский хребет и вернулся в свои родные места в Турции, преодолев расстояние в восемьсот километров и дважды пройдя через линию фронта. Никто в зале суда не задал вопрос, как ему это удалось. Действительно ли Тейлирян раскопал дома клад или нет, эта версия объясняла суду, откуда у очевидно безработного Согомона были деньги, чтобы свободно путешествовать по Европе, снимать комнату в Берлине и оплачивать свои расходы. 4800 турецких золотых монет (целое небольшое состояние) – более чем достаточно, чтобы покрыть его дорожные расходы на годы вперед.
К 1919 году уже было объявлено перемирие, перешедший под британский контроль Константинополь наполнился беженцами. Тейлирян утверждал, что отправился в столицу империи, чтоб разместить объявление в газете в надежде найти своих пропавших родственников. Эту же причину он называет и в своей автобиографии. Об убийстве в Константинополе мухтара Мкртчяна, благодаря которому он зарекомендовал себя как надежное «орудие» дашнаков, он в суде упоминать не стал.
После того, как он дал это бессвязное и неточное описание своих передвижений вплоть до внезапного появления в Берлине, Тейлиряну разрешили прекратить дачу показаний. Тогда судья Лемберг перешел к рассмотрению ходатайства Тейлиряна. Но еще прежде защита предприняла еще одну попытку переложить вину на жертву убийства.
Адвокат фон Гордон: Я хотел бы спросить обвиняемого, читал ли он в газетах, что Талаат-паша за эти ужасы был приговорен военным трибуналом в Константинополе к смертной казни?
Тейлирян: Читал и был в Константинополе, когда один из руководителей резни – Кемаль [Мехмед Кемаль-бей, не путать с генералом Мустафой Кемалем] – был уже повешен. Тогда же газеты писали, что Талаат и Энвер-паша также приговорены к смертной казни.
Журналисты в зале суда приняли показания Тейлиряна за чистую монету. Странно, ведь двумя месяцами ранее, когда New York Times впервые сообщила об убийстве Талаата, уже прозвучали подозрения, что за ним стоит более крупный заговор: «Власти скептически относятся к заявлениям Тейлиряна, что он в одиночку обнаружил местонахождение и установил личность своей жертвы. Они склонны считать, что Тейлирян – агент АРФД, это предположение подтверждается и тем, что его паспорт выдан в Париже и содержит визу, сделанную в Женеве». В следующей статье Times сообщили, что «чек на 12 000 марок, который Саломон [sic] Тейлирян, убийца Талаата, получил за два дня до совершения преступления, наводят власти на мысль, что эти деньги были отправлены ему соучастниками, чтобы он мог скрыться после убийства». Через два дня после убийства еще одна авторитетная газета упомянула о заговоре и назвала сообщниками Тейлиряна дашнаков. Любопытно, что Times, подробно освещавшая судебный процесс, не расследовала собственные первоначальные подозрения. Ни возможность заговора, ни «Дашнакцутюн» ни разу даже не упоминались в суде.
Судья Лемберг предпочел поверить простой истории о преступлении и мести, нежели увязнуть в политическом болоте. Суд отказался рассматривать возможность того, что Тейлирян мог быть не тем, за кого себя выдавал. Не прозвучало даже намека на то, что он мог быть лишь пешкой в гораздо более масштабной игре.
Секретарь суда зачитал обвинительное заключение:
Согомон Тейлирян, изучающий, по непроверенным данным, машиностроение, рожденный 2 апреля 1897 года в Багариче, турецкий подданный, армянин-протестант, проживает у г-жи Дитман в Шарлоттенбурге, Харденбергштрассе, 37, начиная с 16 марта 1921 года находится в предварительном заключении, обвиняется в том, что он 15 марта 1921 года в Шарлоттенбурге умышленно убил бывшего турецкого визиря Талаат-пашу, заранее обдумав это убийство.
Преступление предусмотрено ст. 211 уголовного кодекса. На основании упомянутого продлено пребывание в заключении.
Берлин, 16 апреля 1921 года. III земельный суд, 6 отделение по уголовным делам.
Во время чтения обвинительного заключения пришлось еще раз обратиться к тейлиряновской версии событий.
Лемберг (обращаясь к переводчику): Сообщите обвиняемому, что постановлением он обвиняется в заранее обдуманном убийстве Талаат-паши.
Обвиняемый молчал.
Лемберг: Если бы вы на это обвинение должны были ответить «да» или «нет», то как бы вы ответили?
Тейлирян: Нет.
Адвокат фон Гордон: Прошу спросить обвиняемого, почему он не считает себя виновным?
Лемберг ответил тем же вопросом обвиняемому.
Тейлирян: Я себя не считаю виновным, потому что совесть моя спокойна.
Лемберг: Почему ваша совесть спокойна?
Тейлирян: Я убил человека, но я не убийца.
Лемберг: Вы говорите, что у вас нет угрызений совести? Но спросите самого себя: у вас было желание убить Талаат-пашу?
Тейлирян: Этот вопрос мне непонятен, ведь я его уже убил.
Лемберг: Был ли у вас план убийства?
Тейлирян: Плана у меня не было.
Лемберг: Когда возникла у вас эта идея?
Тейлирян: Примерно за две недели до убийства я себя как-то плохо почувствовал, и вновь представились картины резни перед глазами. Я увидел труп моей матери. Труп поднялся на ноги передо мной и сказал: «Ты видел, что здесь Талаат, и остался безразличным – ты мне больше не сын!»
Лемберг (повторяя слова присяжным): А вы что сделали?
Тейлирян: Сразу очнулся и решил убить этого человека.
Судья Лемберг снова направлял Тейлиряна.
Лемберг: Когда вы были в Париже и Женеве или [сразу] по прибытии в Берлин, такого решения у вас не было?
Тейлирян: Никакого решения не было.
Лемберг: Вообще вы знали, что Талаат-паша в Берлине?
Тейлирян: Нет.
Окружной прокурор заметил: «Мне кажется необычной одна подробность, а именно то, что обвиняемый так быстро нашел квартиру на Харденбергштрассе», – но вопрос тотчас замяли, а допрос прекратили. Если бы полиция обратила малейшее внимание на эту странность, сообщников Тейлиряна вскоре бы раскрыли.
Раз за разом суд либо подгонял факты под версию Тейлиряна, либо отбрасывал за ненадобностью. Когда его спросили, остались ли на его теле шрамы, он ответил, что есть, подразумевая, что шрамы получены в караване во время депортации. На самом деле свои раны он получил не как пленник, а как солдат. Его обмороки приписывали душевной травме, пережитой во время депортации. Но никто не спросил, страдал ли он от этих приступов ранее. Никто не поставил под вопрос происхождение наличных денег, обнаруженных у него на момент ареста. Никто не спросил, как молодой человек из анатолийской глубинки с такой легкостью путешествует по всей Европе. Никто не поинтересовался, чем он занимался в Берлине час за часом, день за днем. Неужели он с утра до вечера, каждый день изучал немецкий язык? И откуда у него взялся пистолет?
Казенный оружейный мастер по фамилии Барелла, специалист по огнестрельному оружию, дал следующие показания:
Револьвер с диаметром дула 8–9 мм, официально принят на вооружение в германской армии, так называемый самозарядный, может сразу выпустить восемь пуль. Относится к военному имуществу, изготовлен на Бернской оружейной фабрике в 1915 году… Пули тоже принадлежат к военному имуществу.
Скорее всего Тейлирян использовал пистолет Люгера, также известный как «Парабеллум». Он обладает более мощной отдачей, чем обычный пистолет калибра 9 мм, поскольку автоматический механизм придает пуле дополнительный импульс. Кроме того, пуля по размеру больше стандартной 9-миллиметровой. «Люгер» был личным солдатским оружием.
Лемберг: Скажите, обвиняемый, вы когда-нибудь раньше применяли это оружие?
Тейлирян: Нет.
Первая квартирная хозяйка Тейлиряна заявила, что никогда не видела пистолет среди его вещей. Оружейник подтвердил, что пистолет сравнительно новый, во всяком случае, в хорошем состоянии. Так откуда же взялся этот «Люгер»? Очевидно, эту загадку также никто не попытался разгадать. Кроме того, Тейлирян, якобы студент без какого-либо военного опыта, убил человека одним выстрелом. Как это ему удалось? Никто не удосужился спросить.
Наименее убедительно на процессе звучало утверждение Тейлиряна, что он не планировал убийства, хотя было очевидно, что он переехал в квартиру прямо через дорогу от своей жертвы буквально за несколько дней до убийства.
Лемберг: 5 марта вы переехали к г-же Дитман. По какой причине?
Тейлирян: Когда ко мне явилась мать, я решил убить Талаата. По этой причине я и переменил квартиру.
Лемберг: Готовились, так сказать, к осуществлению своего замысла?
Тейлирян: На второй день после заповеди моей матери я себе сказал, что я должен убить его.
Лемберг: Начиная с этого момента вы стремились это решение привести в исполнение?
Тейлирян: Когда я переехал на новую квартиру, то на короткое время забыл завет матери.
Лемберг: Забыли?
Переводчик Закарян: Это невозможно перевести. Можно сказать «отбросил эту мысль».
Лемберг: Я думаю, что вы переехали на новую квартиру именно потому, что ваша мать упрекала вас в безразличии.
Тейлирян: В это время меня охватили сомнения, и я спрашивал себя, как можно убить человека.
Лемберг: Вы задавали себе вопрос, в состоянии ли вы убить Талаат-пашу?
Тейлирян: Я сам себе говорил, что я не в состоянии убить человека.
Лемберг: Я это не совсем понимаю. Вы только что говорили, что с того дня решили переселиться на Харденбергштрассе. Следовательно, вы знали, что Талаат-паша проживал напротив?
Тейлирян: Да.
Лемберг: Значит, вы намеревались жить поблизости?
Тейлирян: После того как я услышал слова моей матери.
Лемберг: Тогда и решили? Что же это было за решение?
Тейлирян: Что я должен убить его.
Лемберг: Теперь скажите, правда ли, что до этого вы установили, что Талаат-паша находится в Берлине?
Тейлирян: Да, приблизительно за пять недель до этого я его увидел.
Лемберг: Где?
Тейлирян: На улице вместе с двумя мужчинами, он шел со стороны зоологического парка. Я услышал, что они говорили по-турецки и одного из них называли «паша». Я обернулся и увидел, что это Талаат-паша. Я шел за ними до кинотеатра. Перед входом в кинотеатр один из мужчин ушел. Я заметил, как он поцеловал Талаату руку и назвал его пашой. Затем эти двое вошли в какой-то дом.
Лемберг: Не с этого ли момента у вас возникла идея убить Талаата?
Тейлирян: Такой идеи не было. Но я себя плохо почувствовал, и, когда вошел в кинотеатр, как будто все картины резни вновь явились передо мной. Я вышел и пошел домой.
Лемберг: Итак, вы говорили, что это было за 4–5 недель до вашего переезда на Харденбергштрассе?
Тейлирян: Да.
Лемберг: Значит, прежде вы не знали, что Талаат-паша находится в Берлине?
Тейлирян: Нет.
Лемберг: Я задал этот вопрос потому, что согласно другому протоколу обвиняемый заявил, что приехал в Берлин, так как хотел учиться и, кроме этого, узнал, что Талаат находится в Берлине.
Адвокат фон Гордон: Сказанное сейчас обвиняемым приблизительно соответствует его последним показаниям о том, что решение об убийстве возникло у него за две недели до совершения деяния, когда ему явился дух матери, и поэтому он переселился на Харденбергштрассе.
Тейлирян: Да.
Лемберг: С этого момента вы стали вести наблюдение за Талаат-пашой и контролировать каждый его шаг?
Тейлирян: Нет, когда я переехал на новую квартиру, я думал заниматься моими повседневными делами.
Суду преподнесли целое ассорти из фактов. Когда Тейлирян впервые увидел Талаата; когда он решил его застрелить; и что вскоре «забыл» о своем решении. Но при этом он переехал в квартиру прямо напротив дома Талаата. В этот момент фон Гордон обратился к судье.
Адвокат фон Гордон: Я не совсем понял одно замечание. Правильно ли я понял, что обвиняемый, после того как снял квартиру на Харденбергштрассе, чтобы быть близко к Талаату, на некоторое время это свое намерение предал забвению (или что-то вроде этого, что трудно было перевести), потому что задумался над невозможностью убить человека? Одним словом, он придерживался того решения, которое принял после видения своей матери, или на время оставил его, и он занимался обычными делами, говоря себе, что нельзя убивать человека?
Лемберг: Он сказал, что колебался в своем решении.
Тейлирян: Такие колебания были. Когда я себя плохо чувствовал, тогда намеревался осуществить завет матери, но когда чувствовал себя хорошо, то говорил сам себе, что нельзя убивать человека.
Эти «колебания» в сочетании со склонностью к обморокам стали краеугольным камнем защиты. Весь этот логический клубок обсуждали на протяжении всего судебного процесса. Когда именно он решил убить Талаата? Насколько дезориентирован он был во время своих обмороков? Суд, избегая логических неувязок в рассказе о подготовке убийства Талаата, метался из стороны в сторону, пытаясь при этом разгадать личность обвиняемого. Когда его напрямую спросили, почему он оказался в квартире непосредственно через дорогу от дома своей жертвы, Тейлирян повторил невразумительный медицинский довод – что-то связанное с необходимостью солнечного света в его комнате. Однако опять же – его так и не допросили по существу об очевидно умышленном преследовании жертвы.
Ход убийства он описал поминутно. Тейлирян не отрицал, что выследил Талаата, прошел мимо него, выстрелил ему в затылок и выбросил пистолет. Суд ходил кругами, пытаясь понять, зачем Тейлирян прошел мимо своей жертвы, прежде чем выстрелить. Действия обвиняемого казались суду странными, но лишь потому, что судья и присяжные не понимали, что перед ними опытный стрелок. Если же взглянуть на ситуацию под этим углом – подразумевая, что Тейлирян знал, что делает, – все встает на свои места: он следил за жертвой, двигаясь по параллельной стороне бульвара. Потом ускорил шаг, пересек улицу и прошел мимо Талаата, чтоб внимательно рассмотреть его лицо и убедиться, что точно не ошибся. Затем тотчас развернулся и выстрелил Талаату прямо в основание черепа. Он и сам сказал: «Одним выстрелом». Агенты спецслужб во всем мире знают, что именно попадание в позвонки шейного отдела – самая надежная гарантия устранения жертвы. Эффективность действий Тейлиряна была отмечена судом, но в дальнейшем проигнорирована.
Тейлирян отнюдь не был новичком; его главной задачей было выполнить задание. Как он объяснил полицейскому во время первого допроса, стрелять спереди было бы рискованней, ведь Талаат мог бы успеть сделать какое-то защитное движение. Выстрел же в спину снижал вероятность, что Талаат сумеет уклониться или чем-либо закрыться от пули. Задачей Тейлиряна было убить человека, а не удовлетворить какую-то личную сиюминутную эмоциональную потребность. Это то немногое, что он объяснил четко.
Лемберг: Что вы почувствовали, увидев перед собой мертвого Талаат-пашу? О чем подумали?
Тейлирян: Что сразу почувствовал – не помню.
Лемберг: Но через некоторое время после убийства пришли в себя и поняли, что случилось?
Тейлирян: После того как привели в полицию, я вспомнил, что произошло.
Лемберг: Так что же вы подумали о содеянном вами?
Тейлирян: Почувствовал облегчение на сердце.
Лемберг: А сегодня что вы чувствуете?
Тейлирян: И сейчас я очень доволен происшедшим.
Лемберг: Но ведь вам известно, что в нормальных условиях никто не имеет права брать на себя роль судьи, даже если ему причинили так много страданий?
Тейлирян: Не знаю, моя мать велела, чтобы я убил Талаат-пашу, потому что он был виновником резни, и это так занимало мои мысли, что я не мог не думать о необходимости убить его.
Лемберг: Но вы знали, что наши законы запрещают убийство, запрещают убивать человека?
Тейлирян: Этого закона я не знаю.
Лемберг: У армян существует кровная месть?
Тейлирян: Нет.
Защитник Нимайер: Когда толпа вас избивала, и у вас шла кровь, вы что-либо говорили? Не можете ли вспомнить, что говорили в то время перед толпой в свое оправдание?
Лемберг: Он сказал, что не бежал, что помнит, как у него текла кровь, помнит толпу, которая его схватила. [Обращаясь к Тейлиряну] Может быть, вы вспомните, что сказал подбежавший к вам человек, или что вы обратились к кому-нибудь из них и что-то сказали, чтобы оправдать себя?
Тейлирян: Я сказал, что я иностранец, убитый – тоже иностранец, зачем немцам вмешиваться в это дело?
Лемберг: Если не ошибаюсь, вы сказали, что знаете, что вы совершили, и для Германии это не ущерб?
Но Тейлирян еще раз повторил свои слова.
Последовали свидетельские показания о личности подсудимого: выступили две его домовладелицы, а также друзья, не связанные с дашнаками, его репетитор и врач. Все они описали Тейлиряна как меланхоличного и доброго человека, который сидел в комнате, напевая себе под нос в сумерках, как душевно травмированного беженца, который отказывался говорить о том, что пережил во время войны.
Молодой студент был чистоплотным и аккуратным, он даже самостоятельно чистил ботинки (обычно это входило в обязанности хозяйки дома) – это отдельно посчитали нужным подчеркнуть как сам Тейлирян, так и госпожа Дитман. Кроме того, Дитман показала, что за день до убийства Тейлирян пил коньяк и плакал.
Его друг Левон Эфтян подытожил впечатления о Тейлиряне: «Он всегда выглядел грустным».
Когда стало понятно, что Тейлирян не рассказал никому из друзей (вне операции «Немезис») о том, что видел Талаата, председатель суда попытался поймать его на логическом противоречии.
Лемберг: Обвиняемый, но вы ведь встречали Талаата? Почему же после этой встречи вы об этом важном случае не рассказали своим соотечественникам?
Тейлирян: Боялся, что надо мной будут смеяться.
Лемберг: Как? Ведь Талаат вообще считался основным виновником [резни]. Свидетель Терзибашян всегда хотел говорить об этом, почему же ему не сообщили?
Тейлирян: Да, я об этом не говорил.
Лемберг: Почему скрыли?
Тейлирян: Не был заинтересован [в таком разговоре].
Лемберг: Но для нас как раз это предмет интереса.
Тейлирян: Если бы я о нем заговорил, то стали бы задавать кучу вопросов.
Лемберг: Значит, вы не хотели, чтобы ваших соотечественников охватило беспокойство и они стали бы осаждать вас вопросами?
Тейлирян: Я был в таком состоянии, что не хотел, чтобы об этом говорили.
Еще одна ниточка осталась висеть в воздухе незамеченной. Следующим давал показания тайный советник юстиции, участковый судья Шульце, присутствовавший при аресте Тейлиряна.
Шульце: Я почти в точности помню показания обвиняемого. Он без труда признался, что убил Талаата умышленно, заранее обдумав убийство. Когда я спросил о причинах, он сказал, что Талаат – это тот человек, по приказу которого его родственники или часть родственников в Армении были убиты. Поэтому он решил отомстить за своих близких, и с этой целью он прибыл в Германию, в Берлин.
Лемберг: Когда он принял это решение?
Шульце: На родине. Приобрел револьвер и сумел разыскать место жительства Талаата. Когда ему это удалось, он снял комнату против квартиры Талаата, чтобы наблюдать за ним и подстеречь его. Он следил в окно, и когда в день происшествия увидел, как Талаат вышел, схватил револьвер и последовал за ним. Чтобы избегнуть ошибки, он прошел мимо Талаата, потом, возвратившись, подошел вплотную лицом к лицу, еще раз посмотрел ему прямо в глаза и после того как убедился, что это Талаат, выстрелил сзади в голову. Таковыми были его показания.
Адвокаты настаивали на том, чтобы отклонить показания Шульце. Они указали, что во время допроса Тейлиряна била лихорадка, а его голова была забинтована. Очевидно, он говорил не слишком связно, когда его допрашивал судебный пристав. Лемберг мягко допросил Тейлиряна.
Лемберг: Обвиняемый, вы признались 16 марта, что после бегства из Эрзинджана в 1915 году решили убить Талаата?
Тейлирян: Не помню, чтобы я говорил подобное.
Лемберг: Значит, вы не хотели сказать, что это преступление давно было вами запланировано?
Тейлирян: Нет, как я мог это сказать?
Лемберг: Но тогда [16 марта] вы действительно так сказали. Вас допрашивали через переводчика?
Тейлирян: Может быть, что-либо подобное и было сказано, потому что у меня была ранена и перевязана голова.
Сторона защиты обвинила первого переводчика из полицейского участка в том, что он, будучи настроен недружественно к Тейлиряну, приписывал ему несказанные слова. Однако, похоже, все было ровно наоборот.
Шульце: Переводчик был совершенно спокоен, но для обвиняемого он принес очень много сладостей, конфет, шоколада и просил его принять их. Я спросил: «Что же вы убийце даете сладости?» На что он возразил: «Как вы сказали? Убийце? Это большой человек, которым мы все восхищаемся».