Возможно, вас волнует вопрос, почему некоторые из вампиров используют в имени отсылку к красному и синему цветам (имя – оттенок красного, фамилия – оттенок синего). На таких затейливых именах многие останавливали выбор в эпоху основания Светопада. В честь первого вампирского города Центроземья (таковым он был в те времена и лишь позже стал домом и для других бессмертных) наиболее знатные семейства изменили свои родовые фамилии. Очевидно, так они пытались потешить свое эго или проявляли веру в новое будущее. Строгим правилом это не назовешь, но если вам встретится персона благородного происхождения, чтящая эту традицию имянаречения, то велика вероятность, что она облечена властью или жаждет ее заполучить.

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

– Все прошло не так, как я планировал.

На столе передо мной вновь разложены донесения начальников караулов, рядом стоит бокал вина семилетней выдержки на зачарованной крови щелкохвоста. У него не самый изысканный вкус, если пьешь для удовольствия, ведь животных с городских ферм не сравнить с теми, которых раньше добывали на болотах к югу от Смерти-на-Заре и везли в Светопад. Но меня оно успокаивает, а после давешней провальной вылазки за стену немного спокойствия мне не помешает, клянусь кровавыми богами. К тому же, в отличие от эффекта китовой крови, спокойствие не влияет на устойчивость внимания – полезное качество для тревожного командира.

– Не так, – кивает Редгрейв.

Он стоит ровно там же, где стоял, когда пытался отговорить меня от похода за пределы города.

– Я думал, Тенфолд меня ударит. Эти ребята с трудом такое переносят.

– Они прекрасно осознают все риски, первый лорд. Им до смерти хочется острых ощущений, потому-то они и становятся дозорными гвардейцами. Если боги буквально воспринимают эти их устремления, то нечего жаловаться.

– Пожалуй, сейчас неподходящее время для упражнений в остроумии, Редгрейв.

Возможности запечатлеть свой невозмутимый ответ в истории у Редгрейва нет, потому что раздается стук в дверь и на пороге возникает лорд Сакс. Наряд куратора тайной службы весьма предсказуем: поверх черного бархатного камзола накинут черный плащ. Брюки и туфли, по всей видимости, тоже черные. Только если он желает подчеркнуть свою причастность к темным делам, не мешало бы поработать и над физиономией: на лице у него широкая улыбка, а на голове всклокоченная светлая грива. Вид не зловещий, по крайней мере на первый взгляд. Но если приглядеться к напоминающим мелкую смородину глазам, высасывающим все тепло дружелюбной улыбки, то его истинную сущность вы разгадаете без труда.

– Первый лорд, – начинает он.

– Так, Цинибар, я слишком устал для официоза. Прошу, зовите меня Вермиллион, если только у вас нет новостей для меня – в этом случае позволительны какие угодно формальности.

Прозвучало резковато, но в Саксе всегда есть что-то, от чего я становлюсь сам не свой.

– Новостей как таковых нет, Вермиллион, – отвечает он, устраиваясь в кресле напротив, как рак-отшельник, обживающий новую раковину. – Зато есть уверенность, что в скором времени они будут.

– Слишком рано для загадок, – замечаю я, протягивая бокал с кровяным вином, от которого он отказывается.

– Если помните, Вермиллион, вы просили меня наблюдать за вашим младшим, когда после нашествия серых он… слегка отдалился от вас и от семьи. Вот тогда-то мои осведомители и составили длинный перечень тех, с кем он водил знакомства в течение века. В этом перечне – мидвеи и изморы. Артисты, музыканты, художники, писатели и прочие не менее подозрительные личности.

– Говорите прямо.

– Монетчики, изморы с преступными намерениями, в прошлом уличенные в крамоле… и лица, с которыми он мог быть связан более чем нескромным образом.

– Цинибар!..

– Мужчины, с которыми он имел любовную связь.

– Понятно. – Я быстро наполняю бокал, стараясь не смотреть на Редгрейва. – Да, я предполагал, что вы будете все это фиксировать. Однако замечу, что за восемьдесят лет, прошедшие с тех пор, как я впервые поставил перед вами эту задачу, вы мне ни разу об этом не докладывали.

Сакс жмет плечами и выпрастывает вперед ноги, занимая позу более удобную, чем предполагает аскетичная обстановка моего кабинета.

– Я считал, что этого не нужно. Думал, знания, что он под присмотром, будет достаточно.

Сил спорить нет, и я прекращаю развивать эту тему.

– Так вот, – продолжает Сакс, – я убежден, что после того, как мы допросим такое… колоссальное число знакомых вашего сына, картина обстоятельств его смерти у нас сложится прелестная – в отличие от того, как в итоге будут выглядеть некоторые из них… кхе-кхе.

Не могу отрицать, что план хорош, хотя форма, в которой Сакс его изложил, мне не нравится. Я бросаю взгляд на Редгрейва, тот кивает.

– Очень хорошо, – говорю я. – Но я настаиваю на тактичности. Они не подозреваемые. Мой сын чем только не занимался, но он не преступник. Его знакомые – во всяком случае, те немногие, о которых мне известно, – мидвеи и изморы, обладающие неким авторитетом. Не хочу, чтобы возникли беспорядки или волнения, особенно после того, что произошло за стеной.

– Разумеется, первый лорд, – кивает Сакс. – Будем действовать тактично, как и всегда.

– Кстати, – добавляю я, – моему старшему об этом ни слова. Его характер деликатным не назовешь, он так и ищет повод сорвать злость.

– Э-э-э… – произносит Сакс, устремляя взгляд куда угодно, только не на меня.

Я опускаю бокал.

– Не нравится мне это ваше «э-э-э», Цинибар.

Куратор тайной службы убирает ноги и строит серьезную мину:

– Должен признаться, Вермиллион, что по пути сюда я встретил вашего старшего и, не желая притворяться или лукавить перед тем, чье положение – со всем почтением напоминаю – выше моего, я… в общем, я рассказал ему о списке.

Холодок пробегает по спине, и никакой чудотворный щелкохвост не в силах унять дурные предчувствия.

– Рассказали о списке, Цинибар? Или дали ему копию?

– Э-э-э…

С моего языка едва не слетают слова, о которых я впоследствии пожалел бы, но я вовремя вспоминаю о характере Сакса и о том, что он сделал со своим предшественником, и сдерживаюсь. В конце концов, именно способность контролировать эмоции веками помогала первым лордам выживать.

– Мне нужно немедленно увидеть Руфуса. – Слишком поспешно вскакиваю с места и едва не разливаю содержимое бокала. – Пока он не начал действовать сам.

– Вам не придется далеко идти, первый лорд, – замечает Редгрейв, слух у которого всегда был острее моего.

И действительно, в тот же миг, откидывая назад длинные светлые волосы, в кабинет врывается мой старший сын. На нем алый с золотом табард Первой гвардии, что представляется мне недобрым знаком. Хотя он командует двадцатью отборными молодцами моей личной охраны, во дворце его нечасто встретишь в форме – только когда происходит что-то экстраординарное.

– Руфус, – киваю я. – Хорошо. Мы как раз приступаем к разработке стратегии.

– Я сэкономил вам время, отец, – громко отвечает он с ослепительной улыбкой. – Дело уже на мази.

Я пристально смотрю на него и жду, когда утихнет приступ паники. Глаза большие и распахнутые, как у матери; продолговатое, выразительное лицо всегда чисто выбрито; полные губы. Дамы обычно не могут на него наглядеться. В этом лице очень мало моего. Внешне на меня был похож его младший брат. Впрочем, только внешне.

– Руфус, – наконец выговариваю я, – о чем это ты?

– О списке, отец. Мои гвардейцы занимаются им прямо сейчас.

– Они не твои…

Я замолкаю, вспомнив, что мы не одни, и начинаю снова:

– Докладывай, что уже сделано.

Руфус указывает в окно на сад перед дворцом, и это мне совсем не нравится.

– Думаю, тебе стоит на это взглянуть, отец.

Я подхожу и смотрю на небо. Сегодня его хорошо освещает луна. Окна кабинета выходят на запад и юго-запад, так что весь город до самой Западной Пади и даже до Юго-Западной у меня как на ладони. Однако сегодня я вижу еще кое-что: сюда летит вся Первая гвардия. Они единственные, не считая эскадрильи городских стражей крови, кому позволено принимать дающую крылья волчью кровь не в экстренных случаях. И вот они, двадцать молодцев, в идеальном строю мастерски управляют жилистыми кожаными крыльями, подстраиваясь под воздушные потоки. В этом нет ничего необычного.

Необычно то, что в каждой руке у них зажат кто-то еще – на волчьей крови это дается легко. Я вижу изморов и – что еще хуже – по одежде, прическам и более здоровому цвету лиц узнаю нескольких мидвеев.

Пока я в немом ужасе наблюдаю эту картину, они берут влево и начинают один за другим пропадать из виду; я знаю, что приземлятся они на одном из балконов с южной стороны здания. Медленно они исчезают с неба, и несколько мгновений спустя мои худшие опасения подтверждаются: они возникают вновь и уже быстрее – без груза – возвращаются, чтобы набрать еще пленников. Я пытаюсь не представлять себе, как жителей Западной Пади без всяких объяснений выхватывают из домов.

Я оборачиваюсь. Каждая капля крови щелкохвоста работает на то, чтобы успокоить меня и спасти от зарождающегося апоплексического удара. Редгрейв буравит Руфуса бесстрастным взглядом, за которым может скрываться как радость, так и неудовольствие. Что именно – трудно сказать. На лице Сакса обычная благодушная улыбка, которая может обозначать все что угодно, любую дурную мысль.

– Прошу вас, – обращаюсь я к ним обоим, – выйдите. Сейчас же.

Оставшись наедине с сыном, я одним глотком осушаю бокал и стараюсь не поддаться соблазну плеснуть еще.

– Руфус, что, ради всего святого, ты себе позволяешь? Как можно так бесцеремонно хватать всех подряд? Особенно мидвеев.

– Но, отец, я уверен, в изморском поселке даже не заметят пропажу нескольких дурнокровок.

Меня коробит от его жаргона. Сам я таких слов не употребляю. Не потому, что мне есть дело до этих существ. Просто я знаю, кем был мой сын, и если их так называют, то и мой сын такой же… был таким же. И мне это неприятно.

– Руфус, их больше чем несколько. И не все они… Некоторые из них его друзья. И мидвеи. И выдающиеся деятели искусства из Западной Пади. Поэтому они становятся мятежниками. Слишком плохо обращаться с ними – все равно что ворошить гнездо белых полосатиков.

– И что с того? – Руфус передергивает плечами. – Попыток мятежа за сорок лет – по пальцам перечесть. Последний раз, сдается мне, восстали полсотни кровосолов, опившихся чуть зачарованной кабаньей крови. Бунтом столетия это едва ли назовешь. Нет, по сути, конечно, это был бунт столетия, но ты понимаешь, о чем я.

Руфус усмехается. Чтобы заставить его принимать что-то всерьез, необходимо мастерство, которого я так и не достиг. Мой погибший сын был слишком серьезный, а тот, что у меня остался, – чересчур легкомысленный. Такова семья.

– Руфус, ты не понимаешь, на чем держится этот город. Мы обязаны сохранять равновесие.

– Равновесие?

– Именно. Сейчас все не так, как в Светопаде: там мы управляли с помощью иллюзии свободы. В нынешнюю эпоху, после нашествия серых, в нашем маленьком городе нужно действовать иначе. Чтобы управлять, мы должны держать их в страхе; если нас за это слегка возненавидят – пусть. Это нормально. Если они будут нас бояться, то не посмеют нарушить порядок вещей. У них все равно не получится ненавидеть нас больше, чем они любят своих родственников, жизнь которых они поставят под угрозу, если попытаются силой добиться для себя лучшей доли. Но если они будут слишком сильно нас ненавидеть или бояться, то однажды решат, что риск того стоит… или совсем потеряют способность думать. Тогда ты поймешь, Руфус: над пятьюдесятью кровосолами можно и посмеяться, но пятьдесят тысяч изморов – это уже не смешно. Разозлить целый город – значит обречь нас на верную гибель, будь в нас хоть волчья кровь, хоть любая другая.

– Отец, – отвечает мой сын, легко пробегая ладонью по волосам, – если до этого дойдет, я сам лично изрублю их одной рукой, а вторую пусть привяжут мне за спиной. Прошлой ночью в комнате моего покойного брата я встретил горничную – твердости духа в ней больше, чем во всех изморах-мятежниках, вместе взятых.

– Я не стал бы с такой уверенностью утверждать, что это будет так просто. Для тебя борьба – это спорт, Руфус. Ни за что более серьезное тебе не приходилось бороться с самой войны. А у них на кону стоят жизни и души, и сражаться они будут яростнее, чем ты.

На это у Руфуса нет ответа, и он хмурится. В отличие от покойного брата, у него не всегда хватает сообразительности согласиться со мной, если даже он другого мнения. До меня вдруг доходит, что я никогда не смотрел с такой точки зрения на наши споры с младшим сыном. Я их ненавидел – по крайней мере, в те времена, когда мы с ним еще разговаривали. А теперь мне их не хватает.

– Значит, вы не одобряете моих усилий, отец?

– Почему же. Что сделано, то сделано. Я этого и хотел, но чтобы… это было не так откровенно. Сакс их допросит, и только затем – и лишь в том случае, если это будет оправданно, – ты получишь их в свое… распоряжение. Я достаточно ясно выразился?

– Как всегда, отец, – с угрюмым видом отвечает Руфус, разворачивается и уходит.

Вновь вызываю к себе Редгрейва.

– Кто ведет себя хуже: старый друг, шеф тайной службы или мой сын?

Мудрый Редгрейв пропускает вопрос мимо ушей.

– Итак, если мы правы и Сакс причастен к смерти моего сына, то, надо полагать, расследование под его началом никуда не приведет, и чем меньше разговоров об участии в этом моего старшего, тем лучше.

Вздохнув, я отставляю в сторону бокал с кровью щелкохвоста – достаточно с меня спокойствия.

– Это отвращение к изморам, – начинаю я. – Эта ненависть к ним… А ведь их следует воспринимать как элемент устойчивости города. Я все чаще замечаю, как растут эти чувства в лордах. Не до такой степени, как у Руфуса, но все же. У нас сейчас над изморами столько власти, сколько не было в последние дни Светопада, но чем больше мы на них давим, тем сильнее становится неприязнь. Знаете, я уже начинаю сомневаться, не совершили ли мы ошибку, так поспешно заключив пакт с волками после нашествия серых.

– Первый лорд? – Редгрейв явно удивлен таким поворотом.

– Мы тогда были так напуганы. Думали, что серые продолжат наступление, пойдут дальше Центральной Пади и попытаются захватить весь Первый Свет. Знали, что защиту нам обеспечит только волчья кровь и крылья, которые она дает. Поэтому так быстро и подписали этот договор. В то время это казалось мне очень мудрым решением. Они отправляли нам своих уголовников. Мы сливали их кровь и собирали ее на складах до тех пор, пока не скопили достаточно, чтобы атаковать серых; ее хватило на целую крылатую армию. Ладно, хорошо. Допустим, в сделке был смысл. Но затем мы пообещали, что не перейдем Пограничья и не появимся в их лесах. Ограничимся территорией Первого Света. А теперь посмотрите, что с нами стало. Волки полностью заняли восточное побережье, все леса от границы Центроземья. Мы заперты в Первом Свете, единственный путь отсюда – непроходимые Клыкастые горы. По сравнению с волками у нас огромное население. Мы очень спешили установить самим себе границы и забыли, что происходит с теми, кто загнан в один город и вынужден вариться в собственном соку. Забыли, как сильно ненавидим собственных соплеменников.

– Какие интересные мысли, первый лорд.

– То есть если бы их кто-то услышал, решили бы, что я сочувствую изморам?

– Я этого не говорил, первый лорд.

– Я знаю вас пять сотен лет, Редгрейв. В ваших колкостях я разбираюсь не хуже, чем в вине. Между тем забавно, но я ни капли им не сочувствую. Меня, как и всех нас, тревожили успехи изморов в Светопаде, открытие биржи крови, их сила. Я не анархист. Они должны знать свое место. Но нам не следует их за это ненавидеть.

Устав от душевных терзаний, я открываю запасник, спрятанный в ящике письменного стола, и достаю графин с зачарованным ястребом. Эффект этого напитка противоположен эффекту щелкохвоста: он возбуждает и держит в напряжении, но хорошо помогает думать, хотя действует недолго.

– Достаточно, Редгрейв, приступаю к размышлениям. Нам нужно сделать нашу работу быстро.

– Согласен, первый лорд. У меня есть кое-какие идеи.

– Не сомневаюсь, но решать буду я. Я видел – или, как минимум, попытался увидеть – место, где погиб мой младший сын. Теперь мне нужно увидеть место, где он жил.

СЭМ

Свет почти опустился, угасают остатки ночи, и сейчас, после встречи с пиявицами, я мечтаю лишь о том, чтобы упасть на свою продавленную кровать с грубыми простынями, однако у Бет другие планы: ей не терпится рассказать мне о событиях ночи, которые я пропустила. Под событиями я подразумеваю то же самое, что слышала все десять лет своего пребывания во дворце. У Ламии новое платье, почти мидвейского качества, и она намерена надеть его в чертогов день. Где она добыла тонкий лен, неизвестно, и Бет переживает, что лорду это не понравится. Один из лакеев одаривает Сери дополнительными флаконами с кровью, – по мнению Бет, он положил на нее глаз, а некоторые утверждают, что в этих флаконах может быть что-то получше коровы.

Нескончаемый поток сплетен, который я не в силах остановить, даже если бы захотела, – плата за то, что у меня такая жизнерадостная подруга.

– Ладно, Сэм, хватит обо мне. Я жуткая балаболка, да? Ну, как там у леди Окар? Должно быть, самое настоящее старинное поместье. Она такая же богатая, как Циания. Говорят, в прошлом году у нее на балу зачарованного оленя наливали даже мидвеям.

Я улыбаюсь, глядя на любопытную Бет. На несколько секунд меня тоже охватывает радостное возбуждение, и я уже собираюсь выложить ей всю правду – о пиявицах и о тайнах, хранящихся за увитыми виноградом стенами. Но передумываю. Что-то меня удерживает, некий инстинкт взывает к осторожности. Может, потому, что, хоть я во всем доверяю Бет, леди Окар этого не одобрила бы? Или потому, что я просто не могу так поступить? Прости, Бет. Я не такая хорошая подруга, какой ты меня считаешь. И даже не такая хорошая, какой считаю себя сама.

– По правде говоря, Бет, я там почти ничего не увидела. Меня заставили делать уборку перед Зеленоморским балом.

– Как? Значит, не особо-то и нужна им была твоя смекалка?

– Боюсь, ты права.

Бет смотрит на меня с чрезмерным возмущением. Любая мина на ее лице всегда излишне выразительна.

– Ох, мне жаль, Сэмми. Они сами не понимают, какое сокровище упустили. Ты всех заткнула бы за пояс, будь у тебя шанс.

У меня голова идет кругом. Бет, хватит со мной сюсюкать. Не надо. Я больше не в силах этого выносить.

– Спасибо, Бет. Давай ложиться спать. Я порядком вымоталась.

– Да, заметно. Ну ничего, вечером дорасскажу. От моей болтовни не скроешься, ты же знаешь. Если я тебе все не выложу, придется разговаривать с самой собой.

Я кладу голову на подушку. Сегодня я как никогда близка к свободе и как никогда сильно ощущаю свое одиночество.