Затем настала великая эпоха ядов. То время давно миновало, и ныне даже зольная поганка и волкобойный аконит стали неслыханной редкостью. Но был период – от основания Светопада до Войны двойников, – когда знатный вампир или вожак волчьей стаи, притрагиваясь к пище или к вину, всегда опасался, что в них подмешана лишняя капля…
Итак, я снова пленница. За два дня дважды угодить в тюрьму – это уже отдает безрассудством. Если я выберусь отсюда (сейчас это кажется маловероятным), наверное, нужно будет над собой поработать. На этот раз я не в одиночестве – со мной волчица и два колдуна. Правда, не знаю, будет ли от них прок.
Как и в том подземелье, где меня пытал Руфус, здесь прочная чугунная решетка. И это еще не все. Это тюрьма внутри тюрьмы. За решеткой – вторая половина помещения, в дальнем конце которого толстенные каменные двери – я таких в жизни не видывала. Не нужно большого ума, чтобы сообразить: комната предназначена для того, кто так набрался волчьей крови, что мог бы проломить камень кулаком, если бы очень постарался. Время кулачного буйства для меня истекло – прошло уже полдня с тех пор, как нас сюда бросили. Светопад наступил и миновал, снова опустилась ночь, и все действие волчьей крови, что позволяла мне парить над городом в те славные мгновения, давно закончилось. Осталось лишь тюканье в висках да чувство, что из меня вытянули всю радость мира. Я пытаюсь вернуть свои давешние ощущения, уверенность, что исправлю все ошибки; но все, что у меня осталось, – это провальный образ мышления, самообман, поблекшее и искаженное отражение самой себя. Все по-прежнему крутится вокруг меня, а своим друзья я не помогла ни капли.
Да, волчья кровь вытянула из меня все силы, но и спутникам моим ничуть не лучше. Сейчас мы как раз обсуждаем тему смерти.
– Если мы здесь умрем… – начинает Джейкоб.
– Не умрем, – рычит Рэйвен.
Ее заперли в отдельную камеру на расстоянии добрых десяти футов от нашей с Джейкобом и Мудрецом, – видимо, чтобы я в очередной раз не обескровила волчицу. Но даже выпей я всю ее кровь, эту дверь мне все равно не пробить, так что они лишь впустую тратят свои драгоценные подземные площади.
Тюремщики выдали Рэйвен одежду, и она явно не рада – чешется так, будто в робе блохи. Не понимаю, почему бы просто ее не снять, но строптивость Рэйвен не поддается объяснению.
– Я уж точно не умру, – продолжает ворчать Рэйвен. – Не хватало еще умереть на радость этим жалким людишкам, от которых несет лавандой и алчностью. А ты, Джейкоб, умирай сколько влезет, если тебе не терпится.
– Так вот я пытался спросить, пока Рэйвен меня не перебила, запамятовав, что мы сидим в каменном мешке в окружении десятков надзирателей, снабженных флаконами с волчьей кровью, – не унимается Джейкоб, – если мы здесь умрем, все знают, куда мы отправимся? Это стоит обсудить. Возможно, так нам будет легче провести свои последние часы.
– Твои последние часы, ходячий перегар.
– Ну хорошо, ладно, Рэйвен. Допустим, ты оказалась в ситуации намного более опасной и наконец готова расстаться с жизнью. Так вот я спрашиваю, куда, по-твоему, ты попадешь? И ты, Сэм?
Я поворачиваюсь к Джейкобу, который растянулся на полу и уже успел собрать с него всю грязь на свою мантию. Впрочем, его это ничуть не беспокоит.
– Не знаю. Меня, как и большинство в этом городе, воспитывали в вере в Бладхаллу и кровавых богов, но сейчас, пожалуй, все это представляется чересчур… простым.
– Простым?
– Да. Я всегда об этом думала. Даже в детстве я всегда считала, что вампирский загробный мир слишком упрощен. Что любят вампиры? Кровь. Чего ты больше всего боишься, если ты бессмертный? Разумеется, умереть и потерять в мгновение ока весь потенциал, который нарабатывался столетиями. А что предлагает нам загробный мир? Конечно, пить много крови и жить практически прежней жизнью.
– Даже я не сказал бы лучше, – признается Мудрец, одаривая меня очередным незаслуженным комплиментом.
Последние несколько часов он сидит притихший. Наверное, его потрясло то, как лорд Сакс перевернул ситуацию, просто признавшись во всем перед советом. Мудрец считает, что должен был это предвидеть. Я ему сказала, что безумие лордов, опьяненных властью и жаждущих еще большей власти, предугадать невозможно. В ответ он лишь пробормотал, что безумия как такового не существует, – это тот же здравый смысл, просто под другим углом зрения. Настолько типичный для него ответ, что я невольно улыбнулась. Я боялась, что его раздражение от собственной непредусмотрительности начнет раздражать и меня. Но чем больше я его узнаю, тем больше нахожу это… почти трогательным.
– В религиях бессмертных идея загробной жизни часто держится на страхе перед чем-то, – продолжает Мудрец, – а не на вероятности того, что в действительности произойдет. Возьмем, к примеру, Свет лучезарный Люца. Совершенно очевидно, что распространенная среди колдунов религия опирается на наше незнание того, как мы рождаемся, зачем мы рождаемся и для чего на самом деле нужна магия. Разумеется, умерев, ты следуешь за Светом лучезарным, пока не встретишь своего создателя, который разъяснит истинное предназначение твоей магии, – вот тогда-то и для тебя начнется настоящая жизнь.
– То есть ты живешь, потом умираешь и… начинаешь другую жизнь? – переспрашиваю я.
– Да, в каком-то смысле. А эта жизнь – что-то вроде пробной версии.
– Как насчет волков? – спрашивает Рэйвен. – Чего нам бояться в нашей жизни после смерти?
– О! Я об этом слышал, – оживляется Джейкоб, явно не уловивший намека. – Вы же превращаетесь в дерево, да?
– Чего?!
– Превращаетесь в дерево.
– Ни в какое дерево мы не превращаемся!
– Полагаю, – поспешно вмешивается Мудрец, – Джейкоб с поразительной неуклюжестью пытается сказать, будто вы верите (если я правильно понимаю), что после смерти ваш дух растворяется в земле или природе, становясь ее частью.
– Так-то лучше, – кивает Рэйвен, продолжая исподлобья бросать на Джейкоба мрачные взгляды. – Можно сказать, мы растворяемся в лесу. Ты больше не осознаешь себя самое – остается лишь лес, частью которого ты стала.
– Очень поэтично, – замечает Мудрец. – Вот только не уверен, что мне бы понравилось. Осознание собственного «я», самосознание – в этом вся моя суть. Совсем не ощущать свое существование, быть лишь частью чего-то без понимания своей роли в этом… С трудом представляю. Вряд ли мне бы это хоть сколько-то пришлось по душе.
Рэйвен ненадолго задумывается и кивает:
– Я понимаю, о чем вы, колдун. Вы не первый, кто озвучивает подобную мысль. Но подумайте об этом иначе: возможно, вы так цепляетесь за свое, как вы говорите, самосознание только потому, что никогда не знали ничего другого. Как рыба в море едва ли представит себе пустыню, так и вы не можете это представить в той форме, в которой существуете. Проживите вы всю жизнь в том состоянии, о котором я говорю, идея осознанного «я» показалась бы вам в равной степени невозможной.
– Не станут они об этом думать, потому что нет никаких «их», – услужливо вставляет Джейкоб.
– Верно подмечено, маг, – говорит Рэйвен. – А ты, оказывается, не беспросветно глуп.
– Комплименты – не твой конек, Рэйвен, – ухмыляется в ответ Джейкоб. – Мне больше нравится, когда ты грозишься меня сожрать.
Воцаряется тишина. Разговор о смерти исчерпан, как, похоже, исчерпаны и наши жизни. Я принимаюсь составлять воображаемый перечень достижений собственной жизни. Размышления над этим удручающе коротким списком внезапно прерывает Джейкоб:
– Мы что, и вправду умрем?
Мудрец бросает на него взгляд:
– До тебя только сейчас дошло? Наш последний разговор ни о чем тебе не сказал?
– Я серьезно, Мудрец. Нам кранты, да?
Я жду, что в ответ последует какая-нибудь мудрость, но нет – тишина.
– Я бы хотел… хотел быть чуть менее… чуть менее собой. Моя жизнь… что я успел? Кто я? Никто. Пустое место.
– Вовсе нет. Ты был мне другом, когда я мог остаться в одиночестве, – говорит Мудрец, надвинув на глаза капюшон. – Для меня это много значило.
Джейкоб смотрит на него, потом хватает за руку, и я вижу, что в его глазах стоят слезы. Мы с Рэйвен находим в себе силы отвести взгляд.
– Забавно, – говорю я, когда проходит достаточно времени, – я всегда была уверена, что моя история особенная. Что мне уготована роль в чем-то великом. Но я ошибалась.
– Не так уж плоха твоя история, – отзывается Рэйвен. – Лучше, чем у большинства выходцев изморского поселка.
– Верно. Но легче от этого не становится. Ничуточки. Это плохо, да? Я все равно хочу большего. Думала, я…
– Особенная? – подсказывает Мудрец.
– Да. Как бы убого это ни звучало.
– Каждый для кого-то особенный, – говорит Мудрец, глядя мне прямо в глаза. – Я тоже грешен, – добавляет он, поспешно меняя тему. – Я думал, что способен все изменить. Сделать все открытия. Во всем разобраться. Я рационалист и должен верить в возможности, а не в судьбу, однако поддался соблазну. Наверное, смирение гордыни – последний дар, который нам преподносит жизнь. Каждый считает себя избранным, хозяином собственной истории. А когда понимает, что ошибался, недоумевает: как вообще мог поверить в свою исключительность?
– И что это значит? – спрашивает Джейкоб.
– Ну, я… – начинает было отвечать Мудрец, а потом вдруг разражается смехом, долгим и заливистым. – Понятия не имею.
И внезапно мы все смеемся, хохочем в лицо смерти, будто нам все равно.
Наш истерический смех резко прерывает оглушительный скрежет. Я не понимаю, что это, но вижу, как напряглась, навострила уши Рэйвен, и лишь тогда до меня доходит: с этим протяжным визгом открываются каменные двери.
Мы все вскакиваем, готовые встретить того… или то, что принесет нам конец. Я ожидаю увидеть за дверью целый полк гвардейцев, которые поведут нас к месту казни, готовые пронзить копьями, если сделаем хоть шаг в сторону. В моем воображении это уже происходит. Мы умираем, снова и снова. Волчица, и колдун, и вампир – все вместе. Проще всего разнести нас огненным порошком. Или быть может, нас окружат и будут колоть копьями, пока ни кровь, ни время, ни магия уже не смогут собрать воедино наши изувеченные тела. С воображением у меня всегда было все в порядке, и сейчас я прекрасно представляю себе эту картину.
Но это не полк. Это какой-то мужчина. Один.
Это гвардеец, и вышивка в виде трех капель крови на его табарде указывает, что перед нами капитан. Высокий блондин с аккуратно подбритыми бакенбардами и заметными морщинами на лбу, выдающими возраст – доброе столетие, причем большую часть этого времени он употреблял хорошую кровь. Пот течет с него градом. Из оружия у него не копье и не меч, а всего лишь кинжал в ножнах у пояса. С опаской подойдя к решетке, он замирает в трех шагах, сжимая что-то в руке.
– Тебе бы клинок подлиннее, – говорит Рэйвен.
Он не отвечает, а лишь раскрывает ладонь, показывая небольшой цилиндрический предмет, завернутый в лист бумаги. Затем смеется, будто ему уже все равно, и хрипит с сильным акцентом обитателя Юго-Западной Пади:
– Надеюсь, кто-нибудь из вас поймает.
А затем швыряет предмет сквозь прутья и быстро разворачивается.
Вытянув руку, Рэйвен ловко хватает предмет в воздухе. Капитан тем временем бежит наутек через каменные двери и быстро растворяется во мраке коридора. Там достаточно темно, однако не настолько, чтобы я не разглядела: стражи снаружи нет.
Пока Рэйвен осматривает предмет и бумагу, я жду, когда двери снова захлопнутся, хотя никого, кто привел бы в движение дверной механизм, нет. Лишь несколько мгновений спустя я понимаю: они так и останутся открытыми.
– Да что там такое, во имя Света? – спрашивает Джейкоб.
– Вот так это начинается. – Рэйвен протягивает мне флакон с кровью, обернутый в записку. – Думаю, это тебе.
Взяв в руки кровь, я читаю вслух:
Благодарю за самоотверженность при расследовании убийства моего сына. Больше никто не взялся за это дело. В знак признательности я отпускаю вас – путь свободен. Когда вы это прочтете, гвардейцы, которые ослушались бы моего приказа, уже отвлекутся на другие события во дворце. Прилагаю немного крови для Саманты – на случай боя. Убежден, остальные смогут сами о себе позаботиться.
Искренне ваш,
Мы смотрим друг на друга, потом переводим взгляды на открытую дверь.
– Наверняка это ловушка, – замечает Джейкоб.
– С чего ты так решил? – спрашивает Рэйвен.
– Все просто. Нас подталкивают к побегу, чтобы был повод казнить. В глазах Эшена Ансбаха и архимага – да и любого, кто возмутится, если нас убьют, – дело будет выглядеть так, будто нас задержали ненадолго, а потом все пошло наперекосяк и вылилось в побег.
– Слишком мудреная ловушка.
– Но возможная, верно?
– В теории, – произносит Мудрец и поворачивается ко мне. – Ты была на заседании совета. Как выглядел Адзури?
Я задумываюсь:
– Выглядел… затравленным. Будто не хотел там находиться. Сидел с отсутствующим видом.
– Мне этого достаточно, – кивает Мудрец.
– Ну конечно. – Джейкоб закатывает глаза. – Будем рисковать жизнями, потому что первый лорд неважно выглядел.
– Остаться здесь и ждать смерти – куда больший риск, согласись, маг? – говорит Рэйвен.
– Я предлагаю хотя бы задуматься.
Пока они спорят, я открываю флакон и одним глотком выпиваю содержимое. Жду несколько секунд, пока кровь подействует. Чувствую ее силу: покалывание в горле, пульсацию в теле. Действует сильнее, чем обычно. Я ощущаю, как пробуждаются остатки крови Рэйвен, и понимаю: она еще во мне, ждет своего часа.
Завожу кулак назад и, размахнувшись, бью по прутьям. Поддается один, за ним второй – ломаются, как сухие ветки от порыва ветра. Открыв в изумлении рот, рассматриваю свои кулаки. Интересно, можно ли к такому привыкнуть?
– О, – произносит Джейкоб, глядя на образовавшийся проем в нашей клетке. – Значит, все уже решено.
– Вот это сила! – восхищается Мудрец. – Невероятно!
– Ага. И скольким волкам для этого пришлось умереть? – бормочет Рэйвен.
– Убеждена, что по ходу дела ты тоже прикончила сколько-то вампиров, – заявляю я с бесстрашием, подаренным новой порцией крови.
Не дав ей ответить, проделываю то же самое с прутьями ее клетки, выхожу и направляюсь к дверям:
– Наделала я шуму. Но никто не пришел. Пока Адзури не врет.
– Пока, – повторяет Мудрец.
– И что теперь? – спрашивает Джейкоб.
Я всматриваюсь в узкий коридор: он ведет в розарий и дальше, наружу.
– Бежим!
Наслаждаюсь ароматом кровяного вина, как в последний раз. Вдыхаю его пары, его сладость, чувствую металлическую кислинку, за ней – чуть заметную нотку древесины. Но не делаю глотка. Еще не время.
Сейчас я погружен в воспоминания о сыне. Удивительно, как смерть близкого извлекает из глубин памяти даже то, что будто было замуровано в камне. Боясь задумываться об этом, я прятал воспоминания о нем в самых темных уголках сознания. А теперь, когда в воздухе витает запах крови, наконец позволяю себе отдаться им полностью.
Это воспоминания из эпохи нашествия серых, не самой приятной страницы в истории, но сейчас самое время к ним обратиться. Я бегаю по своему дворцу и лихорадочно ищу сына, своего младшего. Карета ждет. Редгрейв говорит, нужно уезжать прямо сейчас. Еще немного, и нам конец. Лететь я отказываюсь. Не приму волчью кровь. Не допущу, чтобы мой народ, мой отчаявшийся, испуганный народ увидел, как я и мои родные взмываем в небо и стремительно исчезаем из виду, бросив их на произвол судьбы. Это положило бы конец мне и моему роду. В каком-то смысле семье бы это принесло вреда не меньше, чем само нашествие серых.
Итак, карета ждет, но ехать нельзя, потому что мой сын, младший Адзури, Рыжий, как он сам себя называет (полагаю, из чистого упрямства, в насмешку над нашим сословием), мой сын пропал.
Я заглядываю во все подряд кухни, куда он так часто захаживал поболтать с прислугой. Бегаю по саду, где он проводил массу времени, просто нюхая розы. Осматриваю все его любимые закутки – все тщетно. Затем почти машинально направляюсь в подвалы. И вот он – с котом на руках поднимается по лестнице. Кот принадлежит моей сестре. От ярости у меня белеет в глазах. Я предельно ясно объясняю, что думаю о его выходке: нельзя рисковать безопасностью семьи ради животного, чья кровь едва ли ценнее коровьей. Изливаю на него гнев и едва сдерживаюсь, чтобы не спустить сына вместе с его спасенышем вниз по лестнице. Он не отвечает. Просто смотрит на меня – взглядом, который я так и не научился понимать. Больше мы никогда не возвращались к этому разговору.
Но сейчас, думая об этом, я вспоминаю, как была счастлива сестра, когда он вручил ей кота. Как она плакала, как благодарила – будто он уже в десятый раз спас ее собственную жизнь. А ведь я тогда понял, почему это животное так много для нее значило. Кота ей спонтанно купила моя супруга – подозреваю, той было интересно, станет ли она пить его кровь или сделает своим любимцем. Как после разрыва помолвки при ужасных обстоятельствах сестра дни напролет рыдала в той комнате; как кот стал единственным существом, с которым она могла говорить, ее компаньоном на долгие недели, пока уныние ее не отпустило. Забавно. Почему я никогда не смотрел на поступок своего сына под таким углом? Хотя, конечно, ничего забавного. Вообще ничего.
Поток воспоминаний прерывают шаги – кто-то подходит к кабинету. Раздается стук в дверь.
– Входите, – разрешаю я.
И вот он – лорд Сакс собственной персоной: непослушные волосы взлохмачены сильнее обычного, взгляд напряженный, будто он одновременно жонглирует тысячей урн.
– Вы хотели меня видеть, первый лорд? – спрашивает он со вполне уловимым подтекстом: «Меня изволили вызвать, когда я занят спасением города. Как некстати». Должно быть, вообразил себя центром вселенной. Надеюсь, ему приятно это чувство.
– Да, Цинибар. Благодарю, что выделили время в самый разгар подготовки. Наверное, до светопада у вас еще полно хлопот.
– Да, действительно, первый лорд. Есть несколько неувязок.
– Неувязок, появившихся по вашей милости. – Я с невозмутимым видом вращаю бокал, взбалтывая вино.
– Да, из-за меня все зашло так далеко, – спокойно соглашается Сакс, – но дальше не пойдет – я не позволю.
Удивительно, как в чрезвычайных обстоятельствах одни возвышаются, а другие падают. С тех пор как я узнал правду о том, во что ввязался мой сын – хоть и случайно, – я превратился в привидение, мне позволили им быть. Теперь я брожу по коридорам собственного дворца, наблюдая, как новые герои обретают власть.
– Выпейте со мной, Цинибар. Очень хорошее марочное вино, рекомендую. Зачарованная медвежья кровь, двадцать лет выдержки. На мой взгляд, в вине медведь лучше оленя. Крепнет изящнее, что ли. Оно не такое насыщенное, конечно, зато изысканное.
– Я… я бы с радостью, первый лорд, но дела…
Я не даю ему закончить:
– Я все еще первый лорд или опять что-то пропустил? Состоялся еще какой-то сговор, по которому меня лишили титула?
Сакс немного тушуется от моей прямоты и в кои-то веки не сразу находит, что ответить. Увы, длится это недолго.
– Хорошо, – говорит он, настороженно следя за мной своими глазками-бусинками. – Это честь для меня.
Я наливаю вина и протягиваю ему бокал.
– Итак, тост, – провозглашаю я. – За тайны, что вышли на свет, и за новый мир, который они нам даровали.
Вместе со мной Сакс поднимает бокал, мы пьем. Я смакую вино, позволяя раскрыться вкусу: кислинка, металлические, фруктовые ноты – жду, пока все они распустятся на языке, долго наслаждаюсь и наконец глотаю. Обязательно запомню этот момент – даже не сомневаюсь.
– Знаете, первый лорд, – говорит Сакс, – я боялся, что вам будет сложно разглядеть правду сквозь ложь и… э-э-э… насилие, которое изначально потребовались для осуществления плана. Хочу, чтобы вы знали: все, что сказали вам Редгрейв и я насчет вашего сына, – правда. Это был несчастный случай. Но его жертва не пропала втуне. Благодаря ему предводительница пиявиц мертва, а наша власть над городом окрепла. Упрочилась до такой степени, чтобы начать готовиться к финальной стадии и возвращению в Центроземье, но… с запасами волчьей крови на десятилетия вперед и с более покладистыми изморами. Конечно, если вы сочтете это правильным шагом, – поспешно добавляет он.
Я вижу, что он подустал. Обычно он куда искуснее притворяется, будто его волнует мое мнение.
– Кстати, о свободе, – замечаю я, оставив без внимания подхалимаж, – у этого чувства столько побочных эффектов. Начинаешь понимать, что ты готов отринуть, лишь бы защитить то, что тебе действительно дорого.
У Сакса каменное лицо – ждет, когда я раскрою карты. Долго ждать ему не придется.
– Знаете, где я был, пока вы носились по городу, подчищая свои промахи и пытаясь сохранить секрет? В Западной Пади. В одном из убежищ моего сына. И нашел кое-что ускользнувшее от вашего бдительного ока. Письма, подтверждающие, что мой сын и банковский клерк Кипсейк были… близки. И что мой сын жаждал узнать, что хранится в ячейке, за которую тот отвечает. В вашей ячейке.
Сакс сощуривает глаза – понял, к чему клонится дело. У него и впрямь живой ум.
– Разумеется, вы знали Кипсейка. Того самого, с которым так жестоко расправилась Рэйвен Ансбах, явившись за ключами от ячейки перед налетом на банк. Так вот, среди этих писем было одно особенное.
Я достаю из-за пазухи стопку перевязанных бечевкой пергаментных листков:
– Знаете, что в нем?
– Нет, первый лорд.
Сакс внимательно наблюдает за мной. Он больше не улыбается, смотрит настороженно – наконец-то сквозь маску проступает его истинное лицо.
– Предупреждение. Предупреждение моему сыну.
Лицо лорда Сакса теперь неподвижно, глаза почти не моргают.
– Хотите, чтобы я выложил все как есть, да, Цинибар? Что ж, так тому и быть. В минуту слабости Кипсейк сообщил вам, что мой сын знает о ячейке и свертках и что он собирается выйти за городскую стену, чтобы проверить все лично. Тут же пожалел об этом, понимая, к чему может привести этот его поступок, и тем не менее отправил вам письмо. А затем написал моему сыну. Предупредил о своем предательстве. О том, что вы все знаете. Но мой сын, мой отважный мальчик – какой он был отважный, я понимаю только сейчас, – он все равно отправился туда.
Я придвигаюсь на шаг к Саксу:
– Несчастный случай, говорите? Серые случайно оказались в том месте, куда мой сын пришел проверить пакет? Так вы это описали? Давайте будем называть вещи своими именами. Это был план. Приказ, выданный вами. Девушка права. Все это время я ждал, когда кто-нибудь раскроет убийство моего сына. Теперь у меня есть доказательства.
Сакс надолго задумывается. Затем что-то меняется в его взгляде, и я понимаю: он смирился с неизбежным. Как будто тень скользнула по его лицу, на секунду обнажив его истинную сущность.
– Он уничтожил бы всех нас, – начинает он. – Вы знаете, как близок он был с изморами. Разнес бы весть по городу и обрушил бы к чертям весь мир. Да, решение не идеальное, но ведь его и вашим-то не назовешь. Уже несколько десятилетий, как он был не с вами. Не нужно быть шпионом, чтобы это заметить. Все это видели. Ну в самом деле, Вермиллион, разве это не облегчение, что его больше нет? Он позорил семью. Водился с монетчиками и прочей шелупонью. Я не обо всем вам рассказывал, чтобы не расстраивать, а зря: вам стоило посмотреть, с кем он якшался. Слово «гнусь» даже близко их не описывает.
Я смотрю на него, затем перевожу взгляд на его бокал.
– И как, по-вашему, я должен был поступить? – продолжает он, заполняя подаренную мною тишину. – Погубить нас всех, лишь бы спасти вашего сына?
– Помните, я говорил о свободе? – отвечаю я, игнорируя его вопрос. – Свобода дарит ясность. Начинаешь яснее осознавать.
– Осознавать что? – спрашивает Сакс, слегка потирая правую ногу, словно от боли.
– Как сильно я подвел своего сына.
– Мои ноги… – говорит Сакс и внезапно опускается в кресло. – Они будто…
Я вижу, как он соображает, как лихорадочно работает его живой ум, и знаю, о чем он думает. Он думает: «А что бы сделал я на его месте?» И тут до него доходит. Как же это восхитительно – наблюдать за его прозрением, даже собственная начинающаяся агония не мешает мне наслаждаться этим зрелищем.
– За что? – вопрошает он, безуспешно пытаясь встать на ноги и уже начиная тереть руки.
– Лучше спросите «как?», Цинибар. Как я достал зольную поганку? После Войны двойников ее истребили, так же как волки уничтожили волкобойный аконит. Но я приберег немного. Как и Эшен Ансбах приберег немного аконита. У лидера всегда должно быть средство на крайний случай – уверен, вы согласитесь. Есть способы скрыть ее запах даже от того, кто употребляет волчью кровь. Да и от самого волка.
Пока я говорю, Сакс пытается встать с кресла, но поганка действует быстро, превращая его в беспомощного калеку. Он трогает лицо, которое тоже начинает мертветь. Несмотря на каменеющую гримасу, ему пока удается шевелить губами.
– Но город… – обреченно бормочет он.
– Будете прикидываться, что все затевалось ради Первого Света? Мы не изморы. Мы с вами одной крови, помните? Аристократы. Я знаю, ради кого все это было на самом деле.
– Этим вы обрекаете себя. – Его слова уже звучат невнятно.
Я пожимаю плечами и показываю на свой бокал:
– Я уже обречен. Мы пили из одной бутылки, Цинибар. Вам я плеснул больше – разумеется, чтобы подействовало быстрее. Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии произнести последнюю драматическую речь.
– За что?
– Вы все равно не поймете. Вы просто не способны. Должны быть на свете слова, чтобы описать вашу суть, но, кажется, их еще не изобрели. Вы – власть и боль и все, что с ними связано. Я и сам не без греха – понял это слишком поздно, – но вряд ли мы смогли бы найти общий язык. Так что просто умрите, и пусть все последствия содеянного вами устранятся сами собой.
Он пытается протянуть руку, но уже не может пошевелиться. Я медленно подхожу, наклоняюсь и шепчу ему на ухо:
– Отвечу на ваш вопрос. Погубил бы я всех нас ради своего сына? Погубил бы, не моргнув глазом.
Мой главный шпион уже совсем не дышит, его члены и кожа одеревенели, он лежит неподвижно, как марионетка, на кресле своего хозяина.
У меня немеют ноги. И почему всегда сначала бьет по ногам? Я сажусь в кресло у стола, напротив Сакса. Забавную Редгрейв увидит сцену, когда войдет, – два окоченевших трупа, словно две тряпичные куклы за трапезой. Это месть моему первому помощнику за то, что подвел меня, когда я в нем нуждался. Пусть найдет своего друга в таком виде. Редгрейв – не Сакс. Чувство вины будет преследовать его веками.
Я допиваю остатки вина – не пропадать же добру – и закрываю глаза. В моем воображении я уже вижу сына: он ждет меня в Бладхалле. Между нами больше нет преград, нет недомолвок, нет слов, брошенных в гневе. Больше ничто не мешает нам разговаривать как мужчина с мужчиной, а если это покажется нам нелепым – то просто как люди, которые наконец поняли друг друга. Мы можем беседовать без конца, никто нам больше не помеха.
У меня столько к нему вопросов.
Я открываю глаза и чувствую, как кто-то пытается влить мне в глотку какую-то жидкость. Тело мое не двигается.
Не уверен, что я в Бладхалле.
Наконец картинка становится четкой, и я вижу перед собой Редгрейва. У моего рта он держит флакон. Внутри него явно не кровь: на это указывает не только зеленоватый цвет субстанции, но и горький вкус – как у листьев и покрытой росой травы.
– Слава богам! – с облегчением вздыхает он, красный и лоснящийся от пота, – таким я его вижу впервые. – Простите за дерзость, Вермиллион, но не больно-то умный это поступок. Совсем на вас не похоже.
– Нет… – чуть слышно возражаю я.
Хочу убрать его руку, но, слегка наклонив голову, замечаю, что мои конечности все еще не гнутся. Что-то во мне подчиняется, и я позволяю жидкости проникнуть в горло.
– Редгрейв, я должен умереть. Вы не понимаете. Я виновен не меньше Сакса. Я должен…
Последние слова обрываются в воздухе – мой язык тоже дубеет. Какое бы зелье он мне ни вливал, уже наверняка слишком поздно.
Заметив, как я теряю голос, Редгрейв морщится:
– Вы не можете говорить, милорд, так позвольте мне говорить за вас. Вы не хотите умирать. Вам это только кажется, потому что вы чувствуете за собой вину. А кто за наш долгий век ее не чувствовал? Но вы одумаетесь, Вермиллион, и еще будете благодарить меня за то, что спас вам жизнь. Мы пережили войну и нашествие серых, не дали революции разгореться в этом городе вовсе не затем, чтобы увидеть, как он полыхнет сейчас. Попомните мои слова, дружище, подручные Сакса и его последователи добьются своего. Однажды они перегнут палку, и изморы восстанут – тогда весь город захлебнется в крови. Я на вашей стороне, потому что вы умеете сохранять равновесие. К чему приводит его отсутствие, мне довелось испытать на собственной шкуре. Поэтому я и дальше останусь с вами. И уж точно не с ними.
Будь я в силах произнести хоть что-то, я сказал бы Редгрейву, что это его самая эмоциональная речь за все столетия нашего знакомства. Но пока выступать здесь может только он.
– Если через год вас не отпустит желание умереть, я не стану мешать. Но только не сегодня. Этот бальзам возымеет эффект (как хорошо, что я съездил в Смерть-на-Заре – у них там есть лекарства от всех болезней; ну, или были), и тогда мы сбежим отсюда, пока никто не знает, что вы натворили. И мы найдем тех, кто из одного с вами круга, и других… которые не хотят хаоса и безумия. Мы найдем силы, Вермиллион.
Что еще я бы сказал, не гуди у меня голова и не будь мои мысли такими туманными? Что он столетиями не называл меня по выбранному имени.
– И вот еще что, – добавляет он, словно прочитав мои мысли. – Вы больше не первый лорд, так что, наверное, мне можно куда откровеннее высказывать собственное мнение. – Он ненадолго умолкает и внезапно хватается за верхнюю губу. – И пожалуй, сбрею-ка я к чертовой матери эти усы.
От этих слов даже в полумертвом состоянии мне хочется улыбнуться, но лицо все еще окаменевшее, так что я продолжаю лежать бревном и на пару со своим другом ждать, когда ко мне вернется жизнь.