Как мы знаем, получить в дар вечную жизнь и при этом быть лишенным солнца – сделка невыгодная. Если не верите, попробуйте сделать вот что. Сперва понаблюдайте за неподдельной радостью волка или мага в солнечный день. А потом загляните в глаза приговоренному к сожжению на солнце. Всего лишь на миг, на короткий миг, вы заметите в них облегчение, я клянусь.

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Я иду взглянуть на горничную, которую Руфус собирается подвергнуть пыткам, и в этот момент Редгрейв докладывает, что в портретной галерее ждет куратор тайной службы.

– Цинибар, друг мой, – начинаю я. – Всегда рад встрече.

Когда я вхожу, Сакс сидит у стола, но, увидев меня, тотчас вскакивает с неожиданным приливом энергии. Сегодня он одет не в свой обычный черный наряд; такое нечасто случается, когда он приходит ко мне во дворец. На нем экстравагантный кремовый пиджак с блестящими серебряными пуговицами, под ним – красная шелковая сорочка, дополняет образ синий шейный платок. Порой мне в голову закрадывается мысль: может, он таким образом высмеивает мои вкусовые предпочтения в одежде? С него станется.

– Очень приятно, первый лорд, как всегда! – Он хватает меня за руки и расплывается в своей самой широкой, дружелюбной улыбке – той, которой я ни на секунду не доверяю, той, которая призвана дополнить лохматую прическу и приветливые манеры и усыпить вашу бдительность. – Мне ужасно неловко, что заставил вас перейти на эту сторону дворца, но лучше перестраховаться, чем потом жалеть!

Хочется спросить, кто же, по его мнению, нас подслушивает, но решаю промолчать. В конце концов, передо мной один из всего лишь двоих людей в этом городе, которых я стараюсь не злить.

– Никаких проблем. – Я указываю на графин в центре стола. – Прошу, угощайтесь. Это медведь. Зачарованный, разумеется.

– Нет, благодарю, первый лорд. – Он качает головой. – Люблю приберечь лучший напиток до чертогова дня. В течение недели это служит мне небольшим стимулом.

Ну еще бы. Легендарное самообладание нашего главного шпиона. Вернее, «пресловутое» – так точнее для города, где высшие сословия предаются всевозможным излишествам. Впрочем, никто не знает, чем он на самом деле занимается, ведь он холостяк. Живет один, без семьи и детей, в маленьком скромном особняке неподалеку от волчьей тюрьмы, почти у самой границы Восточной Пади, за которой уже начинаются леса. Даже прислуги он держит не много: по слухам, в этой его глухомани всего пятеро изморов.

– Кстати, я тут разглядывал портреты – как и во всякое время, когда мы встречаемся, – продолжает он. – Как я понимаю, последним из ваших родственников, умерших до трагической гибели вашего младшего, был ваш дядя.

Он указывает на портрет человека с длинной густой бородой, пробитой сединой весьма необычного оттенка. Из-за этого дефекта внешности он получил колоритное прозвище – Адзури Серый. Если учесть дальнейшую судьбу конкретно этого слова, то, наверное, к лучшему, что дядя не пережил последовавшие события.

– Кажется, это ваша единственная потеря в нашествии серых? – Сакс не дает мне возможности ответить. – Знаете, я тяжело ее переживал. В годы хаоса и неустроенности после Войны двойников, когда я стал куратором тайной службы Светопада, ваш дядя оказал мне мощную поддержку. Должен признаться, первый лорд, в те времена я испытывал серьезные затруднения. Пытался как-то примириться с беспорядочным разрастанием города. С тем левиафаном, в которого он превращался. Полагаю, тогда я был слишком подавлен всем этим. И даже – только прошу об этом никому, ведь мне нужно беречь репутацию, – даже попробовал ввести чуть менее строгий режим, позволить некоторым событиям… идти своим чередом, если вы понимаете, о чем я.

Если бы меня волновала эта история, возможно, я бы понял. Только она меня ничуть не трогает.

– Но ваш дядя наставил меня на путь истинный, – продолжает он. – Он показал, что если уступить любому из изморов хотя бы на дюйм, если оставить безнаказанным малейший проступок, если вынести сидящему у порога зверю немного еды, то это не закончится никогда. Дай низам мизерный шанс, и они опрокинут эту кровавую систему, а мы, правящее сословие, должны неустанно поддерживать ее в устойчивом состоянии. Ваш дядя знал, как наилучшим образом управлять вампирами. Знал цену порядку, цену границам и понимал роль, которую мы, лорды, играем в общей структуре города. Благородное место, которое мы занимаем. С этим в Светопаде было трудно. Ситуация стремительно менялась, несмотря на мои усилия. Но здесь, в Первом Свете, границы остаются.

Я внимательно смотрю на Сакса. Чувствую, сейчас будет сказано главное – он обозначил это яснее некуда.

– И именно о границах я пришел сегодня поговорить, первый лорд.

Ах вот оно что.

– Дело в том, – продолжает он, – что, к сожалению, мне стали известны некоторые внушающие опасения факты, имеющие отношение к одной особе… занимающей высокое положение.

– Правда? – Не слишком стараюсь скрыть разочарование. – А я надеялся, что у вас новости о случившемся с моим сыном.

Сакс откашливается и расцветает самой елейной из своих улыбок:

– Позвольте вас заверить, первый лорд, что это я считаю наиглавнейшей своей задачей и употребляю все средства, переворачиваю каждый камень, лишь бы раздобыть больше сведений по этому делу.

– Видимо, многовато камней у вас на пути, – говорю я, все-таки поддавшись гневу, уже не впервые за последний месяц.

– Простите, не расслышал, первый лорд?

Губы Сакса растянуты в улыбке, однако взгляд остается холодным.

– Не важно. Так что там у вас за дело? Что за высокопоставленная особа, на которую вы так зловеще намекаете?

– Это… это леди Окар, первый лорд.

– Прошу прощения?

– Леди Окар. Мы… то есть мои агенты разузнали о ней нечто вызывающее тревогу.

Я изо всех сил сдерживаю гнев. Крайне важно не злиться на него. Однако содержание тех пергаментных листов, что я нашел в убежище моего сына в Западной Пади, не дает мне покоя. Громко вопиет о справедливости. Нужно дождаться подходящего момента. Последний первый лорд, который в прах рассорился с куратором своей тайной службы, был убит триста лет назад, и это положило начало гражданской войне. В конце ее править Светопадом стал мой отец, и к власти пришел род Адзури.

– Цинибар, дружище, – начинаю я, надеясь, что это обращение не прозвучит фальшиво, – что вы такое могли о ней узнать?

– Дело в том, первый лорд, что несколько моих осведомителей видели, как леди Окар беседовала с вашим сыном за день до его гибели. Под видом изморки. Уверен, вы согласитесь, это странно. Мы давно подозревали ее в сговоре кое с кем из мятежных элементов в городе, так что я считаю, это, как минимум, требует расследования в отношении как самой леди, так и ее собственности.

Я внимательно смотрю на открытое скуластое лицо Сакса и в эти его маленькие любопытные глазки. Он точно не шутит.

– Цинибар, вы действительно считаете, что если кто-то увидел похожую на нее изморку, то нам следует заподозрить ее в смерти моего сына?

– Не похожую на нее, первый лорд. А именно ее. Мои осведомители в этом совершенно уверены.

Я пытаюсь усмирить вновь поднимающуюся во мне волну гнева. Меня отвлекли от важных дел и заставили пройти полдворца – вот для этого? Я собираю каждую крупицу спокойствия и пытаюсь подкрепить остатками терпения, надеясь, что эта гремучая смесь не взорвется яростью и не доведет меня до неистовства.

– Дорогой мой Цинибар, вы меня простите, но единственное, в чем уверен я, так это в том, что леди Окар – Дафни, как привык называть ее я, – моя добрая подруга, с которой мы знакомы уже далеко за сотню лет. После смерти ее мужа и особенно после трагедии, которая произошла с ней вскоре после этого, она всецело посвятила себя благотворительности, добрым делам, которые она вершит для всего города и для его изморского населения. По этой причине она пользуется уважением среди равных и любима многими изморами, что нечасто случается среди леди и джентльменов.

– Первый лорд, я…

– А вы, Цинибар, собрались тащить ее в свои… пыточные и отправить своих людей обшаривать ее дом на том лишь основании, что ваши ищейки – а они, кстати, в лучшем случае мидвеи – сказали, что видели ее в изморских лохмотьях.

Сакс снова ухмыляется безобидной ухмылкой щелкохвоста и поднимает руки:

– Наверное, я немного поторопился, первый лорд. И не учел ни репутацию леди Окар, ни то, какие доказательства требуются для обвинения аристократки.

– Вот именно, Цинибар.

– Тогда, – он складывает ладони вместе, – если позволите, первый лорд, я вернусь к более насущным делам.

– Буду очень признателен.

Он идет к двери, и я уже собираюсь налить себе еще бокал зачарованного медведя, чтобы успокоить нервы, но он оборачивается:

– Но возможно, первый лорд, вы пообещаете мне вернуться к этому вопросу, если я найду более убедительные доказательства причастности леди Окар?

Я киваю, не упуская возможности быть помягче с шефом своей тайной службы.

– Ни один лорд и ни одна леди не застрахован от того, что вы ими займетесь, Сакс, и вы это знаете. Но сначала нужны доказательства. В конце концов, они не изморы. Они – это мы.

– Верно, первый лорд, так и есть. Вот почему любые нарушения равновесия, которого мы с таким усердием добиваемся, следует решительно осуждать, вы согласны?

Я смотрю на него и уже не в первый раз что-то замечаю в этих маленьких глазах.

– Несомненно, Цинибар. С нетерпением жду нашей следующей беседы.

Он уходит, и от этого мое самочувствие и настроение улучшаются.

СЭМ

Я очнулась. Жива. Уже хорошо. Затем, когда я вспоминаю последние минуты жизни Бет, чувство облегчения тотчас меня покидает и подступают слезы, но я слишком слаба, чтобы плакать. В затылке тупая боль. Не могу понять, то ли оттого, что меня ударил Руфус, то ли это побочное действие волчьей крови. Возможно, и то и другое.

Озираюсь вокруг. Я в каменной комнате с дверью из того же камня; тут практически пусто, если не считать жесткой кровати, а потому мое спальное место выглядит так, будто устроено в Бладхалле. В воздухе отвратительно пахнет засохшей кровью, и даже с моим вернувшимся к норме обонянием я могу точно сказать, что это кровь вампира, а не животного. Сделав над собой усилие, я встаю и лишь тогда понимаю, что ноги прикованы к кровати кандалами из толстой стали – толстой до смешного. Наверное, сомневались, осталась ли еще во мне волчья кровь. Как бы я хотела, чтобы осталась. Помню эти ощущения.

Слышу, как кто-то подходит к двери. Не нужно выдающихся умственных способностей, как у Мудреца Бэйли, чтобы понять, где я и что со мной собираются сделать. Надеюсь, это сделают быстро, прежде чем сжечь меня на солнце. Хотя, скорее всего, нет.

Дверь открывается, входит Руфус Адзури. Этот кошмар наяву никак меня не покинет. Выглядит он иначе, чем при нашей последней встрече. Длинные волосы связаны в хвост, а из одежды на нем лишь простая серая туника длиной до щиколоток да красный фартук поверх нее. Похож на бармена в одной из худших забегаловок в холопском поселке. Нестерпимо хочется плюнуть в него, но во рту совсем пересохло. Он глумливо ухмыляется – точно так же, как во время расправы над Бет. Но волосы больше не перепачканы ее кровью. Посмотрим, что я смогу сделать.

– А, та самая горничная, что приняла бой. – Руфус стоит надо мной и поправляет фартук – вот-вот должна пролиться кровь, это ясно и идиоту. – Легенды о тебе я буду рассказывать десятилетиями. Вот это сила духа!

– Сними с меня оковы, и я покажу тебе силу духа, ты, мерзкий высококровный подонок.

Это должно было прозвучать грозно, но голос мой срывается. Остатки мужества покидают меня. Я не та героиня, что приходит и всех спасает, а всего лишь дворцовая служанка, помешанная на книгах и страдающая неизлечимой амбициозностью. Временно мною управляла волчья кровь. Теперь, когда она больше не действует, у меня наступил кризис идентичности. Какое жесткое разочарование!

– Увы и ах, время забав закончилось, – говорит он. – Для тебя, во всяком случае. Для меня же забавы только начинаются, о чем я с радостью и сообщаю.

Из кармана фартука Руфус достает тонкую палочку из серебристого металла. Это не совсем то орудие пытки, которого я ожидала.

– Хочу поведать тебе одну тайну… э-э-э… как бишь тебя зовут?

– Сэм. А девушку, которую ты убил, звали Бет.

– Ах, ну да. Теперь, когда ты назвала ее имя, кажется, у меня просыпается совесть. Прости, схожу поплачу в уголке. – На секунду он задирает подбородок кверху, будто задумавшись. – Обожди-ка. Нет-нет, по-прежнему начхать. Так вот, Сэм, что касается тайны. Я бы спросил, сумеешь ли ты ее сохранить, но поскольку я последний, кого ты видишь в своей жизни, то уверен – еще как сумеешь. Итак, позволь рассказать тебе о моей палочке.

Я смотрю на Руфуса, очень внимательно смотрю. Левый глаз у него слегка подергивается. Интересно, он сумасшедший или просто безжалостный? Впрочем, сейчас это не имеет значения.

– Двести лет назад я нашел эту палочку под Светопадом, на развалинах какого-то храма. Быть может, те колдуны из секты правы, и смертные из старых мифов действительно существовали. Потому что это не простая палочка. Очень непростая. Хочешь посмотреть?

– Да иди ты.

– Ну и ладно.

Он направляет палочку вверх и слегка постукивает по маленькой ямке на конце. Оттуда вырывается тонкий луч, очень похожий на солнечный, и пляшет по потолку тюремной камеры. Мне все это не нравится. Руфус убирает палку обратно в карман.

– Через секунду я ее достану. Но сначала хочу узнать, зачем ты украла тот клочок пергамента из комнаты моего покойного брата. Что на нем было написано? Кто надоумил тебя это сделать? Кому ты его отдала? Совсем простые вопросы, Сэм. Уверен, такая начитанная эрудитка, как ты, легко с ними справится.

«Что на нем было написано?» Бет и в самом деле не назвала имен. Молодчина, Бет. Будь у меня хоть капля твоего мужества, я бы выбралась отсюда – чуть живая, но выбралась бы. Я отворачиваюсь от Руфуса и молчу. Я знаю, что будет дальше. И не доставлю ему удовольствия. Во всяком случае, думаю, что не доставлю. В последнюю неделю я доказала, что храбрая; думаю, что я вполне заслуженно обладаю этим качеством. И все же мне недостаточно храбрости, чтобы вынести те вещи, которые, по слухам, здесь происходят. Постараюсь сохранить новообретенное мужество столько, сколько потребуется. Кто знает, а вдруг эта тупая, глубоко засевшая боль, которую я ощущаю после смерти Бет, та, из-за которой мне безразлично, жива я еще или уже умерла, поможет вынести все остальное.

– Нет ответа, да? Ну и ладно. Тогда вернемся к палочке. – Он вновь достает ее из кармана и светит в потолок, как будто я уже забыла, как она действует. – Как всегда, не знаю, с чего начать. Пытки – такая забавная штука.

– Избавь меня от заготовленных речей, ты, упившийся кровью мудак, и давай уже ударь меня, – выцеживаю я, практически случайно.

Все-таки она во мне осталась. Ярость. Переломанные кости Бет, ее искореженное лицо – все это вперемешку в передней части моего головного мозга держит меня в тонусе. Спасибо, Бет.

Глаза Руфуса слегка подергиваются: мое бесстрашие явно портит ему всю мелодраму. Подозреваю, жизнь для него что пьеса. И если я провалю этот спектакль, то хоть чему-то порадуюсь, прежде чем он меня убьет.

– Как пожелаешь, малышка. Посмотрим, как долго продержится твоя храбрость. Готов поспорить, она слетит с тебя так же легко, как нижнее белье.

Он на мгновение наводит луч на мой мизинец, и я с тихим ужасом наблюдаю, как он из оранжевого становится коричневым, затем чернеет и медленно превращается в пепел. Я говорила себе, что не закричу, но к физической боли не подготовишься, – об этом мне рассказывала горничная-изморка, которую однажды какой-то лорд отлупил до потери чувств за разбитый бокал для крови. На душевные страдания настроиться можно (здесь, полагаю, у меня есть некоторый опыт, не такой большой, как у некоторых, но больше, чем у многих), а на физические – нет.

Я кричу, хриплю, а в какой-то миг боль настолько остра, что не могу издать ни звука, только задыхаюсь. Затем боль притупляется до обычного жжения, я смотрю на едва светящийся пепельно-черный обрубок на том месте, где раньше был мизинец.

– Если тебя волнует, отрастет ли он снова, – язвит Руфус, наклоняясь к моему лицу, – то вот тебе мои заверения: не отрастет, какую бы хорошую кровь ты ни украла и ни выпила. Она действует не хуже солнца, моя палочка.

Я поднимаю голову, собираю в кулак все силы, чтобы хоть на секунду унять боль, улыбаюсь и говорю:

– Начинать надо было с лица. Теперь я знаю, что ты трус.

Кровавый потрох. Даже не представляла, что дерзну такое сказать. Глазное яблоко Бет, повисшее из глазницы, высунутый язык и вывернутые конечности никак меня не отпустят и толкают к краю безумия.

– А. – Он буравит меня взглядом, который мне совсем не нравится. – Тогда, наверное, стоит восстановить репутацию. – И подносит палку к моему лицу. – Там, куда ты отправишься, глаза тебе не понадобятся.

– Руфус!

Крик доносится от двери. В замок вставляют ключ, он поворачивается, и в камеру входит первый лорд Адзури собственной персоной. За десять проведенных во дворце лет я впервые нахожусь так близко от него. Он при полном параде, и мне жаль его прачку, если он останется тут надолго. Посмотрев на меня, он задерживает взгляд на месте, где совсем недавно еще был палец, и поворачивается к Руфусу:

– Может, для начала с ней поговорить, пока от нее хоть что-то еще осталось? На этот раз на первом месте информация, а не твои пыточные экзерсисы.

– Отец, сейчас не время, пожалуйста, – говорит Руфус, смесь тревоги и раздражения в его голосе услаждают мне уши. – У меня все под контролем.

– Руфус, речь о твоем брате! Я не могу поступиться информацией о его смерти ради твоих… пристрастий. Взгляни, она вот-вот отключится. В таком состоянии как мы добьемся от нее хоть чего-нибудь?

Я действительно того и гляди потеряю сознание, но не из-за пальца, хотя и эту боль не передать словами. А от решения, которое приняла, когда он вошел. Решение принято в мгновение ока и основывается на простом вопросе: а как бы поступила пиявица? Терять мне нечего, я закрываю глаза и начинаю трястись, пуская слюни для пущего эффекта. Я покажу им представление, которое они запомнят на всю жизнь.

– Отец, если ею кто-то руководит, к примеру пиявицы, то мы добьемся искомого только болью.

– Неужели? По-моему, ты принимаешь этих служанок – если они вообще существуют – за закаленных в бою солдат. Если только искусство шантажа не требует также и военной подготовки.

– Отец…

– Я что сказал!

В голосе Руфуса слышны злость и отчаяние, и я стараюсь не улыбаться. Слышу, как он выбегает прочь из камеры, оставив меня наедине с первым лордом Первого Света – человеком, в доме которого я прожила два десятилетия, но который ни разу не удостоил меня даже мимолетного взгляда. Сейчас он так близко, что я почти ощущаю привкус свежего зачарованного вина на его языке, а когда наконец открываю глаза, замечаю отблески последней порции крови в его глазах.

– Можешь говорить? – спрашивает он не то чтобы ласково, но хотя бы осторожно.

– Да, п-первый лорд.

Изо всех сил стараюсь говорить как можно более слабым голосом, что не так уж и трудно, учитывая мой новообретенный обрубок пальца. Неужели правда, что он больше не отрастет? Интересно, для чего вообще нужен мизинец?

– Лгать тебе я не собираюсь, – продолжает он. – Проявлю уважение, хотя ты повела себя совершенно бессовестно. И будто было мало присвоить что-то из комнаты моего покойного сына, ты выкрала и употребила волчью кровь. Завтра со светопадом тебя сожгут на солнце. За это я не буду извиняться. Но если сейчас ты мне расскажешь правду, я позабочусь о том, чтобы до той поры тебя не трогали, и пообещаю достойную смерть. Дам слово первого лорда этого города. А солжешь – я об этом обязательно узнаю. Тогда вернется мой сын, а его страсть к наказанию своих подопечных, боюсь, уже не унять. У меня нет сомнений, что он обрушит ее на тебя со всеми ужасающими последствиями. Ты понимаешь все, что я говорю?

Я смотрю на его орлиный нос и маленькие изящные уши, на широкие ясные глаза и кожу, которая мягче, чем у девяноста процентов жителей Первого Света, и думаю – нет, знаю, – что в его речи есть одна ошибка, которую он даже не осознает. Он не узнает, если я солгу. Для этого ему нужно понимать меня и мне подобных, а это один из тех навыков, которые он не удосужился освоить.

Я лежу в камере, сумев убедить первого лорда, что я всего лишь воровка, а никакая не пиявица. Представление удалось, и наградой мне служит остаток ночи без пыток, в ожидании, когда за мной явятся на рассвете и привяжут к столбу. Мысли мои обращены к сестре, к ее кончине, – не в первый раз, но, вероятно, в последний.

Помню, как стояла в толпе, пытаясь получше ее рассмотреть. Мою сестру, готовую вот-вот превратиться из обычной изморской девушки в настоящую дворцовую служанку. Я пришла на церемонию, хотя и говорила, что не пойду, что ей не следует поступать на службу во дворец. Что участие в Солнечной церемонии не предмет для гордости и этот обряд не что иное, как клеймение – так клеймят животных, чтобы пометить свою собственность. И факт, что никто не смотрит на это под таким углом, как раз и составляет часть проблемы. Но она лишь рассмеялась в ответ и сказала, что могу не приходить, если нет желания. Она никогда не сердилась на мои переживания по поводу нашей жизни или нашего города. Просто смеялась. Она устала от улиц, и по ее лицу я понимала, что она сдалась. Ее гнев иссяк, а мой только рос. За это я ее ненавидела и любила.

Затем тот лорд выследил нас во «Вторых Богах», решив, что мы там молимся, хотя на самом деле мы участвовали в благотворительной игре, плели ложь ради монетки-другой. Она ему приглянулась, и не успели мы глазом моргнуть, как ее пригласили во дворец работать горничной. Она говорила: не могут они все быть плохими. Она с кем-нибудь подружится и найдет место и мне тоже. Иного пути у нас нет.

И я все-таки пошла. Присутствовала на Солнечной церемонии. Конечно, она проходила не во дворце. Чтобы первый лорд впустил в свой дом родственников служанок – вероятность такого события не выше шанса отрастить крылья, употребляя коровью кровь. Нет, обряд происходил в принадлежащем лично первому лорду молельном зале, стоящем отдельно от дворца. К молельному залу примыкает еще одно небольшое здание – «солнечная ловушка». Происходит все так: толпа собирается в молельне, затем девушки одна за другой входят в солнечную ловушку, становятся перед маленьким отверстием в стене, сквозь которое проникают первые лучи рассветного солнца. Оно совсем крохотное, чтобы лишь немного света попало на то место, куда девушки кладут руку, и навеки выжгло на руке отметину. Солнечные шрамы – единственный вид ран, не заживающих у вампира. Их название – «поцелуи солнца» – столь же обманчиво, как если бы удар в лицо назвали «объятием кулака». Как только вас поцелует солнце, вы принадлежите дворцу. Телом и душой.

Когда все служанки через это пройдут, толпа расходится. Правда, поскольку солнце уже встало, родственники вынуждены весь следующий день спать в катакомбах молельни. Не то чтобы кто-то возражал. Ничего не поделаешь, таков ритуал. Посмотреть, как твоя кровинушка получает лучшую в городе изморскую работу… а затем провести вместе с ней одну последнюю, полную слез ночь, после которой ее ждут более важные и интересные дела.

Единственными нашими родственниками в ту ночь были дядя и его жена; они добрые люди, но не более того. Это была моя последняя с ними встреча, потому что после церемонии они переехали в Юго-Западную Падь, а куда именно, не сказали, так что, полагаю, не такие уж они и добрые. Да не особо-то мы в них и нуждались. Это мы с сестрой восставали против всего мира. Она – своей улыбкой, и красотой, и привычкой идти по жизни с таким видом, будто эта ее улыбка и красота – единственное, чего можно желать. А я – своими знаниями, и своей ненавистью, и своей правдой. Вместе мы могли свернуть горы. План был беспроигрышный.

Только все закончилось в то утро, когда я наблюдала за церемонией, когда первые лучи света сквозь глазок в стене по очереди прижигали служанок. Когда подошло время моей сестры подставить руку под поцелуй солнца, одна из многовековых деревянных балок в конструкции солнечной ловушки треснула, и крыша стала проваливаться вниз. Толпа в шоке наблюдала за происходящим и отпрянула, когда солнечный свет хлынул внутрь, неся с собой яркую горячую смерть моей сестре и церемониймейстеру. Тогда я побежала к ней – конечно побежала, что еще я могла сделать? Я распихала толпу и наполовину впрыгнула, наполовину ввалилась в помещение, уклоняясь от солнечных лучей и уворачиваясь от падающих бревен, и в какой-то жестокий момент подумала, что у меня получится схватить в охапку сестру, свою кричащую, горящую, рассыпающуюся на частицы сестру, но затем почувствовала удар и больше ничего не помню.

В себя я пришла уже ночью, когда меня вытаскивали из-под обломков солнечной ловушки. Я была цела, синяк на голове и пара порезов не в счет – они мгновенно зажили после флакона крови. Все еще пребывающую в ужасе, меня привели во дворец и объяснили, как мне повезло, что балка защитила меня от солнца и что мне предстоит занять место сестры; что первый лорд и его сыновья впечатлены моей храбростью, так что я теперь дворцовая служанка. Мне показали, где я буду жить, и растолковали, что буду делать и где убирать, а я, все еще в потрясении, просто кивала и лишь три дня спустя, оставшись наконец одна, впервые с момента ее смерти заплакала. Я плакала, и плакала, и плакала, как никогда раньше.

Плакала ли я о своей сестре или о том, что пришел конец моей прежней жизни, – этого я сказать не могу.

Наконец за мной являются, выводят из тюрьмы, сажают на телегу и везут на закрытый двор в полумиле от дворца, где меня ожидает деревянный крест. Стражей восемь – для одной горничной-изморки слишком много, но таковы правила. Ведь никогда точно не знаешь, кто какую кровь употребил. Может, во мне какой-нибудь секретный волк, и я выжидаю удобного момента. Если так, то ему уже пора бы наступить.

Мужчины одеты в стандартные для стражей крови красные куртки, сверху – плотные синие плащи, полностью закрывающие руки и ноги. От того, который привязывает меня к кресту, сильно разит зачарованной кровью. Неужели ради служанки, которой не по силам даже вырваться из веревок, они осушили по доброй паре бокалов крови, позволяющей пробивать кулаком стены?

Убедившись, что я не пошевелюсь в положении с закинутой назад головой и буду смотреть прямо на своего огненного жреца, стражи крови накидывают синие капюшоны с крошечными круглыми прорезями для глаз. Если мои знания о казни путем сожжения на солнце верны, это единственная мера предосторожности на случай, если что-то пойдет не по плану и на какое-то время они окажутся во власти слабых, но все-таки смертоносных предрассветных лучей. А вообще, они просто дождутся самого последнего момента перед наступлением светопада, когда мне уже будет поздно бежать в укрытие, даже если каким-то образом удастся развязать путы, и бросятся в расположенные неподалеку, за небесной башней, казармы гвардейцев, где и проведут день.

Я беззастенчиво их разглядываю. Выстроившись в шеренгу, они выглядят нелепо, и я издаю странный смешок, который отдается печальным эхом в тишине двора.

Небо слегка проясняется, мы ждем. Когда светлеет еще немного (или это только мне кажется?), один из стражей делает шаг вперед (осторожнее, не споткнись, ты же почти ничего не видишь, ха-ха!) и начинает говорить. Речь его звучит совершенно бесстрастно – такая манера присуща тем, кто по долгу службы изо дня в день повторяет одно и то же.

– Саманта Ингл, служащая дворца! Ты приговорена к сожжению на солнце. Да умилосердятся кровавые боги и откроют пред тобой врата Бладхаллы, да помилуют тебя за грехи, совершенные в этой жизни, и оставят прислуживать Владыкам Вечности.

Затем с той важностью, которой заслуживала эта свинцовая речь, он отступает назад, в шеренгу.

Повисает тишина. Я не слышу ничего. Даже утреннего щебета птиц. Мир затих в ожидании моей смерти. За пределами этого двора – ничего. Только восемь стражников в капюшонах и я. Мы сейчас и есть мир. Я вспоминаю о маме, ее лицо сейчас не дает мне думать о смерти точно так же, как раньше ее звучный голос заставлял оторваться от «пожирания всех этих слов» и пойти «лучше выпить крови». Она никогда не была тихоней, моя мама, никогда не шептала, всегда несла жизнь с собой, чтобы все знали: мы не мертвецы! Сейчас я ее вижу, как в лучшие дни – не в те, когда забрали отца, а раньше, когда она качала меня на руках в детстве и пела песни о Светопаде, о тех временах, когда вокруг еще не было гор и можно было бежать по полям хоть до самого южного берега, если так угодно твоей душе. Пела о Последнем Свете и всех тех героинях легенд, которые затевали там свои шалости.

Теперь я вижу и сестру. Не в те дни, когда мы почти перестали общаться и она решила во что бы то ни стало осуществить свою безумную идею работать во дворце, а когда мы бегали по городским улицам и не думали об опасностях, а лишь веселились оттого, насколько близко мы к ним подобрались. Моя сестра пела, и голос ее был так похож на мамин, что у меня по спине бежали мурашки.

И наконец, вспоминаю отца, как он взъерошивал мои волосы, говорил, что весь мир принадлежит мне и что он всегда будет со мной, а мгновение спустя рычал на соседа Джона: «А ну, живо слезай с моей тачки, вороватое отродье, не то получишь у меня на орехи!»

Все эти лица сейчас передо мной.

Время подходит. Солнца я, разумеется, не увижу. Все-таки такая смерть не настолько драматична, как ее представляют. Я превращусь в пепел задолго до того, как выкатится золотой шар. Едва мой палач начнет выпускать из-за горизонта первые лучи, появятся щупальца и унесут меня в загробный мир. Я пристально вглядываюсь в горизонт, желая, чтобы это поскорей произошло, и поначалу даже не замечаю, что от входной арки ко мне приближается фигура.

На ней, как и на стражах, куртка и сверху плащ, только синего цвета. Секунду-другую я сомневаюсь, не я ли одна ее вижу, – может, это за мной явилась смерть. Затем стражи умолкают и в недоумении оборачиваются. Один бежит и пытается схватить это странное новое явление. Но фигура молниеносно выбрасывает из-за спины руку и прежде, чем страж успевает коснуться ее плеча, с силой выкручивает ему руку, развернув спиной к себе. Страж ревет от боли, но внезапно умолкает, потому что в нем теперь два лезвия – по одному в каждом глазу. Двое других подхватывают его и несколько мгновений в изумлении смотрят на своего упавшего товарища, а потом изумляются еще сильнее, когда у каждого в паху оказывается по лезвию – фигура действует с поразительной скоростью. С гортанными криками они падают на спины, зажав руками пронзенные гениталии, а фигура невозмутимо направляется к остальным, но теперь я вижу, что… она бежит скачками. Она. Думаю, это женщина.

Она огибает пятерых стражей, сбившихся в кучку в защитном круге и обомлевших от того, как проходит их предрассветный час. Из складок плаща она вынимает еще два клинка, отступает от круга и выжидает, пока кто-нибудь из стражей сделает шаг. Но на это они не идут – умные или трусы, а может, то и другое сразу. Тогда она подбрасывает клинок в воздух. Все, замерев, наблюдают за ним, пока она не прерывает падение резким ударом – клинок летит прямо в нос стражу, раскалывает надвое и остается в лице. Кровь течет рекой, дикие крики сотрясают предрассветный воздух.

Интересно, какой силой нужно обладать, чтобы изуродовать лицо напившемуся зачарованной крови вампиру таким маленьким ножом? Этот вопрос занимает меня недолго, потому что в это мгновение разверзается двойной ад. Оставшиеся четверо бросаются на нее, видимо напрочь позабыв о том, зачем они сюда явились. Оружия у них нет, но они на хорошей крови, и, думаю, у них неплохие шансы, если навалятся все скопом. Но в том месте, куда они рванули, ее уже нет. Плавным движением, без разбега она перепрыгивает их, приземляется сзади и медленно отступает; ее ступни скользят, будто в танце.

В ее левой руке появляется новый кинжал – в дополнение к тому, что она все еще держит в правой. Ее очередь идти в атаку; правда, нападение больше смахивает на катание по льду – она движется по мощенному булыжником двору, как по замерзшему пруду. Приблизившись к готовым атаковать стражам, в последний момент она соскальзывает вниз, выгибает дугой правую руку и с силой вонзает нож в ляжку ближайшего стража, потом делает то же самое с его товарищем ножом в левой руке. Колени у обоих подгибаются, тогда она приостанавливает скольжение и, подпрыгнув, обрушивает кулаки им на затылки. Скуля, они падают на землю.

Двое оставшихся все еще ошеломлены происходящим, но один все же успевает нанести ей добрый удар кулаком, усиленным зачарованной кровью, и она падает на землю. Стражи обмениваются взглядами, не веря своей удаче, наклоняются над ней и выпускают окровавленные когти и клыки, готовые порвать ее в клочья. Но только что упавшая фигура вновь поднимается, как марионетка на туго натянутых струнах. Каким-то образом за те считаные секунды, что она пролежала на земле, в руках у нее вновь заблестели клинки, которые тут же летят в шеи приближающихся гвардейцев, и из глоток начинает хлестать кровь. Резким движением рук она всаживает лезвия глубже, вбивает словно гвозди, кровь уже бьет фонтаном, и тела наконец падают на землю.

Потом она оборачивается и видит, что первому стражу, которому она всадила клинки в глазницы, удалось их вынуть; глаза превратились в месиво, из них все еще течет кровь, однако он упорно ковыляет в ее сторону, вероятно ориентируясь по запаху. Впрочем, лучше бы ему этого не делать, потому как она в два счета приближается к нему, словно танцуя вальс, и одним быстрым движением всаживает еще два клинка на место прежних.

С удовлетворением она осматривает лежащие на земле тела: кто-то из гвардейцев без сознания, другие ворочаются и мычат от боли. Все выживут, все раны излечатся, все будут страдать.

Затем моя спасительница одним прыжком оказывается возле меня, и я пытаюсь подобрать слова, но приближающаяся заря вытянула из меня все силы. Я чувствую, как подступает свет, и могу произнести один лишь вопрос:

– Рэйвен?..

– Ах, ты еще и дерзишь, сучка? – говорит Аланна.

Я пытаюсь посмеяться над своей ошибкой, но все вокруг меркнет, и смех умирает у меня на губах.