Когда-то давным-давно кровь была единственной валютой вампиров. И это вполне понятно. Она у них как золото, хотя и золотом они тоже пользуются. А теперь у них есть монеты. Однако и кровь никуда не делась. И чему они в итоге отдают предпочтение, невзирая ни на какой прогресс и новшества, можно точно определить по одному простому факту: в Банке Крови число охранников в три раза больше, чем в Крон-банке.

СЭМ

Так близко я видела Банк Крови лишь однажды, с тех пор прошло уже почти пятнадцать лет, поэтому я мало что помню. Он расположен не совсем в середине Центральной Пади, представляющей собой четыре квадратные мили земли, от которых, как спицы колеса, расходятся все остальные части Первого Света. Эта честь принадлежит «Первым богам», или Первому мирскому залу кровавых богов (таково его нелепое полное название), самой большой молельне Первого Света. А Банк Крови стоит позади него. Между ними нет совершенно ничего общего. Здание «Первых богов» – эталон гроссхантского стиля; сейчас, когда почти все замки и старые усадьбы разрушены, это, наверное, лучший образец из оставшихся.

Банк Крови, шестисотлетнее здание, воздвигнутое во времена строительства Первого Света, относится к старомагическому стилю; до того, как в послевоенную эру началось повсеместное строительство новых зданий в этом стиле, он был единственным его воплощением. Насколько я помню из книг, строили его по приказу первого лорда Циании, чья жена некоторое время жила в Люце и там воспылала любовью к классическому колдовскому дизайну архитектурной среды. По всему периметру здания установлены колонны в стиле дисторик – изящные, рифленые, увенчанные замысловатым орнаментом из листьев. Крыша плоская, окна отсутствуют. Здание не так тщательно отделанное, как дворец, и тем не менее прекрасное в своей симметричной простоте. Над входом высечен великолепный барельеф, изображающий сосуды с кровью всевозможных форм и размеров, – на случай если кто-то не знает, что здесь хранится.

Я наблюдаю за проходящими мимо людьми. Только в Центральной Пади на такой маленькой территории можно встретить так много мидвеев и лордов и так мало таких, как я. Из изморов здесь лишь уборщики и обслуга лордов в близлежащих зданиях; у всех заполошный взгляд и напряженные лица – как у людей, понимающих, что они тут не в своей привычной среде и что в любой миг их могут объявить самозванцами и выдворить в изморский поселок. Я их не виню. Их окружают вещи, которыми у них не будет шанса воспользоваться в свое удовольствие. Если пойти на запад, можно добраться до Солнцесферы, где лордам и мидвеям со сцены в стихотворной форме рассказывают о событиях прошлого, которые добрая половина аудитории помнит до сих пор. Для изморов билеты слишком дороги, им остается довольствоваться театром Западной Пади. Повернув на восток, я приду к зданию, где проходят заседания большинства городских советов, на которых обсуждаются животрепещущие вопросы управления городом (если коротко: как не дать иссякнуть рекам крови и как заткнуть рот изморам). А за моей спиной, на другом краю огромной центральной площади, стоит нелепый, приземистый рынок крови – здание, в котором люди не столько покупают кровь, сколько делают ставки на успех новой крови, привязывая свои кровные кроны к вещам, к которым невозможно прикоснуться. В глубине души мне хочется сейчас вновь оказаться там и вести с Мудрецом беседы о невидимках, игроках и ставках.

Я медлю. Входить внутрь не хочется, потому что как только я войду – все. Если что-то пойдет не так, то я не только подвергну опасности себя, но и провалю первое порученное мне настоящее дело. Как бы доброжелательно и мягко ни поддерживала меня леди Окар, о ее стальном характере мне тоже известно; если я не справлюсь с задачей, которую регулярно выполняют другие пиявицы, не будет мне среди них места, какую роль ни сыграла бы я в начале всей этой истории. Вот тогда и посмотрим, какая кровь мне положена.

На входе в банк самые мощные каменные двери, что я когда-либо видела. Чтобы выломать такие, потребуется немало волчьей крови. К счастью, сейчас они открыты. Перед ними стоит высокий широкоплечий вампир – по виду он способен пробить кулаком колонны, всего лишь потянувшись. Он чисто выбрит, с короткой стрижкой, на его лице не отражается ничего, однако красноватая поволока в глазах намекает, что он принял более чем приличную кровь. Наверняка этот тип при желании может много чего переломать, поэтому я одаряю его улыбкой, дабы ненароком не оказаться среди этого многого. Он смотрит не на меня, а на какую-то точку у меня за спиной. Интересно, существует ли в мире хоть один охранник, который не пробовался на роль законченного придурка?

– Письмо.

На мгновение я задумываюсь: откуда он знает, зачем я пришла? Но затем вспоминаю, кто я и как выгляжу. Разве примешь меня за того, кто собрался открыть вклад? Я вручаю ему письмо от леди Окар.

– Помещение для уборщиц – прямо и направо. Шагай прямиком туда, – говорит он и добавляет: – Не вздумай отклониться от курса.

Явно считает, что мы, служанки, слов не понимаем.

Внутри все в точности так, как описано в книгах, но помещение больше и оживленнее, чем я себе представляла. Передо мной огромный квадратный зал, в который можно вписать целый ряд изморских домов из Юго-Восточной Пади. С каждой стороны квадрата по нескольку дверей с аккуратными латунными табличками, а в каждом его углу открывается коридор, ведущий к таким же дверям.

На полу грандиозная мозаика – расширяющиеся концентрические круги из ярко-синих, белых и красных камешков образуют силуэты всех животных благородных кровей: ястреба, орла, оленя, кита, щелкохвоста, медведя, гигантской акулы, пумы и, конечно, вольфхайнда.

Мой взгляд прикован к середине зала. В самом центре возвышается спиральная лестница, должно быть, футов в сто высотой, каменные ступени ведут к расположенным наверху банковским хранилищам – снизу видны их внушительные каменные двери.

Надеюсь, что выгляжу сейчас как изморская девчонка в благоговейном трепете, каковой, впрочем, и являюсь. Сворачиваю направо, следуя указаниям охранника, спускаюсь на несколько лестничных пролетов в юго-восточном углу площади и подхожу к обшарпанной деревянной двери. Помещения для прислуги одинаковы везде. Вхожу и вижу море хмурых лиц. Последние десять лет такие я встречаю ежедневно. Иногда и в зеркале. Я сажусь. Теперь предстоит дожидаться восьми звонков: тогда банковские служащие уйдут, и начнется уборка.

Жаль, что у меня нет с собой книги.

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Высунувшись из окна кареты, я смотрю на двух стражей крови, летящих ровнехонько над нами. Они из моей личной охраны, и, разумеется, у них есть доступ к дающей крылья волчьей крови, но я не хочу, чтобы они пользовались ею для таких простых перемещений, как это. Для поездки в изморский поселок мне не нужны глаза в небе. Но когда я пытаюсь это прекратить, Редгрейв смотрит на меня с укоризной и терпеливо объясняет, что любой выезд в город первого лорда традиционно проходит в сопровождении крылатой стражи. Да, соглашаюсь я, все верно, но сложилась эта традиция в совершенно иных обстоятельствах. До Войны двойников и перемирия с вольфхайндами мы постоянно употребляли волчью кровь – все зависело лишь от того, сколько волков удавалось изловить в лесу. Тогда не нужно было экономить драгоценную субстанцию ради будущей войны с супермощной армией, состоящей кровавый черт знает из кого и держащей нас взаперти в этом городе, как крыс в клетке. Теперь же такая практика – непозволительное расточительство. Не говоря уже о том, что демонстрация силы, коей она призвана служить, возможно, и была необходима давным-давно в Светопаде, где изморы представляли собой бурлящий от ярости и амбиций низший класс, но сейчас, когда они превратились в орду грязных, изможденных селян, это уже перебор и, честно сказать, выглядит как чванство.

Все эти объяснения я периодически привожу Редгрейву, он кивает и хмыкает, однако дело непременно заканчивается тем, что я следую его рекомендациям. Не распыляйся по пустякам, как любил говорить мой отец. Впрочем, у него самого это плохо получалось.

Я еще немного смотрю на стражей и их крылья. Сам я уже не летаю и не принимаю волчью кровь, так что всегда пользуюсь случаем поглазеть на длинные полотнища из плоти, натянутые на кости и покрытые тонким слоем волос. Раньше, когда крылья можно было увидеть гораздо чаще, в какие только цвета эти волосы не красили. Убрав голову из окна, я вновь усаживаюсь и вижу, что Редгрейв продолжает буравить меня взглядом.

– Надеюсь, вы не станете возражать, первый лорд, если я повторю, что не считаю это блестящей идеей.

Он поглаживает усы, которые сегодня кажутся жесткими и не такими нафабренными, как обычно. В последнее время он немного нервничает, хотя не представляю почему. Так называемое расследование, касающееся моего сына, плодов не принесло. По сути, у нас впервые появился шанс провести собственное расследование – якобы скорбящий отец посещает места, где бывал его покойный сын.

– Не стану, Редгрейв, но только в том случае, если и вы не возражаете, что я пропущу мимо ушей ваши указания, как я это делал предыдущие пять раз.

Резковато, конечно, но в данных обстоятельствах, думаю, как-нибудь переживет.

– Дело в том, – бесстрашно упорствует он, – что, пока мы не разузнаем, почему он погиб, поездка в одно из его… убежищ… представляет для вас потенциальную опасность. Если Сакс что-то заподозрит.

«Убежища». Любопытный способ выразить эту мысль. Мне было интересно, какое он выберет слово. Звучит приличнее, чем «рассадник порока». Менее честно, чем «приют для пьянчуг». Почти невинно. Как будто мой сын построил детский шалаш где-нибудь в глубине дворцового сада.

– У Сакса нет причины думать, что он у нас под подозрением. В его глазах я всего лишь убитый горем отец. К тому же я ждал достаточно долго, чтобы начать самому добиваться правды. Я согласился подождать еще немного после похорон, как вы просили, но теперь буду сам искать ответы на свои вопросы. Даже если то, что пытался выяснить мой сын, никак не связано с Саксом, я установлю истину: мне надоело сидеть сложа руки, что бы вы там ни говорили.

Редгрейв просто улыбается. Всякий раз, стоит мне разбрюзжаться, у него срабатывает инстинкт слуги-мидвея.

– Простите, Редгрейв, – тотчас добавляю я. – Я немного резок с вами. Ваше беспокойство вполне обоснованно. Но я не могу больше ждать. Чувствую, что развивается какая-то интрига, а мне надоело быть беспомощным лордом, который не замечает, что его подданные затевают у него под носом.

Редгрейв кивает, но не произносит ни слова. Как и все хорошие первые помощники, он чувствует, когда я сам не свой, и умеет обойти острые углы. Внезапно карета останавливается. Слышен глухой стук: приземляются оба моих охранника. Теперь они хотя бы не парят в небе, пока я во время своих визитов нахожусь в помещении. Маленькая, но все же экономия волчьей крови.

Улица, на которой я оказался, очень напоминает улицу изморского поселка, лишь кое-где на глаза попадаются элементы, скорее имеющие отношение к аллеям в мидвейской части города. Западная Падь не совсем изморский поселок, а некий промежуточный район, которому невозможно дать точное определение. Если Юго-Восточная и Юго-Западная Пади составляют изморский поселок, в Восточной Пади главным образом живут мидвеи, а Северная и Северо-Восточная Пади – вотчина лордов, то Западная Падь… просто место, и все. Да, здесь живет много изморов, но только те, у кого приличное ремесло, кто не привязан к лордам, но и не выживает на объедках и торговле мелочами. Есть и мидвеи, хотя они не утруждают себя изящными и уважаемыми видами искусств, а занимаются постановкой спектаклей, радиопередач, музыкальных сценок и размалевыванием стен – всем тем, чем развлекал себя мой покойный сын, когда не был занят… чем бы он там ни занимался. Микс – вот что представляет собой это место.

Этот микс заметен в скромной архитектуре выстроившихся вдоль дороги домов. В конце улицы есть несколько кирпичных зданий с шиферными крышами. Скорее всего, они принадлежат владельцу сценического зала или коммерсантам. Остальные дома – более скромные, с деревянными каркасами и соломенными крышами – намного выше, чем в изморском поселке; поскольку расширяться места нет, то сверху годами надстраивали этажи, чтобы вместить различные заведения. Это говорит об амбициозности и вызывает у меня легкое восхищение; в изморском поселке не найдешь строений высотой больше двух этажей, потому что тамошним обитателям не до расширений, их головы слишком заняты мыслями о том, где бы чего украсть или того хуже. Изморы, как известно нам, лордам, не умеют мечтать; но в Западной Пади они живут среди мидвеев и немного научились у них этому умению, это правда. Только бы вместе с ним они не переняли немного подлости.

– Милорд, нам лучше войти, не стоит оставаться на улице.

Редгрейв выводит меня из задумчивости, указывая на одно из самых высоких зданий – странную, неуклюжую махину, ближе к крыше клонящуюся вправо. Ни на одном из этажей этого дома, кроме последнего, не горят свечи; на фоне остальных зданий его заброшенный вид вызывает тревожное чувство.

– Вы, как я погляжу, на время моего визита всех попросили на выход.

Я поднимаюсь к двери, но прежде, чем войти, оборачиваюсь и оглядываю улицу. Ни одного изморского лица, все вокруг будто вымерло. Можно подумать, те, кто пьет коровью кровь, могут мне чем-то навредить. Где бы я ни появился, улицы пустеют, оживленные магистрали превращаются в муляжи. Таковы правила. Это неизбежно. И все же это никогда не станет нормой.

Внутри здания небольшая гнилая лестница, по обеим сторонам от нее – двери. Я оборачиваюсь к Редгрейву:

– Ну и что это за место?

– Здесь живет кое-кто из… ремесленников Западной Пади. Некоторые актеры, музыканты, пара-тройка художников.

– И они знали моего сына? Или он тут ни с кем не водился?

– Мы их допросили…

Я бросаю на него взгляд.

– Не в этом смысле, первый лорд, – торопливо добавляет он. – Это оставили для монетчиков.

– И для всех, с кем захочет позабавиться Руфус.

Редгрейв считает благоразумным пропустить это замечание мимо ушей.

– Выяснилось, первый лорд, что они были не курсе, кто он. Для них он был Олли Рош, художник и игрок на лире из Юго-Западной Пади, прибывший в этот благодатный район немного подзаработать.

– Кровавые угодники, Редгрейв! Уж не хотите ли вы сказать, что мой сын жил под вымышленным именем?

– Ну, в противном случае, милорд, ему бы тут не было покоя.

Я снова смотрю на него.

– Это единственное замечание, которое я себе позволю, – говорит он с самым дипломатичным выражением лица.

Мы поднимаемся по лестнице на самый верх, я не поддаюсь соблазну открыть по пути двери и посмотреть, в каких условиях спят скромные ремесленники Западной Пади. Не хочу задерживаться здесь дольше, чем это необходимо. Проверю, какие ответы тут можно получить, и тотчас улечу прочь (жаль, не в прямом смысле) с этой улицы призраков.

Прежде чем добраться до последней двери на самом верху, я оборачиваюсь к своему первому помощнику:

– Полагаю, Сакс сюда уже наведывался?

– Да, первый лорд, в рамках нашего… так сказать, расследования, он тут все зачистил.

Я хмурюсь.

– Я об этом не знал. Так если здесь ничего нет, Редгрейв, это усложнит поиск улик.

– Виноват, первый лорд, но мы ничего не могли поделать без…

– Да-да, я понимаю. – Я думаю о сыне, о времени, когда он был еще юным. Вспоминаю то немногое, что знал о нем, пока он взрослел и становился еще более непостижимым. – И все же эта поездка, пожалуй, не будет напрасной.

Мы подходим к двери на верхней площадке, и я осторожно ее открываю. Ручка грубая для моих мягких ладоней, как и все в этом месте.

Передо мной его комната. Не знаю, что я ожидал увидеть, учитывая, что личных вещей сына здесь не осталось, и все же пустота комнаты меня поражает. У дальней стены толстая кипа шерстяных одеял, – это, как я понимаю, здесь считается кроватью. По правую руку от меня покосившийся трехногий шкаф из джильма, деревянные створки деформировались и выцвели. Слева на стене зеркало, чуть треснувшее в верхнем правом углу. Во всех иных отношениях оно безупречно – прекрасная вещь, испорченная крохотным сколом. Потолочные балки низкие, мне приходится пригибать голову, чтобы выйти на середину комнаты. Я заглядываю в дымоход – не в основной дымоход здания, а тот, что поменьше, – и вижу, что камин тут никто не разжигал. Ищу за этими немногочисленными предметами обстановки следы присутствия моего сына – следы того, что он делал, о чем думал, что чувствовал, – и ничего не нахожу. Только пылинки на растрескавшихся половицах и свисающую с балок паутину – ее творцы, напуганные шумом, временно ретировались в потолочные щели.

Не знаю, о чем я думал, когда решил сюда прийти. Надеялся увидеть что-то, чего не заметил Сакс со своими прихвостнями? Рассчитывал, что сработает некий отцовский инстинкт и откроется великая тайна? Для этого мне нужно было лучше знать своего сына. Увы, я даже близко не могу представить, с каких чертей он вообще решил поселиться здесь. Бунт ли это – спать на пыльных одеялах в компании эксцентричных обитателей Западной Пади, послав куда подальше отца с его роскошными дворцами? Или же похоть и пьянство, желание затеряться среди тех, кто его не знает? Или все же это связано с ненавистью ко всему, что дорого его семье?

Неожиданно я замечаю какие-то пятна, втертые в половицы. Красные, синие, желтые – всевозможных цветов.

– Что-то странное, Редгрейв. – Указываю на них.

Он подходит и внимательно их осматривает:

– Я бы предположил, первый лорд, что это следы краски от его картин.

– От картин? – Ненадолго задумываюсь над этой версией. – Вы не говорили, что у него были картины.

У моего помощника хватает такта изобразить неловкость.

– Это… не имеет отношения к предмету наших поисков, так что я не подумал, первый лорд. Я полагал… что вам и без меня известно об этих его наклонностях.

– Да откуда они у него взялись?

– Откуда взялись? Я… а, понял. Прошу прощения. Я неправильно выразился. Он их не покупал. Он их сам писал.

Теперь уже неловко мне.

– Мой сын был художником?

– Да, первый лорд. И судя по всему, выдающимся.

– Кем же он был, Редгрейв?

У моего первого помощника достает ума заметить риторический характер вопроса.

Я отворачиваюсь от него и принимаюсь изучать стену. От непрошеных воспоминаний внезапно появляется желание побыть одному.

Я ни разу не видел, чтобы мой младший сын рисовал в детстве – в те бесценные несколько лет, когда он еще выглядел иначе; до того, как его внешность приняла вид, в котором ей было предназначено остаться навеки. Зато я видел, как он бегает. Он любил бегать и прятаться тоже любил. Прежде чем он вырос в угрюмого взрослого и из-под длинных его волос стали проглядывать морщины неодобрения, он с невероятной радостью прятался от меня – а я с такой же радостью его искал. Отыскав, делал вид, что хочу схватить и обнять его, а он, выскользнув из моих рук, бежал в новое укрытие. Иногда я сдавался, садился в укромном уголке дворцового сада в Светопаде и ждал, пока он обнаружит себя, с торжествующим видом выберется из своего закутка, весь в пыли, сорняках, паутине и песке. Как же мало было этих счастливых лет. А потом все развалилось – почему, я даже толком не припомню.

Еще некоторое время я смотрю на стену. Он не просто любил прятки. У него это вошло в привычку.

– Редгрейв, вы ничего необычного здесь не замечаете? – Я указываю на область стены передо мной.

Мой первый помощник подходит, трогает, наклоняется ближе:

– Древесина немного другого оттенка и поновее.

– Именно.

От него ничто не ускользнет.

Я сгибаю пальцы, хрустнув костяшками.

– Знаете, возможно, Сакс и куратор тайной службы. Но и мы за долгие века кое-чему научились, а?

Редгрейв позволяет себе усмехнуться:

– Можно и так сказать, первый лорд.

Замахнувшись, я пробиваю кулаком стену. Пусть я уже не принимаю волчью кровь, но выпитый полсклянки назад медведь вполне способен справиться с обычной древесиной.

Деревянная стена разлетается в щепки, открыв небольшое дупло, в котором виднеется перевязанная бечевкой стопка пергаментных листков.

Впервые за долгое время я улыбаюсь, от души.