Если ты не волк, тогда объясню так: представь, что у тебя есть вторая пара глаз, и делают они то же, что и нос, но к тому же помогают тебе видеть, в какой-то мере. Стало понятнее? Нет, конечно же не стало, потому что ты не волк, мать твою.
Я чую, как они меняются, заметив меня в темноте и постепенно осознавая, кто я. Чую не их самих, а именно страх. У страха металлический привкус, однако под общим его ароматом обнаруживаются более глубокие, индивидуальные нотки. У Джейкоба густой и резкий запах зрелого сыра; совсем недавно он был на волосок от смерти, и мое появление вновь уносит его туда. Это чувство перемешано с общими опасениями, которые вызываю я, потому от него и несет так сильно. У его коллеги, мага по имени Мудрец, слабый аромат, напоминающий морской бриз. Страх в нем причудливо переплетен с любопытством. Весь день я ощущаю этот запах. У Сэм запах сильнее – где-то посередине между Мудрецом и Джейкобом, – но не слишком выразительный. На самом деле мне кажется, что в происходящем ей не хватает яркости; она все еще бредет во сне. Все ее эмоции лишены запаха. Интересно, какой она будет на вкус, когда очнется?
Остается еще та, кого они называют леди Окар, и ее первая горничная. Страх у леди чуть сладковат, но все же соблазнителен, как вкус первого летнего фрукта. Держится она уверенно, однако волка не проведешь. Теперь та, кого она зовет Аланной… чую запах. Вернее, его отсутствие. Страха в ней нет. Да и с чего бы ему быть? Она из Последнего Света. Видела многое – гораздо страшнее того, что видела я.
– Леди Рэйвен, – обращается ко мне леди Окар, и ее страх постепенно затухает. – Вижу, вы нашли дорогу в мой дом. Пожалуй, это очень кстати.
Я улыбаюсь этим словам. По-моему, она почти столь же крута, как ее первая горничная.
– Простите, леди Окар. Я нечасто проникаю тайком в дома. – Я на миг задумываюсь. – По крайней мере, в последнее время. Но мне хотелось составить представление обо всех вас и только потом познакомиться.
– Классический волк. – Аланна не сводит с меня глаз. – Эти всегда подкрадываются, прежде чем заговорить.
Уверена, она еще ни разу не сморгнула после того, как увидела меня. Она должна была родиться волком.
– Слова шпионки из Последнего Света, – огрызаюсь я.
– Аланна, прошу, дай гостье высказаться, – вмешивается леди Окар, и я чую, как усиливается ее запах.
Интересно, ей хоть иногда удается в полной мере ощутить себя хозяйкой положения при своей так называемой первой горничной?
– Спасибо, миледи.
Перевожу взгляд на Джейкоба, чей зловонный страх все никак не уходит. Наверное, нужно его развеять. Я бы предпочла сейчас, чтобы нос ни на что не отвлекался.
– Джейкоб, не волнуйся. Если бы я пришла за тобой, ты уже был бы мертв.
– О. Вы меня успокоили, леди Ансбах, – бледнея, отвечает он. – Не возражаете, если я тихонечко посижу тут с разрывом сердца?
– Нисколько. Милости прошу. – Поворачиваюсь к его коллеге-магу. – Брат Бэйли из секты «Гуманис». Тот самый, кого величают Мудрецом. Вы и в самом деле так умны, как мне рассказывали?
– Почти уверен, что нет, – отвечает он, но его запах убеждает меня в том, что с собственными словами он не согласен.
Я спрыгиваю с подоконника, на котором пряталась за шторой, и как следует их оцениваю. Сдается мне, что от Джейкоба разит не из-за одного лишь страха. Тут я вспоминаю, что нагая, и вздыхаю. Тяжело, когда тебя окружают не волки.
– Хотите что-нибудь накинуть на себя, леди Ансбах? – спрашивает леди Окар.
– Перебьется, – бормочет Аланна не настолько тихо, чтобы я не услышала.
– Нет, спасибо. И зовите меня просто Рэйвен. – Я продолжаю обводить их изучающим взглядом. – Любопытное у вас тут сборище, но я не в настроении для долгих бесед. Надеюсь, вы понимаете. Перейду сразу к делу. Вам известно, что я напала на Синассиона и спасла от смерти присутствующего здесь Джейкоба.
– Благодарю еще раз, – кланяется Джейкоб.
Он обнаружил в кармане фляжку с дешевым виски, и теперь – слава луне! – его пары слегка маскируют запах похоти.
– Но вы не знаете причину, по которой я там оказалась. Два дня назад я преследовала сбежавшего из тюрьмы волка. После непродолжительных… уговоров… он рассказал мне две очень интересные вещи. Первая касается свертков, которые оставляют за стеной. О них вы уже знаете от капитана Тенфолда. А вторая заключается в том, что оставляют эти свертки по приказу лорда Сакса.
Воцаряется тишина. Я полагала, что этой информации будет достаточно и мы сразу перейдем к обсуждению дальнейших действий, но чую, без вопросов не обойдется. Когда с тобой не волки, вопросы возникают обязательно. Я вздыхаю. Волки способны сутками караулить жертву, однако долгие разговоры для них – сплошное мучение. Тот, кто их изобрел, не больно-то хорошо использовал нюх.
– Это… в голове не укладывается, леди Рэйвен, – говорит леди Окар.
Ну все, хватит с меня церемоний.
– Я – Рэйвен, – жестко заявляю я. – Просто Рэйвен. Волки не носят титулов.
Говори вам, не говори, все одно – никто ни черта не слушает.
– Мм… да, Рэйвен. Не возражаете, если я спрошу… – Она хмурит брови. Сейчас мне хочется оказаться в обличье волка и от нетерпения замахать хвостом. – Мм…
– Откуда об этом известно беглому волку? – вмешивается Мудрец.
Я пожимаю плечами:
– Именно ему Сакс приказывал доставлять свертки, по крайней мере поначалу, – в обмен на разные поблажки в тюрьме. А когда он попытался выторговать свободу, все прекратилось. Вместо него воспользовались услугами подкупленного дозорного.
– Почему Сакс положился в этом деле на волка? – спрашивает Мудрец.
– А кому он расскажет?
– Разве к ним не приходят посетители?
– Посетители? – переспрашиваю я, прилагая усилия, чтобы не рассмеяться. – Если волк переступает черту и убивает невинных, мы больше о нем не заботимся. В этом мы не разделяем чувств других бессмертных. Мы предпочли бы, чтобы вы не сливали кровь волков – даже тех, чьи преступления нельзя простить, – но такова реальность, которую мы были вынуждены принять после нашествия серых.
Я не говорю о том, что, вообще-то, многим нашим эта реальность не по душе, иначе, углубившись в тонкости волчьей политики, мы не покончим с этим разговором до следующего появления гребаной луны.
– Какова же цель Сакса во всем этом? – спрашивает леди Окар. – Зачем он связался с Синассионом? И что в тех свертках?
Теперь она очередями выстреливает в меня свои вопросы. Немного ускорилась – уже хорошо.
– Не имею ни малейшего представления.
– А как так вышло, что вы наткнулись на Джейкоба в «Камышах»?
– Узнав от беглого волка, что в деле замешан Сакс, я выследила вашего главного шпиона. Шла за ним до самого его дома, на городской окраине, за волчьей тюрьмой. Собиралась было войти и посмотреть, с кем он встречается. Хорошо, что передумала, потому что именно тогда и появился Синассион – вошел через заднюю дверь. Я едва его не проморгала. В лучшем случае от него видна лишь тень, даже с моим зрением. Немногие способны его заметить. В тот момент я не могла подойти ближе и послушать, что они говорят.
– А почему? – спрашивает Джейкоб.
Я пронзаю его взглядом. Порой взгляд действует лучше, чем попытка объяснить очевидное.
Мудрец приходит на помощь своему дружку:
– Полагаю, у Рэйвен не получилось приблизиться к Синассиону, ведь в таком случае он почувствовал бы присутствие ее разума и понял, что она рядом.
– Ага, – кивает Джейкоб. – Я знал. Просто хотел убедиться. Небольшая проверочка.
– Да, – продолжаю я, – я подготовлена не хуже любого волка, но моей подготовки недостаточно, чтобы скрыть мой разум от самого одаренного нейраса, с которым я когда-либо встречалась. Поэтому я не слышала, о чем они говорили. Зато я могла проследить, куда он пойдет дальше. На приличном расстоянии, конечно, ориентируясь по остаткам его запаха. От него разит темным подвалом, не грязным, а просто старым, – если это кому-то интересно.
Судя по лицам, непохоже, что интересно.
– След привел к «Камышам», – добавляю я. – И к какому-то ведуну, который молча откладывал кирпичи в штаны перед лицом собственной смерти.
Щеки Джейкоба вспыхивают.
– А! Я его знаю, – подсказывает он. – Это был я. И вообще-то, я не молчал.
– Потом, как вам уже известно, нам помешали, и Синассион сбежал. А сегодня вечером я дождалась, пока Джейкоб выйдет из дворца, и по его следу пришла сюда.
– Чего же вы хотите? – На этот раз леди Окар задает на удивление прямой вопрос.
Я передергиваю плечами:
– Обычно я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Однако я не настолько самонадеянна, чтобы решить, что в одиночку справлюсь с Синассионом, Саксом и прочими. Если ваши намерения тверды, я бы хотела присоединиться. Ни больше ни меньше.
– Но почему? – спрашивает Мудрец. – Просто потому, что Сакс оставляет свертки?
– Ох, маг! – Я улыбаюсь и слегка оголяю зубы. – Неужели вы считаете, что только вы и Адзури обратили внимание, как Сакс, разнюхав, что было в обнаруженной под Светопадом находке, сделал так, что она таинственным образом испарилась? Может, волки и не спецы в политике, но все чуют. Уж я-то точно. Сакс затевает недоброе. В Первом Свете я работаю не с кровопийцами, а со своими, когда они сбегают. Присматриваю за волками. Ведь если мы и вынесли урок из истории, то заключается он в том, что гнусные козни кровососов не знают границ.
– Ничего, что я стою рядом, милая? – говорит леди Окар. Следует пауза. – Впрочем, вы по-своему правы.
Ненадолго повисает тишина. Делать следующий ход, похоже, не желает никто.
– Думаю, что скажу от имени всех нас: помощь нам не помешает, Рэйвен, – наконец изрекает леди Окар. – Особенно если вы действительно такая, как о вас рассказывают.
Я улыбаюсь. Рада, что она согласилась. От нее исходит самый интригующий аромат.
– Я видел ее в Войне двойников, – говорит Мудрец. – И могу это подтвердить.
– Тогда решено, – заключает леди Окар.
– Да, – подтверждаю я.
– Что ж, – говорит Мудрец, – если других идей нет, предлагаю проанализировать, что мы имеем.
Чувствую, сейчас последует долгое объяснение. Колдуны частенько растекаются мыслью по древу.
– У нас есть отдельные элементы, которые уже складываются в единое целое, – начинает Мудрец. – Мы знаем, что Адзури полагал, что великая находка была спрятана под землей и обнаружена до нашествия серых, затем Сакс поместил ее в Банк Крови. Теперь мы знаем, что за городскими стенами Сакс оставляет свертки – возможно, для серых. Мы знаем (или, по крайней мере, у нас есть убедительные доказательства), что Адзури, рискуя жизнью, вышел за городские стены, чтобы найти один из этих свертков. Отсюда у нас появляются не менее убедительные основания полагать следующее: то, из-за чего меня отыскал Адзури, – то, что сейчас лежит в хранилище банка, – может иметь отношение к манипуляциям Сакса со свертками и, безусловно, имеет отношение к убийству Адзури.
– То есть содержимое свертков, возможно, взято из того хранилища?
– Именно. Пока это предположение, однако логика в нем есть.
– Этим хорошо объясняется и второе имя на записке, которую нашла Сэм в покоях Адзури, – замечает леди Окар.
– Что за имя, маг? – спрашиваю я.
– Редскар Кипсейк, – отвечает Мудрец.
– Кто он такой? – Я понимаю, что окончательно запуталась в вампирских иерархиях.
– Мидвей. Клерк из Банка Крови, – поясняет леди Окар. – Клерки управляют определенными отделениями банка, например хранилищами. Большинство из них скучные типы. Пиявиц, конечно же, его персона никогда не интересовала.
Я чую, как Сэм внезапно осеняет догадка, и чувствую жар ее крови от усиленного сердцебиения.
– То есть…
– Возможно, – произносит Мудрец.
– Остальных не хотите поставить в известность? – спрашивает Джейкоб.
Мудрец пожимает плечами:
– Что, если этот банковский клерк знает о содержимом хранилища? Что, если Адзури ходил к этому банковскому клерку выяснять, что в нем лежит?
– Очевидно, многого он от него не добился, если возникла необходимость лично выйти за стену и проверить сверток, – замечает Сэм.
– А мы, возможно, добьемся большего. – Я улыбаюсь при мысли о том, что ожидает этого клерка в будущем и сколько моих зубов для этого понадобится.
– Да, – говорит леди Окар, – похоже, он последний элемент пазла.
– Э-э-э, минуточку! Простите, что перебиваю, – вмешивается Джейкоб. – Не хотелось бы ставить под сомнение план… мм… продолжения наших действий, однако мне кажется, мы кое-что упускаем из виду.
Хозяйка дома вперяет в него взор. Не надо иметь самое острое обоняние, чтобы учуять презрение, нисходящее на него волнами.
– И что же?
– Шеф городской тайной службы и самый опасный колдун из ныне живущих вместе убивают людей, чтобы что-то скрыть, – продолжает Джейкоб. – Им известно, что в деле замешан я, так что и об остальных они тоже могут догадываться, а это значит, что все мы в страшной опасности. Наверное, нам следует скрыться… немедленно.
Джейкоб обводит всех взглядом. Лица Мудреца и леди Окар остаются невозмутимыми. Во взгляде Аланны – откровенная насмешка. Я смотрю на Джейкоба с улыбкой – с той, что невозможно сдержать, внезапно обнаружив в кустах маленькую зверушку.
– Я так понимаю, скрываться никто не намерен, – наконец произносит Джейкоб.
– Надо же, какой догадливый, – цедит Аланна.
– Итак… нам нужно как-то подступиться к банковскому клерку? – спрашивает Сэм.
– Или проникнуть в его кабинет в Банке Крови. – Я снова улыбаюсь. – В отличие от волков вы, вампиры, любите все записывать.
– Хм, а эта идея мне больше по душе, чем обращаться к нему напрямую, – изрекает леди Окар. – Если Сакс и Синассион подозревают колдунов, то быстро выяснят, что я с ними общалась.
– Тогда решено. Завтра я схожу на разведку в банк, выясню…
– Погодите, Рэйвен, – останавливает меня леди Окар. – Один из самых грозных волков в стране проникает в одно из самых хорошо охраняемых зданий в городе… Немного рискованно, вам не кажется? И уж точно не самый хитрый подход.
– Я действовала достаточно хитро, чтобы ни один из вас меня не заметил, пока я сама этого не захотела.
– Да, но если вас обнаружат, тогда, если верить рассказам, ваша хитрость окажется никому не нужна и прольется довольно много крови.
Мое уважение к леди Окар выросло в разы. К неодобрительному тону я не привыкла.
– Тут мне нечего возразить.
– Нужно действовать осторожнее, – продолжает леди Окар. – Пусть это будет кто-то, чье появление в Банке Крови не бросится в глаза, даже если его увидят.
Она оборачивается к Сэм, которая после экскурса в историю не проронила почти ни звука. Я чую запах ее уныния – крепкий, металлический. Так пахнет заготовка, из которой еще только предстоит выковать оружие. Ей отчаянно хочется играть роль поважнее, чем та, что отведена ей в этой компании. Впрочем, для этого придется чуть больше себя проявить.
– А что это вы все на меня смотрите? – спрашивает Сэм.
Я еще раз улыбаюсь. Вот и пусть теперь кто-нибудь другой поразнюхивает для разнообразия.
Ныне единственный мой сын кого-то пытает: уже на входе в катакомбы до меня доносятся крики. Сказал бы я, что так он горюет по своему погибшему брату, однако, честно говоря, подозреваю, что Руфусу просто нравится мучить людей. Если есть другие варианты, то пытки я не особо жалую. Нужных сведений с их помощью не добыть – только те, которые, по мнению жертвы, ты от нее хочешь получить. Но я давно бросил попытки изменить характер Руфуса и теперь просто стараюсь по мере сил контролировать его бесчинства.
Катакомбы в дворцовом подземелье вырыли в первые дни Войны двойников, чтобы в случае оккупации Первого Света у вампиров была возможность скрыться через тайный ход. В итоге они оказались весьма полезными: когда волки прорвали линию обороны, вторглись в город и задержали последних вампиров, это позволило моей семье и многим другим бежать. Отца убили во дворце: он сказал, что не покинет родовое гнездо, и сдержал слово.
Позднее в катакомбах обустроили тюремные камеры, в которых мой теперь единственный сын делает с изморским населением все что вздумается в наказание за малейший проступок. Сегодня в его распоряжении особо ссохшийся экземпляр, совершенно лишенный мускулов, чтобы быть работником кровяной фермы или охотником за кровью, и при этом недостаточно изнуренный, чтобы оказаться простым попрошайкой или настоящим бунтарем. На самом деле его лицо выглядит довольно ухоженным – во всяком случае, выглядело ухоженным, пока Руфус над ним не потрудился, из чего я делаю вывод, что мой старший так и не отказался от своей последней навязчивой идеи.
– Сколько можно, сын? – начинаю я, заходя в камеру.
Руфус отдыхает после серии истязаний, которым только что подверг измора. У того выбита пара зубов, вконец измочалены уши и не хватает одного соска. Ничего такого, что впоследствии бы не зажило: мой сын еще не добрался до тех мудреных методов дознания, от которых вампир уже не оправится.
– Руфус, – снова зову его я, поскольку он так и не повернулся ко мне лицом.
Уж не припадок ли у него? Такое иногда с ним случается.
– Да, отец? Боюсь, я сейчас немного занят.
Голос нетерпелив и резок. Грубит отцу, как всегда.
– Кто на этот раз, Руфус?
– Еще один… из этой пьяни, что заполонила город. Утверждает, что не знал моего брата, но сдается мне, шпионы лорда Сакса считают иначе, и скоро я вытрясу из него правду. Чую, второй сосок мне в этом поможет. А иначе придется прибегнуть к более серьезным травмам, чтобы пролить немного света на его жизнь, так сказать!
– Руфус, – начинаю я, но вижу, что измор еще не потерял сознания, а перекрикивать его вопли у меня желания нет. – Идем со мной, сын.
– Но, отец…
– Вряд ли он отсюда сбежит. Дважды я просить не буду.
Сын поворачивается и отбрасывает с лица длинные белокурые локоны. Щека слегка испачкана изморской кровью, но его, похоже, это не волнует. Его никогда не волнует чужая кровь.
– Хорошо, отец. Идем.
Мы выходим с другой стороны коридора с камерами в катакомбы. Кое-где на стенах горят факелы, но большей частью здесь темно. Разумеется, нам это ничуть не мешает: с той изумительной кровью, которую мы потребляем, вряд ли нам вообще требуется освещение. Оно больше для удобства изморов, которым выпадает случай сюда спуститься. Пахнет сыростью. Я появляюсь здесь нечасто и каждый раз вспоминаю, что нужен ремонт, но Руфусу, похоже, все равно. Ничего удивительного.
Катакомбы ведут в сады; то, что раньше было тайным ходом, теперь – удобный путь в розарий, если вас не смущает то, мимо чего придется пройти. Сейчас мы стоим у входа в сад, перед нами ровные ряды красных и синих роз, между которыми высажены травянистые растения: лилия щавелевидная, тангания и бересква. Этот сад, конечно же, затея моей жены. Когда его разбили, я втайне от нее задействовал кинетов, чтобы окрасили розы в синий цвет. Искусство цветочной магии у них пока в зачаточном состоянии, но в этом саду оно, пожалуй, достигло своего зенита. Жена осталась довольна. Младшему тоже понравилось, хотя был он здесь недолго. Его любовь к цветам вызвала у меня неприятное чувство – сам не знаю почему. Когда я стою здесь, на меня снисходит умиротворение.
– Руфус, я думал установить статую твоего брата здесь, в розарии.
– Да, отец, конечно.
– Только хочу, чтобы по ней было понятно… каким он был. Возможно, вложить что-то в руки или изобразить некое важное для него действие. Я… не был так близок к нему с нашествия серых.
– С нашествия серых? – Руфус вздергивает бровь.
Я игнорирую иронию.
– Я хочу сказать, что не следил, чем он интересовался в городе.
– А вот я следил. Поэтому кое-кто из них сейчас в катакомбах.
– Довольно!
Я возвышаю голос сильнее, чем намеревался. Меня слышно во всем розарии, в котором, к счастью, кроме нас никого нет. У Руфуса хватает такта на мгновение устыдиться, однако его высокомерная ухмылка тотчас возвращается – та самая, что так сильно отличается от нервной улыбки, не исчезавшей с лица моего младшего сына.
– Отец, я понятия не имею, чем он занимался. Сейчас я мщу за него и полагаю, этого достаточно.
«Ты не мстишь за него, – думаю я. – Ты, как всегда, идешь на поводу у худших своих инстинктов, измыслив самый нелепый предлог». Но вряд ли я имею право его осуждать.
– Мы действительно не знаем, чем он занимался?
Руфус пожимает плечами:
– Несколько десятилетий назад он пытался вступить в ряды стражей крови. Только представь!
– Не так уж это и удивительно. Ты затевал с ним сражения, когда он был ребенком, немного научил его драться. Показал, как, напившись крови, пользоваться когтями.
– Я пытался. – Руфус ухмыляется. – У него плохо получалось. Боялся порезаться собственными когтями.
– Но он же старался.
– Да. Да, думаю, старался.
Мне хочется, чтобы этот краткий миг совместных воспоминаний длился как можно дольше, но повисает неловкая тишина – и момент упущен.
– Мне пора к арестанту, отец.
– Да. Да, пора. Я останусь здесь, погуляю немного в саду.
– Да, отец.
Не успеваю я отвернуться, как Руфус уходит, оставив меня в раздумьях о статуях и их тенях.