Зеленый – испытай удачу,

Кровавый – жажду утоли,

Загадку, тайну желтый прячет,

А синий – сладкий плод^^^^^

ДЖЕЙКОБ

У входа в «Камыши» я поднимаю взгляд к небу, и в животе возникает странное ощущение. Наверное, это нервы, а может, и осушенные на дорожку три кружки сдобренной пряностями люцской медовухи, кто знает? В незнакомое место нельзя отправляться трезвым – неизвестно, сколько пройдет времени до следующей рюмки. Но я вовсе не пьян, а слегка под мухой. Меня считают легкомысленным пьяницей. Возможно, я переигрываю, но в этом есть свои плюсы. Порой бывает на руку, когда тебя недооценивают. Просто нужно найти золотую середину. И когда-нибудь я ее найду.

У «Камышей» солидное здание, надо отдать им должное. Мудрец бы точно определил, в каком оно стиле, а я скажу только, что, как минимум, его построили до войны. Насколько раньше войны? Кто знает. Как бы то ни было, выглядит оно помпезно. Повсюду гроссхантские арки, шпили, над входом огромная витражная картина: лорды с напитками в руках – по-видимому, хорошо проводят время. Здание достаточно большое, чтобы в нем поместился молельный дом средних размеров, и это еще не считая катакомб, которые здесь наверняка имеются. Умеют же вампиры строить! Или по крайней мере, умели раньше, когда еще не пали большие города. Сомневаюсь, что за последнее столетие строек у них было много. В Первом Свете время будто замедлилось – все выглядит почти так же удручающе, как наш храм в Пустынных землях.

Не представляю, как это – быть запертым в одном городе. У нас, колдунов, в распоряжении целая пустыня, по которой можно бродить. Серые ее не трогают. Не сказать, что там есть много чего, помимо храмов и других колдунов, так что я вполне понимаю, почему ею не интересуются серые. По крайней мере, вкус у них есть.

Я останавливаюсь перед входом. Его охраняют два дюжих вампира в черных куртках, которые сидели бы хорошо, сбрось вампиры фунтов по тридцать веса. Охранники глазеют на меня так, будто видят колдуна впервые в жизни. Может, так оно и есть – смотря какого они возраста. Судя по слухам, кинеты в Первом Свете нечасто выходят на улицу. А значит, завсегдатаи «Камышей» не привыкли видеть магов в своем привилегированном клубе. Думаю, самое время это исправить, а чтобы создать правильное впечатление, придется опереться на те свои качества, на которые я и без того часто опираюсь. Ведь именно поэтому Мудрец отправил меня сюда. Сегодня мне нет надобности переживать по поводу того, насколько я сам верю в достоверность собственной игры. Нужно просто играть. План таков: найти капитана Тенфолда. Каким-то образом выяснить, что его связывает с младшим Адзури и почему его имя оказалось на клочке бумаги, который пока представляет собой единственную улику, касающуюся смерти последнего. Что же до того, как мне все это провернуть, то я… жду вдохновения.

Не успеваю я открыть тяжелую каменную дверь, как охранник делает это за меня.

– Спасибо, добрый господин, – благодарю я и подмигиваю. – Посоветуете что-нибудь? Я тут впервые.

Выражение его лица не меняется, он молчит, однако, уже входя внутрь, я слышу за спиной его ворчание: «Попробуй остаться в живых». С таким остроумием ребята уж точно в привратниках надолго не задержатся.

Передо мной длинный мрачный коридор, совершенно пустой, если не считать факелов на стенах. В конце коридора свет поярче, и я иду туда, размышляя, почему я то и дело попадаю в ситуации. Будто непонятно! В глазах элегантной, но вспыльчивой леди и брутальной красотки из Последнего Света я явно выглядел пьяным шутом, которому каким-то образом удалось прилепиться к Мудрецу. Разумеется, это мой промах. Новый город, много новых людей. Как тут не надеть старую маску. Я перестарался, как всегда. И конечно, чтобы доказать, что обо мне сложилось неверное впечатление, пошел в клуб, где все пьют, где обитают монетчицы и маг знает кто еще. Железный план, нечего сказать…

Ярко освещенная комната в конце коридора в большей степени соответствует моим представлениям об этом месте. Длинные скамьи завалены шелковыми подушками, на длинных столах стоят графины с кровью и (надеюсь) напитками, таковую не содержащими. В глубине помещения видны четыре двери: зеленая, синяя, красная и желтая. В отличие от остальных, желтая дверь из камня, не из дерева, закрытая на тяжелый замок. На кушетках сидят два разодетых во фраки вампира: один выбирает себе кровь, второй в глубоких раздумьях смотрит на двери.

Я подхожу к дверям и вспоминаю, что мне о них говорили. Синяя дверь – женщины, зеленая – развлечения, красная – кровь (пожалуй, эту я пропущу), а желтая… Даже пиявицы не знают, что за ней. Самая строго охраняемая тайна, по всей видимости.

Я иду прямиком к зеленой двери. Развлечения!

За дверью заточенная под вампирье зрение темнота, и сперва я почти ничего не вижу, но потом глаза привыкают, и я понимаю, что нахожусь в комнате, примыкающей к залу большего размера, который (чуть) лучше освещен факелами. Надеюсь, мне не придется играть здесь в карты – при таком свете особо не смухлюешь.

В зале с десяток игральных столов, за большинством свободных мест почти нет. В основном играют в «красноперку» и «тыщу», а еще в настольные – «Закат империи» и «Лорды». Что за игры идут в глубине зала, разглядеть трудно. Кое-кто из игроков там уже в стельку, и я не уверен, что они вообще помнят правила. Некоторые вампиры толкутся справа, у бара, другие восседают в обитых бархатом креслах в дальнем конце. Приглушенное гудение голосов то и дело прерывают надрывные вопли отчаяния или триумфа. В отличие от зоны ожидания здесь нет облицовки крашеными деревянными панелями – обычные каменные стены с разносортными гобеленами, развешенными будто на скорую руку. Видимо, дизайнер этого помещения полагал, что все будут либо увлечены игрой, либо попросту в зюзю, чтобы обращать внимание на обстановку. Мудрый человек.

Окинув зал утомленным взглядом, я бормочу: «С чего начнем?»

И устремляюсь к бару.

– Стакан люцской медовухи, – заказываю я слегка небрежным тоном. Представление начинается.

Бармен, высокий и стройный вампир, выглядит так, будто в клуб его случайно занесло сквозняком через дверь, которую кто-то по невнимательности забыл прикрыть.

– Какого-то конкретного года, брат ведун?

Вот это да. Интересно, они запаслись вином специально для меня или у них всегда такой богатый погреб? Не думаю, что первый лорд устроил бы такое шоу ради моей скромной персоны, хотя, с другой стороны, перестраховаться – вполне в духе этого политиканствующего ловкача.

– Не знал, что выбор настолько богат, – говорю я. – В таком случае забудем про вино. Чертопляса на пяти спиртах, конечно же, нет?

Бармен смотрит на меня в недоумении. Я вздыхаю. Никто не держит злосчастного чертопляса.

– Давайте тогда что-нибудь, чтобы сразу наповал.

Бармен жмет плечами и наполняет бокал из стоящей тут же бутылки – она подозрительно напоминает ту, из которой он изначально собирался меня угощать.

Наполовину осушив бокал, я замечаю, что один вампир – не из числа игроков, а из тех, что толпились у стойки, – бочком подходит ко мне. У него большие печальные глаза, тщательно причесанные волосы и черная борода – для лорда слишком большая. Должно быть, мидвей. Проведя почти два столетия рядом с Мудрецом Бэйли, невозможно не выработать какую-никакую наблюдательность.

– У нас тут нечасто встретишь колдуна, – говорит мой новый друг, и по тому, как он проглатывает первый звук в слове «колдун», я понимаю, что он на несколько бокалов успел меня опередить.

Огонек в его глазах тому подтверждение. Состояние вампира легко определить – по крайней мере, когда он насосался крови.

– И правда, – соглашаюсь я, надеясь, что это не показатель качества предстоящей беседы. – И кто же обычно посещает это заведение?

– Да все подряд. Богатые, мечтающие разбогатеть и просто хорошенько надравшиеся. Пускают любого мидвея, даже такого, как я. Конечно, если ты не из тех, кто почти не отличается от изморов. Малейший намек на связи – и ты принят. Лорды и мидвеи общаются здесь свободнее, чем вне стен этого здания, и уж точно свободнее, чем в некоторых клубах только для лордов. Классовые границы чуть более размыты – нас связывает нечто большее, чем социальное окружение. Потому-то мне здесь и нравится.

– Да? А я думал, дело в монетчицах, выпивке и картах.

– Ха! Смекалистый колдун. Мне это нравится. – Он потирает бороду и делает знак бармену наполнить бокал. – Я Редфлют Сильверсайд, член совета Банка Крови.

– Член совета Банка Крови? При такой должности вы, наверное, мидвей с большими связями.

Потрясенный Редфлют кивает:

– Похоже, вы кое-что знаете об этом городе.

– Не сказал бы. Просто много времени провожу с тем, кто разбирается в теме. А знания имеют свойства передаваться, как человека не игнорируй.

– Вы не назвали свое имя, – напоминает Редфлют, оглядывая меня с любопытной улыбкой пьяницы, обворожительной в глазах самого пьяницы, но отнюдь не того, кому она предназначена.

– Как включиться в игру? – спрашиваю я, не обращая внимания на его слова.

Чем меньшему числу людей я раскрою свое имя, тем лучше. Репутация секты иногда действует на окружающих странным образом, и, чтобы противостоять этому, мне постоянно приходится включать свое обезоруживающее обаяние.

– Дождитесь окончания партии и сядьте за стол. – Он указывает на игроков у него за спиной. – У нас здесь все запросто, без церемоний.

– Отлично. Что ж, приятного пития, Ред. – Я было отхожу от него, но вдруг оборачиваюсь и самым непринужденным тоном, будто внезапно о чем-то вспомнив, спрашиваю: – Да, кстати. Наслышан, что капитан Тенфолд – ас в моей любимой карточной игре «Впусти свет». Вы его, часом, не видели, а? С удовольствием бы померился с ним силами.

И зачем только я осторожничаю. Почти уверен, у этого забулдыги я подозрений не вызову.

– О. – Редфлют с трудом ворочает языком, хватается за стойку, чтобы не упасть, и тщетно старается выглядеть всеведущим. – Вопрос по адресу. Вам в пунцовую комнату. Она в конце коридора. Боюсь только, вряд ли вас пустят. Туда вхожи лишь те, кто действительно что-то собой представляет. Нужно быть лордом. Или мидвеем, известным не меньше Тенфолда. Чем лучше выпивка, тем достойнее компания, как говорится.

– Куда же подевались связи, выходящие за рамки социального окружения?

Мой собеседник сконфужен.

– Все нормально, – добавляю я. – Не обращайте внимания на сарказм. Я все понимаю. Всегда найдется комната получше. Жизненное правило.

Кивком благодарю Редфлюта и оставляю его наедине с выпивкой.

Пунцовая комната, упомянутая моим новым приятелем, действительно в конце коридора. Увы, у входа маячит охранник – высокий и широкоплечий вампир. Физиономия у него обычная, но есть одна особенность – прядь седых волос. Если вы измор, то седеть вы начнете, когда вам стукнет, как минимум, век, но и во всех прочих отношениях лицо тоже будет выдавать возраст. Так вот я что-то не пойму, откуда у этого молодого бугая проблеск седины. Ставлю мысленную засечку: выяснить у кого-нибудь, когда задача помогать в раскрытии убийства отойдет на задний план.

– Вечер добрый, – небрежно киваю я, будто ожидая, что он отступит.

Он даже не удосуживается взглянуть на меня, просто качает головой.

– Хотите верьте, хотите нет, но раньше это срабатывало, – вздыхаю я.

Вернувшись в бар, я осматриваюсь. Обычно, если мне нужно попасть в какую-то комнату в питейном заведении, я прибегаю к старому испытанному способу – затеваю драку. Желательно такую, чтобы самому мне в ней участвовать не пришлось. Но этих вампиров, похоже, скандалом не проймешь. Если опрокинуть кровь им на рубашку, они покажут знаком принести еще, а бессловесный верзила у входа сгребет меня в охапку и дипломатично выставит за дверь.

Впрочем, у меня есть план Б.

– Редфлют, – начинаю я, возвращаясь к бару.

Он все еще сидит, грудью опершись о стойку, и рассматривает содержимое своего бокала. Не уверен, что он хотя бы пошевелился с тех пор, когда мы с ним в последний раз обменялись репликами.

– Редфлют, мой новый собутыльник! – Обнимаю его за плечи. – Раз уж вы единственный, кто удостоил меня беседой, то не разделите ли вы со мной мой любимый напиток?

Прежде чем он успевает ответить, я киваю бармену:

– Две пинты люцской медовухи.

Тот бросает на меня непонимающий взгляд:

– Пинты?! Хотите сказать…

– Я знаю, что говорю.

С чувством обреченности осознаю, что все сильнее вживаюсь в роль воинствующего пьяницы. Она наползает на меня и плотно обволакивает, подобно одеянию пустынника, которое мне чересчур мало.

Передернув плечами, бармен бросает: «Как пожелаете» – и выполняет заказ.

Я оборачиваюсь к Редфлюту, который выпрямился на стуле, но все еще не готов признать, что слишком перебрал, и протягиваю ему кружку:

– Вы когда-нибудь пробовали люцскую медовуху, Редфлют?

– Боюсь, не имел удовольствия, мой таинственный знакомец-ведун.

– Вы много потеряли – вот что я вам скажу. С красным зельем ничего общего, однако ее вкус, мягкость и крепость все с лихвой компенсируют. В Люце стали ускорять выдержку с помощью кинетов, и это портит весь букет, но запасы тут у вас лежат со времен нашествия серых, так что вызревали наверняка правильно. И вот еще что, Редфлют. – Наклоняюсь к нему поближе. – В прошлом люцская медовуха вдохновляла великих колдунов на настоящие чудеса. Тех самых, что в буквальном смысле двигали горы, помните? Все они глушили ее не просыхая, прошу прощенья за изморский жаргон.

Редфлют, внимающий мне с широко распахнутыми глазами, восторженно кивает:

– Мне нравятся эти истории!

– Тогда этот напиток для вас, – объявляю я, просияв лучезарной улыбкой. – Вдохновленный этой жидкостью, атмос Реклантис впервые научился вызывать из облаков молнии. Кроме того, говорят, что во время первого сражения кинетов с вами на месте самого Первого Света кинет Лориллион, нализавшись этой штуки, так раздухарился, что попер на вас целую скалу. Это вовсе не в обиду вам, – спохватившись, добавляю я. – В итоге вы все равно победили. А еще была битва при Зыбунах, когда под предводительством Каскантиона плащи объединились и создали величайшую иллюзию всех времен – скалу посреди болота – и все их враги в Смерти-на-Заре, перепугавшись, дали круг в обход этой скалы на свою погибель. Как думаете, что сподвигло их так поступить?

– Знаете, – Редфлют так таращит глаза, что они едва не лезут на лоб, – с учетом сказанного, маг, было бы невежливо с моей стороны не пригубить немножко, правда? Замечу, что не содержащий крови напиток в любом случае вызовет необычные ощущения.

Он поднимает кружку, но я его останавливаю:

– Э-э-э… обождите-ка, Редфлют, дружище. Не надо пробовать помаленьку, вам не понравится. Чтобы действительно ощутить то, что чувствуют колдуны, нужно поступить так, как делаем мы в Люце.

– И как же это?

– Замахнуть все разом.

Он начинает протестовать, но я его перебиваю:

– Не волнуйтесь. У этого напитка райский вкус, при этом он ненамного крепче кровяного вина, которое вы здесь употребляете. Нам, колдунам, слишком крепкое противопоказано, – добавляю я и очень надеюсь, что он из тех вампиров, которые до нашествия серых держались собственной расы.

Редфлют пожимает плечами:

– Что ж, тогда… за Люц и его медовуху!

И к моему бесконечному восторгу, одним глотком осушает кружку.

На все про все уходит около десяти секунд. У него начинают слезиться глаза, лицо бледнеет, он пытается встать, но ноги подкашиваются, и с приятным глухим стуком тело валится на пол. Вампиры, отвлекшись от игр, тянут шеи посмотреть, что произошло.

Я оборачиваюсь к бармену:

– По-моему, он слегка не рассчитал силы.

– Действительно, – отвечает тот с большей невозмутимостью, чем я от него ожидал. – Кто бы мог подумать.

Он делает знак уже известному мне бугаю-охраннику, который примчался из дальнего конца коридора проверить, что это тут все так увлеченно разглядывают.

– Кое-кому пора вызвать карету до дома, – говорит бармен.

Бугай кивает, так и не проронив ни слова, моментально собирает в охапку моего нового друга (который, впрочем, скоро станет старым) и выносит из бара.

Временами у меня действительно все получается играючи.

Я использую шанс. Быстро иду по коридору и открываю запретную дверь. Даже не знаю, чего я ожидал увидеть – какой-то новый оттенок роскоши или непотребства, – однако картина немного лучше, чем в предыдущей комнате. Стены здесь тоже облицованы деревом, ковры чуть толще и на вид подороже, приставные столы из квациана, не из гребневой древесины, а в остальном то же самое – всего лишь другой уровень, позволяющий почувствовать свою исключительность. За несколькими столами играют, но большинство вампиров просто потягивают кровь и выглядят так, будто были рождены вместе с креслами, в которых восседают. Я вздыхаю. За свою жизнь с подобными мерзавцами я сталкивался не единожды. И знаю, что сказать.

– Капитан Тенфолд! – гаркаю я.

Нечего с ними церемониться, – я так считаю.

Все поворачивают головы в мою сторону и – вполне в духе завсегдатаев элитного мужского клуба – тотчас же возвращаются к своим порокам. Все, за исключением одного из огромнейших вампиров, которых я когда-либо видел. У него чисто выбритое лицо и густая рыжая шевелюра. Рыжие волосы – редкое явление среди вампиров; даже если не обращать внимания на них и на семь футов роста, он все равно будет выделяться среди участников полуночной оргии. Лицо у него довольно скучное, тупое и будто уравновешивает все остальные запоминающиеся особенности внешнего облика. Подбородок вытесан из камня, но глаза невыразительные. Могу представить, как он отдает приказы, но не представляю, чтобы он их долго обдумывал. Сейчас проверим, прав ли я.

– Капитан Тенфолд! – вновь выкрикиваю я это злосчастное имя, одновременно пытаясь измыслить продолжение.

Вообще-то, у меня не было намерения заходить так далеко. Пожалуй, стоило заранее спланировать беседу. Мудрец наверняка бы тщательно взвесил все опции: надавить сразу или завоевывать доверие постепенно; с ходу выложить карты или придержать козыри. Я же буду действовать, как подскажет мне сердце. У Мудреца свои методы, у меня – свои.

Я делаю первый ход:

– Мне рассказывал о вас младший Адзури, и я подумал: а не выпить ли мне с тем, кем так восхищался сын первого лорда.

Я замечаю вспышку гнева на его лице, однако в глазах мелькает и паника. Это хорошо. Значит, чем-то я его уже зацепил. Или же я просто перебрал того же пойла, которое свалило с ног Редфлюта, и мне это мерещится. Одно из двух.

– Да садись ты, – шипит он, – и рассказывай, зачем явился.

Это не самый легкий разговор в моей жизни, но и не самый тяжелый тоже. Я устраиваюсь в удобнейшем кресле и вновь обвожу взглядом комнату. По углам стоят остекленные шкафы с напитками, высокие и с множеством полок, заполненных всем необходимым для того, чтобы несколько приятных ночей напрочь выпали из памяти. Еще удивительнее, что на стене висит волчья голова – то есть голова вольфхайнда, – ее стеклянные глаза таращатся над осклабившейся пастью, и тем не менее ей удается выглядеть приветливее, чем тот, кто сейчас сидит против меня. Понятно теперь, почему вход в эту комнату только по приглашениям. Вид волчьей головы на стене не особо вяжется с идеями мира и дипломатии, с которыми все носятся последние пару столетий.

– Полагаю, ты один из тех колдунов, что явились на похороны, – начинает Тенфолд, отвлекая мое внимание от волка. – Два чокнутых засранца, которым удалось прорваться мимо серых. Так вот почему ты сейчас сидишь передо мной и на входе тебе не выбили зубы. Однако твои дипломатические полномочия на этом заканчиваются. Ты либо пришел мне угрожать, либо просто бредишь. Жду не дождусь узнать, что из перечисленного окажется правдой.

– Ни то ни другое, – отвечаю я. – Ну, может, второе, но лишь отчасти. И то исключительно в те дни, когда я не пью. А правда в том, что я тоже был другом младшего Адзури. Познакомился с ним за пару столетий до нашествия серых, когда он странствовал по континенту. Он мне писал, рассказывал о том, что происходит в Светопаде. После нашествия, когда нас разделили границы, он также писал и о Первом Свете. Можно сказать, мы стали довольно близкими друзьями. В своих письмах он упоминал о вас. Говорил, что вы достойный человек. И я подумал, раз уж я больше не могу навестить единственного друга, то встречусь хотя бы с тем, с кем он дружил. Поднимем по чарке за этого баловня.

Заявление о том, что имя Тенфолда всплывало в письмах, – опасный блеф; даже в дни самых больших неудач в картах я не отваживаюсь так рисковать. Однако капитан, по всей видимости, клюнул. Может, думает, что я был его любовником. Или просто взыграло тщеславие – захотелось послушать, что о нем говорят.

– Понятно, – говорит он, внимательно глядя на меня поверх кружки. – Что ж, если вспомнить, с кем он водился, то история вполне логичная.

Вряд ли это комплимент. Но прогресс наметился.

– Первое, что ты должен запомнить: никакими друзьями мы не были, – продолжает он. – Хотя иногда и вели беседы. Я его уважал – по крайней мере, больше, чем остальные. Он был лучше, чем о нем думали люди. Так что мне его жаль и тебя тоже жаль, если он был твоим другом. Подробнее рассказать не могу. А теперь, когда ты исполнил свое желание и встретился со мной, я, пожалуй, продолжу пить в одиночестве.

Он бросает на меня взгляд, понятный без слов, поскольку за них уже говорят заигравшие на скулах желваки.

Я быстренько обдумываю положение. Однажды я уже сблефовал и попал в десятку. Чтобы блефовать дальше, требуется везение дурака. Пока мудрецы опомнятся, иной дурак несколько раз сорвет куш.

В поисках вдохновения мой взгляд падает на его напиток. Обычный эль на крови. Печально, когда хороший продукт портят кровью. Я оказался в городе, где над добрым хмелем чинят кровавую расправу.

– Выпивка. – Одариваю капитана самой широкой из своих улыбок.

– Простите, не расслышал? – Отчуждение в его глазах сменяется растерянностью.

– Выпивка. Это то, в чем я силен. Я перепробовал все сорта люцской медовухи и пустынного вина, а также светопадских наливок тех времен, когда вампиры еще не добавляли в них кровь. Могу отличить аконитовый виски от виски на спиртах из Тенепада, – мне приходилось гробить дни, а иногда и недели, чтобы это доказать. Разумеется, в кровяных напитках я не спец. Но полагаю, тут действуют те же правила. Это просто напитки, хоть и испорченные красной жижей. Без обид.

– И все же звучит обидно, честно говоря.

– По существу, я хочу сказать, что, разбираясь в напитках, я кое-что понимаю и в пьяницах. Я знаю все их типы. Усталый путник, который на привале охотно примет на грудь что угодно. Осторожный выпивоха, проверяющий свои возможности, словно пробует вино впервые в жизни. Любитель посидеть в баре, который хлещет безо всякой причины просто потому, что это его жизнь – почему бы и нет? А еще есть ваш тип. Тот самый, к которому вы относитесь, наверное, уже несколько недель. – Я киваю на его кружку. – Пальцы напряжены. Взгляд затравленный. Спиртное льется рекой, но от него не пьянеешь. Знакомая картина? Вы пьяница, который чувствует вину, капитан. Полагаю, один ваш друг умер, и вы подозреваете, что приложили к этому руку, хоть и невольно. Так почему бы не открыться такому же, как вы? В лучшем случае это поможет исправить ситуацию. В худшем – у вас хотя бы немного наладится сон.

– Я хорошо сплю. – Капитан отводит взгляд.

– Пьете тоже хорошо?

Тенфолд задумывается. Его лицо больше не выглядит чересчур уверенным. Хорошую я толкнул речь, Мудрец бы мною гордился.

– С каких это кровавых кренделей я должен тебе доверять? – наконец произносит он, глядя на огонь в камине.

– Все просто. Если бы кто-то вознамерился причинить вам вред, разве он послал бы сюда такую колдовскую пьянь, как я?

– Ха! – Впервые за все время капитан расплывается в улыбке. – С этим не поспоришь.

Он смотрит на меня пристальным взглядом человека, жаждущего принять подарок, который, как он только что понял, до зарезу ему необходим. В какой-то миг мне кажется, что он попался, но затем на его лице вновь проступает недоверие, и я чувствую, что теряю его… святые тени, я его теряю… Затем он одним глотком допивает остатки эля, и лицедействующий Джейкоб, уже неотличимый от реального, аплодирует его жидкому мужеству. Воистину друг познается в пьяной нужде.

– Хорошо, – наконец изрекает он. – Расскажу все, что знаю. Не понимаю, какого черта ты добиваешься. Но гори все это дважды, ведь я его должник. Только предупреждаю. – Внезапно его взгляд трезвеет, он больно тычет в меня пальцем и выпячивает вперед стальной подбородок. – Если это каким-то боком – любым! – мне аукнется, я соберу парней, мы тебя найдем и отправим архимагу по кусочкам отдельными посылками, аккуратно завернутыми в твою пижонскую мантию. Представил?

– Довольно отчетливо, да.

Он вновь наполняет свою кружку, впервые замечает, что я сижу без выпивки, и кивает в сторону шкафа:

– Там есть алкоголь и без крови. У нас хорошая коллекция.

Я подхожу к шкафу, протягиваю руку и ощупываю гладкие боковины. В стекле отражается красная физиономия: таков я сейчас – не настоящий я, но, по-моему, очень похожий на себя прежнего. Того, который провел юность – первые несколько десятилетий жизни, – скитаясь от трактира к трактиру в Квантиле. Квантиль, родина квантасов, унылый город лишенных чародейских способностей колдунов, многие из которых решили: если Свет не даровал им при рождении магического таланта, то эту пустоту они заполнят выпивкой. В арсенале у окружающих и без того масса способов преуменьшить вашу значимость, но чтобы ваше собственное тело предоставляло им шикарную возможность в виде этой пустоты? На трезвую голову такое вынесет далеко не каждый. Мудрец нашел меня после того, как я практически был уничтожен некоторыми из этих зелий. И что теперь? Теперь я будто вновь возвращаюсь в худшую часть своей жизни, чтобы продолжить играть роль.

Возможно, стоит об этом поразмыслить. Когда-нибудь. Но только не сейчас. Поскольку чертопляса на пяти спиртах здесь тоже не держат, я беру бутылку пряного люцского джинберри, на дне которой притаился кактусовый пушок, и возвращаюсь на место.

– С младшим Адзури я был знаком какое-то время. Он пытался вступить в наши ряды, ты об этом знал? Лет пятьдесят назад. Просто однажды заявился на учения стражей крови – якобы отец дал добро. Пару дней все шло гладко, пока не пронюхал сам первый лорд. Яйца у младшего – мое почтение. Не годился ни в гвардию, ни в войска, но при этом поразительная твердость духа. Хороший был парень.

– Так вы… стали выпивать с ним вместе? – спрашиваю я как можно осторожнее, но выходит все равно не очень.

Капитан Тенфолд морщится и вместо ответа подливает себе еще.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Нет, я не был его любовником. Вот только не надо делать удивленное лицо: этот секрет из тех, что давно не секреты. Серые беспощадны, а младший Адзури любит то, что любит, – в Первом Свете достоверны только эти два факта. То есть были достоверными, – добавляет он, отводя на секунду взгляд. – Нет, мы просто дружили. Не то чтобы я его осуждал. Когда выходишь за эти стены, тебя перестает волновать, кто, что и куда сует.

– Хорошо сказано.

– Ну так вот. Мы с ним вели разговоры. Ничего необычного. Он ненавидел отца – какой сюрприз! Ненавидел старшего брата – опять же не секрет. Но время от времени проскальзывали странные вещи.

– Например?

– Например, он спрашивал, не известно ли мне о каких-нибудь необычных находках, обнаруженных в Светопаде или его окрестностях до нашествия серых. О реликвиях и прочих вещах. О чем-то, что было спрятано. И никогда не объяснял, почему его это интересует. Когда надо, он был скрытным прохиндеем.

– Так и есть, – киваю я.

Мне нравится этот разговор. От меня почти ничего не требуется: потягивай себе джин и наслаждайся тем, как холодный напиток согревает конечности.

– В общем-то, мне нечего было ему рассказать. За исключением одного случая, когда я все-таки ответил на его вопрос. Я обратил на это внимание всего шесть месяцев назад. Но насколько я понимаю, длится это уже долгие годы. Вероятно, с самого нашествия серых.

– На что вы обратили внимание?

Вот ты и разговорился.

Глядя в бокал с атмос-файером (крови в нем нет, с удовлетворением отмечаю я), Тенфолд долго молчит. Возможно, жалеет, что разоткровенничался, или просто от фирменной атмосовской настойки перехватило горло.

– Выходя в дозор за городские стены, – наконец произносит он, – одного-двух гвардейцев мы всегда засылаем вперед, к горному хребту над долиной, что раскинулась к югу от Первого Света. С хребта видно все как на ладони. Конечно, это очень опасно, потому что можешь оказаться в изоляции. Полностью отрезанным от остального патруля. Для этой задачи сгодится не каждый. Работа трудная – для тех, кто, вставая с постели каждое утро, готов умереть и сражаться до конца. И у нас есть тот, кто выполняет ее всегда – с самого первого патрулирования после нашествия серых. Боец по имени Рикард Декард. Измор. Сержант. Не яйца, а латунь.

Рикард Декард. Ну и имечко.

– Что появилось раньше, имя или яйца?

– А?

– Не обращайте внимания. Продолжайте.

– Ну так вот. Однажды едва они с напарником отправились по маршруту, как из города прибегает посыльный со срочным заданием. Какой-то напыщенный лорд требует, чтобы они заглянули за хребет и проверили погоду или что-то там еще для отчета. Получил бы дозволение бахнуть волчьей крови и слетал туда сам! В виде исключения подставился бы под пули серых, вместо того чтобы подставлять нас…

Волна ярости, к счастью, отступает. Меньше всего мне сейчас хочется иметь дело с разгневанным пьяным амбалом.

– Ну так вот, – продолжает он. – Я побежал за ними. Обязанность командира – не допустить, чтобы кто-то из его людей рисковал жизнью ради тупейшего приказа.

Пока капитан говорит, я не отвожу от него глаз и про себя отмечаю внезапно затуманившийся взгляд и легкую испарину на лбу. В отличие от Мудреца у меня нет дара считывать сигналы тела, или как он их там называет, но, возможно, та бредятина о виноватом пьянице, которую я давеча нес, гораздо ближе к истине, чем я думал. Где это видано, чтобы командир одного из важнейших полков во всем городе так критиковал вышестоящее начальство, да еще и перед магом, с которым только что познакомился. Наверное, я все-таки мерзавец, только его страдания мне на руку, если от них у него развязывается язык.

– В итоге я их догнал. Его напарник взобрался на вершину, а Рикард присел у какого-то дерева, черт бы его побрал. Сперва я решил, что он справляет нужду, но потом вижу – нет, что-то там укладывает. Какой-то сверток. В металлической коробке, напоминающей маленький ларец. Не такой уж маленький, но спрятать его под доспехами ему удалось. Он не знал, что я его видел.

– Позже вы вернулись проверить, что там?

– Нет, черт меня дери. Лезть под пули серых ради делишек какого-то лорда? Но младшему Адзури я об этом рассказал. Не потому, что увидел связь с его странными вопросами, а просто решил, что тогда он от меня отвяжется. Разумеется, любопытство его только усилилось. Как выглядела коробка? Какого она была размера? Ничего особенного рассказать ему я не мог. Кроме того что старина Рикард постоянно этим занимается.

– Откуда вы знаете?

– Каждую ночь всю следующую неделю я ходил за ними. И всякий раз он делал то же самое.

– Но зачем? Зачем рисковать ради, как вы говорите, делишек какого-то лорда?

– Я не хотел потревожить осиное гнездо, учинив Рикарду допрос о том, что в ларце и кто ему велел его туда положить. Но мне нужно было собрать как можно больше сведений. Убедиться, что это никоим образом не навредит моим ребятам. Только так я могу спать спокойно в этом безумном городе, вокруг которого трутся серые, – зная, что я сделал все от меня зависящее, чтобы свести к минимуму вероятность их гибели.

– И это все, что вам удалось выяснить?

– Да. И через месяц после того, как я рассказал об этом младшему Адзури, он погиб.

Затуманенный взгляд на секунду проясняется. Судя по выражению лица, Тенфолд понял, что слишком разоткровенничался. Он хочет что-то сказать, но я его останавливаю:

– Помню-помню. Если проболтаюсь, вы отправите меня домой отдельными посылками. Представляю себе картину.

– Хорошо.

– Что ж, было приятно познакомиться, капитан. – Внезапно я чувствую сильную усталость. – А теперь я оставлю вас наедине с вашим напитком.

Я встаю и смотрю на Тенфолда: он разглядывает огонь в камине. Только побелевшие костяшки пальцев выдают напряжение. Я уже собираюсь махнуть рукой и уйти, но вновь обращаюсь к нему:

– Еще один вопрос. Зачем… зачем вы рассказали Адзури? Ему не нужно было это знать. Разве вас не беспокоило, как он поступит?

Тенфолд отворачивается от камина, на этот раз глаза у него, похоже, в порядке. Пламя забрало все сожаления, на секунду его охватившие. Полезный прием, надо запомнить.

– Говорю же, я хотел, чтобы он перестал задавать вопросы.

Тряхнув головой, я внезапно будто трезвею: я что-то нащупал и не собираюсь упускать.

– Можно же было просто солгать.

На секунду мне кажется, что Тенфолд пропустит это мимо ушей и снова уставится в камин, однако он принимается быстро выкрикивать слова, почти как придуманную задним числом отговорку:

– Во время нашествия серых у меня погибла дочь. Когда мы спасались бегством, ее застрелили. Пуля серых попала в самое сердце. Она умерла у меня на руках. Превратилась в пепел, и ветер швырнул его мне в лицо. У нее была самая прелестная на свете улыбка и глаза ее матери. Каждый раз, когда я думал о тех, кого убил в войнах, и о тех, кого в них потерял, ее смех возвращал меня к жизни. Никому другому это было не под силу. Только ей. Я уже стал забывать, как она выглядит, когда познакомился с младшим Адзури. По моим рассказам он написал ее портрет. Ничего мне об этом не сказал, а просто однажды подарил. Портрет был безупречен. Не знаю, как ему удалось, но это была она. Теперь я вновь слышу ее смех. Если бы не этот портрет, я бы уже давно вышел за городские стены и позволил серым забрать меня. Если вы делаете то, о чем я думаю, то делайте это хорошо. И делайте это ради него.

Не знаю, что на это ответить, и просто ухожу.

Хлопнув еще пару стаканов, дабы остыть после жаркой встречи с Тенфолдом, покидаю «Камыши» и говорю себе, что не пьян. Приходится несколько раз напомнить себе об этом, потому что шатающаяся походка заставляет усомниться в собственных словах. В данный момент сложно сказать, где начинается игра и заканчивается реальность, в которой известно, сколько я выпил. Зацепившись ногой за порог, я вываливаюсь во внутренний дворик. Стойте-ка. Почему нет кареты? И где охранники, приставленные для моей защиты (или чтобы первый лорд держал меня под колпаком – одно из двух)? Оглядываюсь по сторонам и чувствую, как хмель улетучивается, а вместо него внутри возникает гнетущее ощущение: что-то идет не так. Или в данном случае – ощущение «о, черт меня дери, ты в чем-то просчитался, Джейкоб, неуклюжие твои мозги». Во дворе зловещая пустота. Я чувствую: за мной наблюдают. Люди часто так говорят, только сейчас я действительно это ощущаю. Как еле уловимая вибрация в воздухе. Сам не пойму, что это, но мне оно совсем не нравится.

«Слишком быстро ушел, по-моему», – говорю я себе, вполне уверенный, что язык мой больше не заплетается. Но, едва сделав шаг, замечаю у ворот чью-то фигуру, преградившую мне путь. Он стоит в тени, но по силуэту в мерцающем свете факела я понимаю, что передо мной колдун, потому что на нем мантия. Однако мантия не принадлежит ни одному из пяти видов магов. Она черная. Значит, колдун-инкогнито. Лицо скрывает маска. Не по душе мне такой поворот.

На секунду оглядываюсь, за это время фигура успевает исчезнуть. Вновь поворачиваю голову назад – и вот он, стоит у меня за спиной. Никто не перемещается в пространстве так быстро. Ладно – почти никто.

«Когда ты опрокидываешь пару-тройку кружек, Джейкоб, читать твои мысли проще простого».

– Свет Люца, – говорю я, и это звучит скорее как утверждение, а не восклицание. – Окаянный Свет Люца, – повторяю я, решив, что в первый раз прозвучало недостаточно экспрессивно. – Ты нейрас.

«Соображай, квантас, ты способен на большее».

– Ты разговариваешь прямо у меня в мозгу. Ты из тех самых нейрасов?!

«Судя по всему, именно так».

– Я думал, вы все погибли.

«Неужели? Советую быть поосторожнее с мыслями, когда ты рядом со мной».

– Вы могли разжечь войну, просто находясь в Светопаде, – изрекаю я, не вполне понимая, что происходит, но надеясь, что сумею как-то выкарабкаться.

«И все же – вот он я перед тобой», – думает колдун.

– Возможно ли, что мне в медовуху что-то подсыпали?

Вопрос я задаю скорее себе, чем ему. Если да, то это объясняло бы, откуда возникло видение и голос, что звучит у меня в голове. Колдун передо мной – тень. После Войны двойников вампиры казнили всех теней. На то была веская причина, потому что это не среднестатистические нейрасы, читающие мысли. А совершенно другие. В конце войны, когда волки и вампиры пусть и нехотя, но все-таки заключили мир, тени вмешались и практически уничтожили остатки их измотанных армий, устроив телепатическую схватку. Есть причина, по которой та война зовется Войной двойников, а не великой войной, и эта причина сейчас стоит передо мной.

Он приближается ко мне, этот призрак дня вчерашнего. Большого смысла двигаться нет. Мне известно, на что он способен. Возможно, дело в согревающем действии спиртного, но я ощущаю поразительное спокойствие.

Он останавливается прямо передо мной и поднимает маску. Я вижу глаза, и в это мгновение есть только один ответ.

– Я знаю, что в действительности сейчас лежу в «Камышах» лицом вниз на кафельном полу, а вот это все – сон призрака, – говорю я, как будто о чем-то самом обычном. – Я это знаю, потому что смотрю в лицо нейраса Синассиона.

Синассион на миг отводит глаза, и кажется, будто два солнца изменили свое положение. Сфокусировать взгляд на чертах его лица невозможно.

– Постой-ка, – до меня медленно начинает доходить, – а почему ты вообще со мной разговариваешь?.. О… А, понимаю.

«Не стану злорадствовать, Джейкоб, и извиняться тоже не стану. Ты знаешь слишком много, и мне придется тебя убить. Хотя убийство колдуна не доставит мне удовольствия».

– Значит, в твоей жизни было не так уж много удовольствий… Во что ты впутался, Синассион? Ты заодно с вампирами? Заключил сделку с серыми? Ты что творишь, псих ты конченый?

Я пытаюсь буравить его взглядом – насколько это возможно. Никогда не думал, что встречу предводителя теней. Того, кто почти завоевал целый континент. Того, кто научил своих сподвижников не просто читать мысли, а передавать их. Того, кто обучал их бою настолько совершенному, что во время сражения они казались противнику невидимыми. Тому, кто сейчас – наяву – вызывает такой же неописуемый страх, как и в легендах.

Я выдыхаю, голова кружится от собственных спиртовых паров.

– Знаешь что? Ничего я не знаю, и мне все равно. Просто мне нужно еще время, чтоб перепробовать побольше женщин и новых вин.

«Мы оба знаем, что эти твои разговоры – игра. Бравада. Тебе не нужно передо мной притворяться. Я все о тебе понял, как только ты отдал мне свой разум. Ты слишком быстро сдаешься, Джейкоб. По-моему, ты себя недооцениваешь».

– Ух ты, а сегодня отличный вечер. Получаю советы от убийцы, как бороться с низкой самооценкой. Могу ли я чем-то себе помочь?

«Вообще ничем».

– Так вот, значит, в чем моя вина – в практичном отношении к жизни, так? Бывают и похуже недостатки характера. Давай, Синассион, приступай. Делай, что хотел.

«Умерев, ты, вероятнее всего, спасешь жизнь своему другу, – думает он. – Если ваши изыскания на этом закончатся, он сможет вернуться в храм. И будет в безопасности».

– Не знал, что ты такой заботливый. Ты же вроде чудовище.

«Порой я совершаю чудовищные вещи. – Он достает из-под мантии клинок, сверкающий зеленым светом. – Полагаю, этого объяснения достаточно».

Синассион подносит нож к моей груди, и я смотрю на два светящихся солнца в ожидании встречи со своей потусторонней жизнью.

Но удара все нет. Зато я ощущаю порыв ветра – резко дунуло прямо в лицо. Открываю глаза, секунду вижу только черноту.

– Надо было давно умереть, – замечаю я. – Это было почти… не больно.

А затем до меня доходит (сколько же я выпил, что доходит так медленно?): чернота – это мех, и принадлежит он гигантскому, но гибкому и мускулистому волку, прижавшему Синассиона к земле.

Однако в таком положении колдун остается недолго. Свободной рукой он быстро наносит зверю удар в подбрюшье; волк на мгновение ослабляет хватку, – этого достаточно, чтобы он вырвался и вскочил, совершил стремительный кувырок назад и вновь приземлился на ноги. Разбрызгивая слюну, волк пытается вцепиться в горло, но колдун успевает сделать шаг в сторону и, когда челюсть клацает в воздухе, наносит двойной удар в грудину; зверь не ранен, а лишь рычит от досады. Наверное, самое время сделать ноги, только я не в силах оторвать от происходящего взгляд.

Они ходят по кругу, волк низко присел, выжидает момент для броска; Синассион держит дистанцию и будто скользит по земле. Я наблюдаю за ним как зачарованный. Первым выпад делает колдун, целясь ногой прямо в морду, но на этот раз животному удается уйти от удара, отскочив назад из положения полуприседа. Никогда раньше не видел, чтобы волки вытворяли такое. Синассион четко приземляется и отлично отражает атаку волка, вовремя успев пригнуться. Святые колдуны, пусть это шоу продолжается всю ночь! Заодно и протрезвею.

Волк рычит еще громче и бросается на колдуна, ощерив пасть и выпустив когти, вся четкость движений сбита, и лишь трещит в воздухе черный наэлектризованный мех. Несколько секунд Синассион ловко уворачивается, однако быстрота реакции не может долго противостоять необузданному бешенству. Внезапно волк всей массой врезается в него, сбивает с ног, и я вижу, как он отчаянно пытается прийти в себя. Прежде чем следующий удар обрушивается на него, он оказывается на ногах – на этот раз чуть медленнее. Волк вновь прыгает на него, широко раскрыв пасть, пытается захватить голову, но Синассион успевает исполнить лихой пируэт и приземлиться правее, не угодив в челюсти. Теперь, стоя сбоку от волка, он рубит ребром левой ладони по мышцам шеи, а правой – по пояснице и повторяет удар за ударом. Взревев от боли, волк отступает.

Воздух замерцал, и на мгновение ночные тени заиграли всеми цветами радуги. В воздухе разверзается дыра, сквозь которую видно, как трансформируются, изменяются кости и плоть. Все стихает, и рядом с Синассионом уже стоит обнаженная женщина с бронзовой кожей. Длинные темные волосы закрывают лицо, глаз не видно. Я никогда ее не встречал, но, как азартный игрок, готов раскрыть все карты лордов и мидвеев, чтобы выяснить, кто это.

Глаза Синассиона горят еще сильнее.

«Не ожидал встретить тебя здесь, Рэйвен. Этой ночью и в этом городе».

Рэйвен. Чудесно. Только этого мне не хватало. Самая опасная особа из волков по обе стороны Пограничья. Эта ночь щедра на сюрпризы.

«Я здесь дольше, чем ты, Синассион. По крайней мере, так было раньше. Почему ты на стороне Сакса?»

До Мудреца мне далеко, но кое-что я повидал и научился у него молниеносно оценивать ситуацию, так что сейчас понимаю: Синассион напрямую общается с разумом Рэйвен, как он проделывал это со мной, и Рэйвен ему отвечает мыслями, не голосом. Значит, они знакомы, или, как минимум, между ними уже случались схватки. Я слышу их мысли, потому что Синассион сейчас стоит рядом и недавно был у меня в голове… Ладно, последнее – всего лишь догадка. А Мудрец умеет обосновать чертовы выводы.

«Хочешь знать мои планы, Рэйвен? Могу поделиться. Но ты ведь меня всегда выносила с трудом, а?»

Рэйвен пожимает плечами: «Я кое-что знаю».

«Все мы кое-что знаем, мой милый Полуночный Ассасин. А нужно знать все. Представь, мне тебя не хватало. Проблема изгнанника в том, что ему даже не с кем сойтись в бою».

Ответное ворчание Рэйвен похоже на человеческое, но все же в нем слышен и волчий рык: «С тобой никогда не будет честного боя. Что это за битва, если противник читает мысли и знает наперед твои действия? Волки играют по правилам. Тебе этого не понять».

«Зато я не могу превратиться в гигантского волка, как ты, Рэйвен, так что у каждого свои методы».

«Рада, что ты это сказал, Синассион. Со времени нашей последней схватки я тоже кое-чему научилась. На размышления у меня было много лет. Подумай о разуме волка и о том, чем он отличается от человеческого».

«Я только что сражался с волком и отлично преуспел».

«Нет. Та схватка была со мной – волк лишь мной управлял. Теперь попробуй сразиться с ним самим».

Воздух мерцает, возникают цветные вспышки, мелькание хрящей и хаос. Рэйвен вновь превращается в волчицу, однако взгляд у нее теперь еще свирепее, будто лишенный любой мысли. Одним прыжком она набрасывается на Синассиона. Колдун делает шаг в сторону, но она выставляет вперед лапу и, приземлившись на остальные три, с размаху бьет ему в грудь. Он падает на землю, но быстро встает и исполняет сальто назад, едва увернувшись от удара, делает плавный шаг в сторону. В это время неумолимая Рэйвен настигает его и прижимает к земле. Слюна из пасти течет на лицо, в звериных глазах – пустота и желание убивать. Она проводит лапой по его груди, разрывая когтями мантию вместе с кожей, и широко раскрывает пасть для смертельного удара.

Внезапно раздаются громкие возгласы. Из «Камышей» вываливается шумная компания вампиров, их пьяные крики мгновенно долетают до нас. Похоже, надрались еще сильнее моего. Рэйвен поворачивает голову на звук, это движение заставляет ее оторвать одну из лап от груди Синассиона. Колдун не упускает шанс и наносит удар по морде снизу вверх, а когда она убирает вторую лапу, чтобы удержать равновесие, он откатывается в сторону и исчезает в ночи со скоростью, которая показалась бы немыслимой, даже если бы я и не нюхал сегодня медовухи. У меня не получается за ним проследить: вот он есть – и через миг его нет. Волчица замирает на месте, тяжело дыша, потом переводит свои маленькие желтые глаза на меня и ощеривает пасть. На секунду кажется, что сейчас для меня все начнется сначала, поменяется только убийца, но она тоже совершает прыжок и исчезает в темноте аллеи.

Когда сердце прекращает рваться из груди, я шагаю в сторону галдящих вампиров, которые, сами того не зная, остановили жесточайшую схватку. Нужно на чем-то добираться назад, но еще больше мне нужен еще один глоток медовухи – независимо от того, закончилось на сегодня мое лицедейство или нет.