Марк трясся в черном такси на Флит-стрит. Он не заговаривал с водителем, плотным мужчиной в футболке «Вест Хэм», который то и дело поглядывал на пассажира в зеркало заднего вида, словно побаивался, что Марк попытается сбежать, не заплатив.

Марк его понимал. Он тяжело дышал, когда поймал такси. По нему было видно, что он одевался второпях. И теперь сидел, подавшись вперед, вцепившись в ручку двери, и смотрел в приоткрытое окно с нетерпением заключенного в день освобождения.

С тех пор как Люк обо всем договорился и Марк лег в больницу, прошло чуть больше недели, но ему казалось, что годы. Сквозь щелку в окне ему в лицо дул свежий ночной ветерок. И так странно рассматривать людей в автобусах и пешеходов, прижимающих к уху телефоны. Нормальная жизнь. Как давно его от нее отрезали. Странно, но больше всего он тосковал по глупым мелочам. По обыкновенному. По мытью посуды после ужина, по телевизору, он скучал даже по счетам за электричество.

Самым большим испытанием за все то время, что Марк скрывался, оказалось лежать в больнице. Бессчетное множество раз он был на грани побега. Бегство, как бы изнурительно оно ни было, все же давало успокоение. Большую часть времени в блоке, когда он не изображал уверенность перед Люком, докторами и медсестрами, заглядывавшими к нему, не зная, почему он здесь на самом деле, Марк провел, ожидая возмездия. Не распахнется ли в следующую секунду дверь в палату и не ворвется ли в нее, чтобы убить его, бандитского вида санитар, который на самом деле вовсе не санитар.

Разумеется, он знал, что спешит прямиком в расставленные для него сети. Точно так же, как знал, что выбора у него нет. С первой же осторожной попытки связаться с командой обвинения он сознавал, что рискует оставить след. Или фитиль, который стоит лишь поджечь, и все, что он так любит, взлетит на воздух.

Весь прошедший год с небольшим он жил инстинктами. Вел себя осторожно. Он пожил в Канаде. В основном на острове Ньюфаундленд. Потом некоторое время в Восточной Европе. Будапешт. Краков. И несколько месяцев в Бергене.

Примерно на середине своего пребывания в Норвегии он ненадолго вернулся в Америку. По новым документам, раздобытым в Польше, он сел на международный рейс до Майями, а оттуда на внутренний рейс в Калифорнию. На второй день в Сан-Франциско он доехал на машине до Стэнфорда и пробрался на галерку забитой аудитории, в которой проходила лекция по истории и структуре вестернов.

Рози сидела впереди.

Его дочь мечтала изучать кино, и ему становилось легче, когда он видел, что она исполняет свои желания. До нее было далеко, она сидела ближе к первым рядам. Больше не выкрашена в фиолетовый. Родные русые волосы острижены в короткое каре. Лекция шла своим чередом. Сидевший рядом с Рози молодой человек незаметно сунул ей записку. Она прочла. Улыбнулась. После лекции Марк нашел укромное место под одним из дубов в квадратном дворе и смотрел, как дочь, ни о чем не подозревая, сидела с юношей на траве, закинув свои ноги на его, в окружении сумок и учебников. Они поцеловались, Рози заулыбалась, а молодой человек (хорошо одетый и коротко стриженный – он выглядел нормально, не как те мальчишки, которых Рози выбирала в бунтарские подростковые года, виртуозно и упорно сводя Марка с ума) взял ее за руку и прошептал на ухо что-то, ее рассмешившее.

Этот смех разбил Марка вдребезги.

Ему, конечно, хотелось подойти к ней. Вот это была бы сцена. Та-даам, сюрприз! Я не умер! Но он приехал не за этим. Он приехал проверить, как она. Смогла ли она продолжить жить. Удостовериться, что она справится, если его план не сработает.

С Кейт все было иначе.

С первой секунды на пороге ее квартиры он понял, что ей очень плохо. Все в ее новой жизни было не так.

А потом он увидел на холодильнике их фотографию со свадебного путешествия, и его тут же захлестнули чувства. Все те чувства, которые он старался запрятать как можно глубже.

Он знал Кейт. Любил ее. Она настоящий боец, но, видимо, его гибель стала роковым ударом. Та Кейт, которую он помнил, гордилась своим домом, но в этой унылой, пустой квартире гордиться было нечем.

И снова из-за него все стало хуже.

Он сглупил, когда решил проследить за ней. Еще больше сглупил, когда прокрался в ее квартиру, а потом трусливо спрятался в больнице, вместо того чтобы исчезнуть навсегда.

Он поступил как себялюбивый слабак. Он знал, что́ стоит на кону, и все равно послал ее на муки. Он так хотел вернуться к ней, что рискнул всем, и вот к чему это привело.

Так что да, он собирался делать то, что ему сказали. Вдруг, если он будет послушным, они отпустят Кейт. Он знал, что шансов на это мало, но он не мог не попытаться.

Ну и – что уж тут – себе он мог признаться, что задолжал Кейт правду. Себе он мог признаться, что ему хотелось посмотреть ей в глаза и извиниться, умолять о прощении. Пусть даже это будет стоить ему жизни. Пусть даже он, несмотря на все его жертвы и все, через что им пришлось пройти, не окажется в понедельник на суде.

Но на самом деле он всего лишь хотел, чтобы Кейт знала, как беззаветно он ее любит. Ему нужно было сказать ей об этом еще раз.

– Мужик, приехали. – Таксист заехал на тротуар перед закрытым на ночь пабом и кивнул на высотку бизнес-центра через дорогу, большей частью погруженную во мрак. – Жена говорит, будто кто-то налажал с заказом и привез им кучу зеркал для ванной.

Марк пригнул голову и посмотрел на освещенный вход уходящего в небо здания. Вращающиеся стеклянные двери неподвижно застыли. Внутри он не смог разглядеть ни души.

– Вот.

Он сунул водителю несколько помятых купюр и вышел из машины на тихую улицу. Пересек дорогу. Прятаться больше не имело смысла. Звонивший сказал – двадцать минут. Время почти вышло.

Секунду Марк недоумевал, как ему попасть внутрь, но потом увидел Люка, который вынырнул из-за стойки охраны и направился к маленькому стальному столбику прямо у входа, одетый в хирургичку и кроссовки. Лицо в крови. По запястьям было видно, что его связывали.

Марк смотрел, как Люк прикладывает пропуск к столбику, как открывается дверь.

Марк шагнул навстречу.

И когда он оказался внутри и дверь захлопнулась за ним, откуда-то вышел человек в разорванной, окровавленной рубашке и с пистолетом.