Прошло восемь недель. Восемь недель без Люка. Он не выкарабкался. Умер в операционной вскоре после нашего разговора с сержантом Харрис.

Я до сих пор не могу до конца поверить, что моего брата больше нет. Наверное, это из-за того, что Марк вернулся ко мне вопреки всему. Но в этот раз, я знаю, не будет чудесного воскрешения. Я видела тело Люка в морге. Я целовала его в лоб. Я сказала ему: «Прощай». И прошептала ему «спасибо» за все то, что он для меня сделал – пытался сделать, – и сказала, что прощаю и что люблю его. Сказала, чтобы покоился с миром.

Тоска по нему и по отнятому у него будущему занимают так много места, что я с трудом помню, что в мире существуют другие значимые вещи. Но они, конечно, есть, причем значимые не только для меня, но и для других. Думаю, в первую очередь надо рассказать, что MarshJet рухнул.

Большой совет директоров и правление практически сразу отреклись от всего сделанного сэром Фергюсом и Домиником Нортом, но это почти ничего не изменило. Самолетам MarshJet по всему миру запретили взлетать впредь до экстренной перепроектировки и переоборудования.

В свете популярности трансляции с парковки суд по делу Мелани Тернер против MarshJet был отложен. Большинство комментаторов считают его теперь чуть ли не избыточным. Мне, как пиарщику, нетрудно понять, что ущерб, нанесенный репутации MarshJet, и без того непоправим.

Это вызывает смешанные чувства. С одной стороны, трансляция, наверное, и правда лишает высокооплачиваемых юристов MarshJet всякой возможности отвести обвинения от компании. С другой стороны, эксперты по правовым и бизнес-вопросам уже поговаривают, что миллионы фунтов компенсации, причитающиеся Мелани и всем другим членам летных экипажей, у кого уже проявились или проявятся в будущем симптомы болезни, могут никогда не выплатить.

А еще глобалэйровская катастрофа. Правительства Соединенного Королевства и Соединенных Штатов быстро объявили, что у расследования, благодаря новым сведениям, открылось второе дыхание. В СМИ рассуждают о том, что вскроется (и не устают намекать на возможные причины, по которым намеренная порча самолета прошла незамеченной). Если они позовут правильных свидетелей и правильно на них надавят, то есть надежда, что родные и близкие погибших добьются наконец правды и справедливости, на которую они имеют право.

Пока что главный итог произошедшего в том, что ни успех, ни неудача гражданских дел по искам против MarshJet (а их становится с каждым днем все больше) не спасут директоров компании от уголовной ответственности. Тут вступает в игру Мэгги (настоящее имя – Тереза Мерфи). Она, как и все, идет на сделку со следствием при любой возможности. Последнее, что я слышала: сведения, которые она передавала Королевской прокурорской службе, позволят им напрямую обвинить сэра Фергюса Марша и Доминика Норта в покушении на меня и Марка.

Некоторые считают Джоэля героем. Боюсь, что с этим я согласиться не могу. Конечно, он рассказал всему миру правду, но он убил Рауля и Тони, от его выстрела погиб мой брат, а меня он мучил. Появляются истории о подозрительных смертях и болезнях, связанных с собеседованиями, которые он проводил от Шанхая до Лос-Анджелеса.

Женщина, оставившая сообщение, была его любовницей. Ее звали Сара Вокер, ей было тридцать шесть лет, она работала медиааналитиком в Нью-Йорке. Она ушла от мужа, Алекса, и на момент гибели уже как минимум два года имела тайную связь с Джоэлем. Я говорила с Алексом по телефону. Он рассказал мне, что подозревал о любовнике жены, но понятия не имел, кто он и насколько все между ними серьезно. Он спросил меня, с некоторым трудом подбирая слова, упоминал ли Джоэль Сару в разговоре со мной. Я понимала неловкость его положения. Не то чтобы я могла решать, о чем говорить с Джоэлем, а по голосу Алекса было слышно, что он так и не смирился с гибелью жены.

В общем, я ему соврала, что мы говорили с Джоэлем о том, как нас обоих поломала та катастрофа. Сказала, будто Джоэль поделился, как много Сара для него значила, но незадолго до полета она предложила закончить их отношения. Джоэль делал мне так больно, чтобы выбить из меня правду, которую он хотел услышать, а подобная ложь, я надеюсь, излечит самую глубокую из ран.

Я ходила на похороны Рауля и Тони. Было очень тяжело. Я до сих пор не знаю, правильно ли сделала, что пошла. Горе их близких нанесло мне раны, которых я не ожидала и которые я даже не знаю, как начать залечивать.

Потратив некоторое время на то, чтобы восстановить силы и оплакать Люка, я вернулась на работу в Simple и с благодарностью продолжаю работать у Саймона и Ребекки. Я не могу выразить, скольким я им обязана, но каждую свободную минуту и все появляющиеся у меня душевные силы трачу на то, чтобы помогать продвигать кампанию по поддержке заболевших и семей погибших в глобалэйровской катастрофе. От меня не ускользает, что тем самым я в каком-то смысле исполняю волю Джоэля, но стараюсь не позволять себе из-за этого беспокоиться. Думаю, некоторые могут подозревать, что я делаю это, потому что чувствую себя виноватой, и в какой-то степени они правы. Обманутая, как и многие прочие, я помогла рассказать всему миру, что самолеты MarshJet надежны, хотя это было не так. Сотни человек погибли отчасти потому, что мой муж не нашел в себе сил довериться мне. Пытаюсь ли я искупить свою вину? Я не до такой степени глупа, чтобы верить в возможность этого. Но я намереваюсь посвятить восстановлению справедливости столько сил, сколько понадобится.

Акции Edge Communications рухнули. Они растеряли клиентов, в том числе ключевых – среди которых, конечно, и MarshJet, и сэр Фергюс Марш. Процесс минимизации ущерба еще не завершен, но они уже объявили, что ликвидируют свой лондонский офис в Зеркальце.

А еще Марк.

Сегодня утро вторника, август. Мы прогуливаемся по южному берегу Темзы. Над нами голубое, безоблачное небо, а в нем высоко стоит солнце. Река искрится золотом. Волшебный летний день.

Марк провел прошлую ночь у меня. Этим утром мы проснулись вместе. Каждый раз, стоит мне к нему прикоснуться, меня охватывает чувство… безрассудное чувство, что все на свете возможно. И даже быть с ним.

Но бывают и другие минуты. Когда я думаю о секретах, которыми он со мной не поделился, о боли и вреде, причиненных по его вине многим людям, которых я никогда не встречу. А это его вина. Вероятно, у него не было выбора, кроме как пуститься в бега. Или он был прав, считая, что ему нужно прятаться, пока не выступит в суде свидетелем и не расскажет правду. А может быть, он все сделал не так.

Он говорит, что пытался поступить правильно. Иногда, когда я не могу этого принять, он умоляет. Он упрашивает и уговаривает подумать о том, от чего мы отказываемся. Столько людей потеряли все – какой смысл терять и нам?

Это непросто, и, если быть честной, то я не могу сказать, чем все для нас закончится. Я так часто сама себя не понимаю. Я знаю, что встреча Марка с его дочкой, Рози, была одним из самых счастливых событий в моей жизни. Будет ли нам этого достаточно?

– Тебе не нужно идти туда в одиночку, – говорит он мне. – Хочешь, я пойду с тобой?

Я отвожу взгляд. Качаю головой. И меня пробирает дрожь.

– Переживаешь? – спрашивает он.

И я снова – прости меня, Джоэль – вру. Я не признаюсь, что дрожь появилась оттого, что я увидела за рекой верхушку дома номер 55 по Лудгейт-Хилл, и что воспоминания навалились на меня, и что иногда я не могу сказать, не осталась ли я в том офисе навсегда.

Вместо этого я киваю, а потом сжимаю его руку:

– Подождешь меня?

Через десять минут я нашла Анну в тени под деревом перед галереей Тейт, где мы договорились с ней встретиться. Худая, хрупкая в милом летнем платье, она сидела в инвалидной коляске. Она не увидела меня, потому что упоенно запрокинула лицо навстречу небу, и по нему рассыпались солнечные зайчики.

Иду к ней очень медленно, потому что думаю о Люке и о том, что бы он подумал о нашей встрече. Думаю о том, что он был рядом, когда я в этом нуждалась. Всякий раз. И думаю о том, как часто он заговаривал об Анне в дни перед гибелью, и спрашиваю себя, замечал ли он сам, что так делает. О том, как пытался скрыть свою очевидную симпатию к пациентке, потому что, я подозреваю, ему не хотелось признаваться в своих чувствах, пока она была в таком уязвимом положении.

– Анна?

Она открыла глаза и улыбнулась. Это была восхитительная, полная жизни улыбка. И я не выдержала. От ее улыбки у меня потекли слезы, которые я не в силах была остановить.

– Вы пришли, – говорит она.

Я кивнула, потому что не могла говорить. Потому что на моем месте должен был быть Люк.

Над нами тихо шепчет в деревьях ветер, и я разрешаю себе помечтать, что это голос моего брата шепчет мне, что все хорошо, что он нашел покой, что поддерживать с Анной связь нет необходимости.

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я ее.

– Лучше. С каждым днем становлюсь сильнее.

Рядом с ней каменная скамья. Тот, кто привез ее сюда, тот, кто решил не присутствовать при нашей встрече, – позже я узнаю, что это ее родители, – очевидно, хотел, чтобы я села.

Я вдруг чувствую такую легкость, что твердость камня подо мной ошарашивает меня.

– Вы, наверное, думаете, что было глупо звать вас сюда, – говорит она. – Я ведь не была ему ни девушкой, ни кем-то еще. Но, понимаете… В последнюю нашу с ним встречу он принес мне этот дурацкий розовый воздушный шарик. Вместо цветов. Он немного путался, но я вроде как надеялась, что если мне сделают пересадку, то он мог бы позвать меня на свидание. Или я бы его позвала. Никогда не думала, что…

– Он позвал бы. Вы ему очень нравились. Так что нет, вовсе это не глупо. И он был бы рад узнать, что вы получили сердце. Я надеюсь, что это его сердце. Если бы я знала, кому оно досталось, мне стало бы легче. Чтобы я могла иногда говорить с этим человеком.

Она сжала мою руку.

– Мне сказали, что я когда-нибудь получу письмо, – говорю я ей. – Что мне немножко расскажут о том, кому он помог.

– Спас, – шепчет она.

И я киваю. Потому что понимаю. В те последние секунды перед выстрелом он спас и меня. И я не могу допустить, чтобы это было зря.