Александр Довженко, великий Довженко — теперь-то уж мы без малейшего колебания употребляем эпитет «великий» — за свою ослепительно яркую творческую жизнь успел создать много фильмов, картин разных, с разными названиями. Однако всем его созданиям можно легко подыскать одно общее имя — Земля.

То теплая и влажная, курящаяся паром, исполненная нетерпеливой жажды материнства; то охваченная огнем и полымем, задыхающаяся в чаду и копоти; то вновь ожившая, вся в буйном, шальном цветении; то опять в гейзерах взрывов, в дыму, в заревах все пожирающих пожарищ, и все-таки вечно живая, жизнежаждущая и жизнетворящая — такой она предстает перед нами в довженковских произведениях, Земля, лучшая из всех планет. Художник видел ее и в горе, и в радости, была она к нему и ласковой, была и суровой, и ни разу он, сын и малая частица ее, ни разу не изменил ей.

Один из его ранних фильмов так и назывался — «Земля». А вспомните, каким кадром начинается картина «Щорс»: огромное поле цветущих подсолнухов, будто тысячи маленьких солнц опустились на землю, и вдруг над всем этим радостным земным цветением черный султан взрыва...

Потом — «Мичурин». Ведь это же опять Земля. А потом «Поэма о море», которую с большим основанием и по справедливости следовало бы именовать «Поэмой о Земле». И наконец, вот это, что, мало сказать, потрясло, прямо-таки ошеломило нас, — «Повесть пламенных лет». Тут снова узнаем все ту же великую довженковскую героиню — это же опять Земля! Откройте режиссерский сценарий. Прочтите содержание первых кадров:

«Раннее утро. На высоком берегу Днепра — украинское село. В неподвижной воде отражаются громады облаков... Величаво-спокойные цветущие сады. Купы яблонь окутаны нежными лепестками соцветий. Взрыв. На фоне почерневшего неба дрожат оголенные ветви яблонь. Новый мощный взрыв погружает все в темноту...

...Земной шар вращался в межзвездном пространстве. Дымилась планета от Нордкапа до Черного моря, а над ее идеальной сферой носились самолеты, извергая из своих чрев тысячи бомб».

Земля, Земля, Земля.

О ее прошлом, о ее настоящем, главное же, о ее грядущем — горячие, беспокойные и высокие думы художника. Александр Довженко мерил все земные дела какой-то своей, непривычной для нас, обыкновенных людей, мерой, мыслил необычайно крупно и необыкновенными категориями. Твердо, основательно стоя на земле и, конечно же, не хуже нашего зная ей цену, он мог сам подняться и нас поднять над землею, с тем, однако, чтобы мы не отрывались от нее, а видели больше, шире, дальше. Думается, что, не поняв этого, мы никогда не смогли бы понять природы довженковского романтизма.

Довженко верил в народ, в так называемого простого человека, верил беспредельно — мне бы хотелось подчеркнуть это слово — и не той снисходительной верой, предполагающей либо барское похлопывание по плечу, либо мещанское умиление, а той, какой веришь в подлинного творца жизни. И потому как эта вера настоящая, идущая из глубины души, Довженко, не колеблясь, не задумываясь, смело, даже дерзко может вложить в уста рядового солдата слова, которые были бы впору философу. Вот он, солдат, оглянулся на груды тлеющих руин фашистской столицы и, словно пораженный громадностью пройденного пути, застыл, как памятник. И тут следует внутренний монолог. Глаза солдата светятся страстно, исступленно, и мы слышим его голос:

«Кончилась мировая война! Стою с автоматом на пороге новой эпохи и думаю: какую могучую темную силу мы победили, будь она проклята!»

Вот какими масштабами мыслит солдат Иван Орлюк! Любителям полутонов и полунамеков такое едва ли придется по вкусу: «Это рядовой-то солдат так говорит? Гм, гм...»

Да, рядовой! И почему бы, собственно, ему не сказать такое, ему, сокрушившему фашистское чудище? Вслушайтесь еще и еще раз в его дрожащий от великого волнения голос:

«Передо мной проходят войска — товарищи мои, я пропускаю их, как командующий, хоть я и не генерал, конечно, и не маршал — простой сержант Иван Орлюк, колхозник с Приднепровья, обыкновенный, так сказать, победитель в мировой войне, но, поскольку нашего брата полегло в боях за освобождение народов от фашизма, как никаких других солдат на свете, — громадное, будем говорить, количество, и сам я лично пролил крови врага и труда понес немало, я, рожденный для добра человек, должен как-то представиться моим современникам, друзьям и врагам всего мира, вместе с моей женой, с отцом и матерью, со всем, как говорится, домом, с колодезем, из которого я пил когда-то воду, с садом, с огородом, где познал первые мозоли на руках, — словом, со всем моим родом и судьбой».

Мы прослушали довольно длинный монолог Ивана Орлюка и тотчас же поверили: он мог сказать такое, ибо выступал перед нами как полномочный представитель «обыкновенных победителей в мировой войне», его устами глаголит весь честной мир людской — вот откуда эти масштабы, вот откуда эта громада! Не пойми этого молодой актер, выступивший в труднейшей роли Ивана Орлюка, усомнись он хоть на одно мгновение в возможности и реальности столь грандиозного, широчайшего мышления своего героя, он загубил бы все, малейшая фальшь была бы сразу же услышана чутким ухом зрителя, и — все пропало.

«Повесть пламенных лет» вряд ли замышлялась в плане полемическом. Просто это Довженко, а Довженко и есть сама полемика — вечный, ни на минуту не угасающий, жаркий спор со всем обычным, будничным, приземленным, бескрылым. В послевоенное время, особенно в последние годы, на экраны нашей страны вышло немало картин, авторы которых сосредоточились на созерцании некоего микромирка, часто очень милого, часто очень трогательного, нередко выжимавшего слезу у добросердечного зрителя, который, кстати сказать, всплакнув раз-другой во время демонстрации фильма, очутившись на улице, сейчас же и навсегда забывает о содержании того, что только что мельтешило перед его глазами... И вроде бы даже рад-радехонек, что вырвался наконец из этого тесного мирка и очутился на вольном воздухе, на знакомой и уже не совсем знакомой ему улице с вырастающими, точно по щучьему веленью, громадинами новых домов, со стремительным пульсом жизни.

Вот с такими фильмами Довженко полемизирует — полемизирует зло, яро, беспощадно. И в этом смысле «Повесть пламенных лет» — насквозь полемична. Писать об этом творении обыкновенными словами мучительно трудно; привычные нам понятия здесь как-то сместились, тут все приподнято и все углублено до громадных философских обобщений. И ведь не ради же оригинальности или красного словца Иван Семенович Козловский, сам большой художник с тонкой и остро восприимчивой душой, потрясенный увиденным на экране, вдруг воскликнул в благоговейно притихшем зале:

— Как это все грандиозно, и какие мы все... маленькие!..

«Маленькие», конечно же, не то слово. И понимать его надо в том смысле, что мы увидели не просто новую кинокартину, мы оказались свидетелями нового явления в нашем кинематографе, явления до того огромного и необыкновенного, что оно в какой-то степени ошеломило поначалу тебя, что ты в самом деле чувствуешь себя маленьким, беспомощным, потому что еще не в состоянии разобраться во всем, что увидел и что творится в душе твоей.

Реалистические чуть ли не до натурализма сцены испытывают на твоих глазах странные превращения, обретают формы сказочные, былинные, вырастают в крылатые символы... Иван Орлюк ранен. Окопы, грязь, кровь, дымный смрад. И вдруг все это исчезает, на смену приходит иная картина: разлив Днепра, утонувшие по грудь деревья. Пока все это в пределах реального: разлив как разлив, деревья как деревья, небо, опрокинувшись, плывет в зеркальной глади воды белыми, как лебеди, облаками. Но что это?.. Лодка, похожая на белую сказочную лебедушку, и в лодке той — бледный и прекрасный, забинтованный ослепительно белой повязкой Иван Орлюк. Да, это, конечно же, в бреду. Но почему же он видит именно это? Не потому ли, что всю свою жизнь человек стремится к прекрасному, и это прекрасное в самую тяжкую минуту приходит к нему в образе земли в пору весеннего обновления?

«Повесть пламенных лет» — фильм о войне. А точнее сказать, фильм о страшном поединке Жизни и Смерти, поединке, в котором побеждает Жизнь. Нет никакой возможности хотя бы только перечислить эпизоды, с помощью которых создатели картины проводят основную идею. Один блистательный кадр следует за другим. Но коль скоро мы упомянули о ранении главного героя, проследуем за ним в госпиталь. Иван Орлюк лежит на операционном столе. У склонившихся над ним хирурга Богдановского и его ассистентов нет никакой надежды на спасение солдата. Казалось, он обречен. Отнесли его на койку. Умирать отнесли. Заметался солдат на своем смертном ложе. Забился, словно раненая птица. Не умирать хотелось Орлюку. Жить!

«— Перевязку!.. — застонал Орлюк и, вытянув вперед правую руку, двинулся к столу. — Жить хочу!..

— Вы думаете, нам удастся его спасти? — спросил вбежавший ассистент.

— Он уже сам себя спас, — сказал хирург звонким голосом.

— Вы думаете, он будет жить?

— Он будет жить дольше нас с вами!.. Он сделал для своей жизни уже больше, чем мы делаем сейчас...

...Орлюк посмотрел на хирурга и улыбнулся.

— Вы выиграли генеральное сражение почти без всяких средств для победы, — сказал взволнованный хирург. — Благодарю вас, вы научили меня жить! Я преклоняюсь перед благородством вашей воли».

На глазах у хирурга — слезы. Слезы восхищения, восторга, безмерной радости и счастья: вот он, человек, что может!

Кинопоэма посвящена трагическим дням нашей истории. Смерть и разрушения — чуть ли не над всей землей. Но не смолкает песня, не затихает смех, не угасает любовь. Жизнь торжествует даже там, где смерть, кажется, готова уже объявить себя победительницей.

Молодая женщина с грудным ребенком на руках возвращается в родное свое село. Лунная ночь. Далеко видно вокруг. Встреча с матерью.

«— Здравствуй, мама... А Павло? Не слышали Павла? Вернулся Павел?» — Это молодая женщина — о муже. И мать отвечает, что дома ее Павел.

«— Дома? Где он? Павел!..

— Стоит на площади... Тихо иди, доню, набирайся сил».

И далее следует сцена, от которой горло перехватывают спазмы. На площади высоко над Днепром в лунной ночи высится памятник солдату. Это и есть ее Павел, воин, павший в бою и как бы прямо с поля боя поднявшийся на пьедестал и теперь вечным часовым вставший у днепровских круч.

Читаем авторскую ремарку:

«Она положила у подножия дитя, а сама обняла его, припала к бронзовой груди и застыла, как бронза:

— Где ты, смерть? Где ты, красавица, ласточка моя? Пожалей меня. Где ты бродишь, гуляешь с другими, черная моя сестра? Приди, усмехнись мне... не хочу я жить! Павел, Павел! Что мне осталось на свете?

— Утешься, женщина, пока есть молодость, исполни свой закон. Пусть плачет надо мною материна старость.

— В чем мой закон, в чем утешусь?

— В трудах, в любви, в детях».

И опять победа за Жизнью, и опять Смерть отступила. Глубокая, светлая скорбь переполняет твою душу, скорбь и величайшая гордость за поколение, к которому ты и сам принадлежишь, когда бронзовый солдат бросает в ночную тишину:

«Я не великий и не герой, хотя товарищи меня и уверяли, но я трудился для Родины в великое время с великими людьми, и вот я, бронзовый, стою на страже поколений. Ты помнишь, сам я мало думал о великом и говорил я некрасиво и шутил иногда неумно».

В последних кадрах фильма: по вспаханному полю идут сеятели, они бросают в курящуюся, парную, кричащую о жажде материнства землю семена. На горизонте уже грудятся грозовые тучи. Вот сейчас вспыхнет молния, грянет гром, и на землю спустятся теплые благодатные дожди. Проклюнутся семена и выбросят из земли под лучи солнца стремительные шильца всходов. Да здравствует Жизнь!

А в раскатах грома, в блеске молний, в шуме дождя, кажется, на весь мир звучат торжественные слова:

«— Нет! Не прекратится бытие, лучшая из планет, наша Родина — мать-Земля! Исчезнем мы, сменяясь на твоем лоне поколение за поколением, как волны в океане. Но, исчезая, всегда будем говорить: «Слава тебе! Слава твоему хлебу, винограду и вину, слава приходу и уходу, весне и осени, дням и ночам, росе вечерней и утренней росе, любви и труду и драгоценной крови, пролитой во имя свободы и братства народов, во имя постижения главной тайны жизни на тебе — тайны нашей человеческой всеобщности, мы — твои дети и мы — твоя мера: ты прекрасна».

Необычайность авторского замысла, масштабность потребовали привлечения для его воплощения новых технических средств. «Повесть пламенных лет» — первый советский и вообще первый в мире широкоформатный фильм, Для его демонстрации требуется и особый кинозал и особый экран. На обычном экране картина многое утратит. А как хочется, чтобы ее увидели миллионы. Ведь это фильм о нашем веке, фильм, возвышающий и возвеличивающий человека.

Владимир Маяковский в полном расцвете своих творческих сил провозгласил:

Новое творение по сценарию Александра Довженко горным хребтом подымается над множеством картин-однодневок, фильмов-мотыльков, над обыденщиной и мещанским самосозерцанием, проникшим в наше кино, столбовая дорога которого — «Броненосец «Потемкин», «Мать», «Мы из Кронштадта», «Чапаев», «Судьба человека», «Повесть пламенных лет».

В зале зажигается свет. Люди медленно идут к выходу. Отовсюду слышится взволнованное:

— Громадно, грандиозно!..

Повторяешь и ты эти два слова:

— Громадно! Да, да, грандиозно!

———