Он был мал ростом и вообще неказист с виду, гвардии рядовой Иван Давискиба, в прошлом колхозник Курской области. По солдатской книжке — русский, а говорок мягкий, с глуховатым «г», не то чтобы совсем уж украинский, но смешанный, переходный от русского к «малороссийскому», тот самый говорок, которым отличаются жители Курской и Белгородской областей да, может, еще донских и кубанских станиц.
В нашей роте Давискиба был пулеметчиком, своего «дегтярева» пронес он от Волги до самой Праги и, когда пришла пора расставаться с оружием, взгрустнул, долго вертел его так и сяк в грубоватых цепких руках, потом тихо молвил:
— Ну ж и потрудились мы с тобою, братику...
И это было очень точно: Давискиба на войне трудился, трудился добросовестно и незаметно. О нем не скажешь: совершил подвиг, и все же он делал то, что полагалось настоящему солдату: безропотно переносил тяготы окопной жизни и уничтожал врагов, бил их до той поры, пока они не были разгромлены и не капитулировали перед ним. А о том, что так оно все и будет, Давискиба знал еще тогда, когда голодный, усталый отступал от Северного Донца сначала к Дону, а потом к Волге. В крохотной деревеньке оставил он жену с детьми, мал мала меньше, но ни единого раза за всю войну не посетовал Иван на свою судьбу, потому как знал, что в его руках находилась большая судьба Родины, вобравшая в себя судьбы миллионов сынов и дочерей.
Видно, неспроста вспомнился мне сейчас маленький солдат с немного странной фамилией Давискиба. Ныне, когда наше Отечество вознеслось на столь блистательную высоту и ощутило на себе восхищенные взоры людей всего мира, самое время вспомнить окопных солдат, потому что лишь теперь мы сможем полною мерой измерить их подвиг, без которого не было бы ни того миллиарда пудов пшеницы, выросшей на еще недавно глухой и бесплодной целине, ни спутников Земли, соперничающих со звездами, ни множества новых прекрасных городов и селений — ничего бы этого не было, если бы Иван Давискиба и миллионы ему подобных хоть на минуту выпустили из своих натруженных рук оружие в тяжкую пору фашистского нашествия.
Молчаливый и тихий по натуре, Иван любил, однако, петь, за что и был наречен в роте «курским соловьем». Пел всякое — и веселое, и грустное, больше, впрочем, веселое. А вот когда становилось невмоготу, когда глаза будто пощипывало дымом от спаленных селений, когда в горле вставало что-то, готовое заслонить дыхание, он глухо, прерывающимся, хриплым голосом заводил:
Ой, наступала
Та чорна хмара...
Никто, кажется, так не страдал при виде сожженного и порушенного, как Иван Давискиба.
— Что они робят?.. Это ж все нашими руками сделано! Звери и те того не наделают, — говорил он про фашистов, проходя мимо пепелищ где-нибудь в Полтавской либо в Харьковской областях. А в минуты затишья, нахмурившись, напряженно размышлял, прикидывал в уме, сколько же лет понадобится, чтобы вызволить родную землю, поднять из руин, воскресить. Видать, выходило что-то уж очень много этих лет, и Давискиба протяжно вздыхал; в эти минуты он казался еще меньше, словно бы сжимался от невыразимой боли, возникавшей в его душе. Идя фронтовой дорогой по родимой советской земле, он то и дело наклонялся: то подкову подымет, то гвоздь какой, то чекушку от тележной оси, то старый замчишко — подымет и положит у обочины, в сторонке, на видном месте: глядишь, пригодится добрым людям в хозяйстве на первых-то порах...
Ночами, дежуря у своего пулемета в окопе на переднем крае, Давискиба подолгу глядел на небо, ища среди звезд маленькую зеленоватую точку, медленно скользящую между небесных светил. Где-то в вышине тарахтел бесстрашный самолетик по прозвищу «кукурузник». Отыскав его глазами, солдат улыбался:
— Ишь ты, работяга...
В этом «работяга» была высшая похвала. Таким вот работягой был и он, Иван Давискиба, гвардии рядовой четвертой стрелковой роты. Где он сейчас, не знаю. Но почему-то ясно представляю себе его в эту зимнюю пору стоящим на улице и отыскивающим в звездном морозном небе новую звезду, созданную руками его соотечественников. Найдя, он, наверное, так же, как когда-то на войне, улыбнется и со светлой радостью уронит в звонкую вечернюю тишь:
— Ишь ты, работяга...
Но вряд ли ему придет в голову, что и его грубые солдатские руки, четыре года не выпускавшие пулемета, принимали самое непосредственное участие в сооружении этого чуда.
Неведомо нам, что стало с детьми Ивана Давискибы, где они сейчас, что делают. Было их у него семеро, и теперь все они — взрослые, сильные люди. Почему бы нам не предположить, что двух-трех своих сынов Иван Григорьевич (только сейчас вспомнилось мне и его отчество) не отправил на целинные земли? И не их ли молодыми руками добыт тот Большой Хлеб, которым ныне гордится вся страна? Разве мог остаться в стороне от новой битвы (на этот раз за пшеницу) бывший образцовейший солдат Иван Давискиба?..
Так смыкаются два народных подвига: ратный и трудовой. И могли ли мы забыть про это в новогодние часы?!
Но у Ивана Григорьевича было пять сыновей и две дочери.
Кем же стали остальные его сыны? Не они ли стоят сейчас часовыми у рубежей нашей Родины, не они ли разрезают крыльями своих самолетов ночное небо над нашими головами? Да, и это — они!
Нам остается только сказать о дочерях Ивана Давискибы. Они могут находиться где-нибудь в Кулундинской степи со своими братьями, а могут трудиться и в своем колхозе — не о них ли, молодых, славных доярках, идет ныне добрая молва?
А сколько еще дел предстоит свершить этой чудесной семье!
Вместе со своими родичами, земляками, людьми необъятной Советской страны труженики семьи щедро отдадут свои звания и энергию, чтобы в стране было больше металла, угля, нефти, станков, тканей и всего нужного для доброй жизни строителей коммунизма. Рука об руку с учеными, исследователями тайн атомного ядра, покорителями космоса, творцами новых видов растений они будут идти вперед, трудом утверждая ленинские идеи.
И почему бы нам не поднять наш новогодний тост за эту хорошую, скромную и дружную семью, за большую ее судьбу?
Итак, за семью богатырей! И да будет она во веки веков счастлива на своей счастливой земле!