Передо мною трое: танкист, пулеметчик и стрелок. Они называют себя Таманцами. И по тому, как они произносят это слово, догадываюсь, что писать его надо непременно с большой буквы, не иначе.
Таманцы!
А ведь никто из этих троих не служил в дивизии в ту грозную пору, когда пришла к ней немеркнущая слава. Тем не менее всякий раз, когда при них называют имя Таманской Краснознаменной ордена Суворова дивизии, горделивое чувство вспыхивает в них, светится в их глазах, готовое выплеснуться наружу в скупых, но полных мужественной любви словах. И это понятно: они, эти трое, так же, как и сотни их сослуживцев, приняли боевую эстафету от ветеранов и теперь достойно несут ее в своих умелых руках. В свое время они передадут ее новому поколению воинов, которые с таким же гордым правом назовут себя Таманцами.
Я долго смотрю в их лица, и кажется мне, что я где-то уже видел этих солдат — на Волге, на Курской дуге, на Днепре или под Веной? До чего ж они похожи своей осанкой, исполненными решимости лицами на своих старших товарищей, коим выпало на долю штурмовать вражеские рубежи в кровопролитнейших сражениях!
Давайте, однако, познакомимся с ними.
— Моя фамилия Паршин. Зовут Николай Иванович. Родился в тысяча девятьсот двадцать пятом году в селе Костин-Отделец, Воронежской области. Отец, Иван Федорович Паршин, погиб на Днепре; старший брат, Василий, инвалид Великой Отечественной войны. Я в армии с тысяча девятьсот сорок третьего года. С сорок седьмого года — сверхсрочник. Четырнадцать лет служу механиком-водителем танка. Вот, пожалуй, и все о себе...
Он умолк, задумавшись. Темные глаза его еще больше потемнели, под острыми скулами шевельнулись желваки.
О чем вспомнил старшина Паршин?
Может быть, о том, как дважды выпрыгивал из горящего танка? Или о том, как водил свою грозную машину в неприятельский тыл на разведку, за что и получил высокую награду — орден Славы III степени?
На его груди кроме ордена Славы есть еще одна награда, которой он гордится не меньше, чем наградой боевой — это нагрудный знак «Мастер вождения». Годы напряженного труда, неутомимой учебы — вот что скрывается за маленьким знаком, который едва заметен на просторной груди танкиста.
Кто из москвичей не любовался безукоризненно четким строем танковых колонн, в праздничные дни проходивших по Красной площади! Одиннадцать раз механик-водитель Николай Паршин водил свою машину мимо Мавзолея, мимо древних кремлевских стен, провожаемый восторженными взорами десятков тысяч людей. Но только немногие знают, каких усилий стоит это танкисту, особенно механику-водителю. Сколько бессонных ночей проведет он, прежде чем восхитит нас своим высоким мастерством! Но парад есть все же парад. Куда труднее приходится танкисту на полях тактических учений!..
Это было в сентябре прошлого года. Подразделение, в котором служит старшина Паршин, получило приказ о наступлении. Нужно было преодолеть не только сопротивление «противника», но и сто сорок километров пути при полном бездорожье — через леса, топи, через многочисленные болота. При этом нельзя было открывать люков — члены экипажа большую часть времени находились в противогазах: учитывалось, что «бой» идет с применением оружия массового поражения, когда нужно было думать и о противохимической защите, о дезактивации оружия, о маскировке и прежде всего о стремительном движении вперед и только вперед.
— Более суток непрерывно вел я свою машину — рассказывает Паршин. — Внутри танка — жара нестерпимая, люки открывать нельзя. А мы, то есть я, командир танка сержант Михаил Спицын, наводчик орудия рядовой Николай Кургузов — отличный, между прочим, стрелок, от него ни одна цель не укроется! — все мы в противогазах. А тут еще качка, танк ведь подпрыгивает на ухабах, проваливается в разные ямы... Не скрою, порою казалось, что не выдержим, в глазах рябило, руки дрожали, пот лил ручьями, обмундирование мокрое... Но остановиться нельзя, приказ — вперед!
Вот тут все мы по-настоящему поняли, почему наш командир Герой Советского Союза капитан Виктор Козлов так упорно налегает на физическую подготовку танкистов. Я не раз бывал в настоящем бою во время войны, но такого напряжения, как вот на этих учениях, мне еще не доводилось испытать. И все-таки мы выдержали, выдержали все — и очень гордимся этим.
Вы спрашиваете, что нам помогло? Я уже говорил о физической закалке. Она нас здорово выручила. Но это не все. Помогло нам еще чувство ответственности. Сам я — член партии, остальные — комсомольцы. Все мы хорошо знаем, что Родина, народ наш надеются на нас, уверены, что мы не даром едим хлеб, что учимся неутомимо, что сможем достойно защитить свою страну и разгромим врага, каким бы сильным он ни был...
Старшина смущенно умолк: видно, ему мало приходится рассказывать о себе. Человек огромного практического опыта, он привык показывать, а не рассказывать. Сейчас он очень волнуется.
— Посылают меня на Всеармейское совещание отличников, — продолжает старшина. — Надо бы выступить там, ведь опыт у меня действительно есть, четырнадцать лет провел за рычагами танка, срок немалый! Да вот беда, не умею говорить. Просто не знаю, о чем. На занятиях все получается как бы само собой, руки автоматически делают нужные движения, ты даже и не думаешь как. А тут надо находить слова... Правда, иногда разговоришься, особенно когда вспомнишь бои с фашистами, фронтовых товарищей. Тут у меня есть очень хороший собеседник — командир наш. На финской войне он был сержантом, командиром танка. Там ему и звание Героя дали. Выпадет свободный час, соберем вокруг себя молодых танкистов да и рассказываем им, как было на фронте. Этак-то часто бывает. Любят ребята наши беседы — сидят не шелохнувшись, ловят каждое слово... Да это ведь все в своем кругу. А тут на Всеармейском совещании, сколько там народу-то будет! — восклицает Паршин, потом говорит: — А может, еще и выступлю...
У этого коренастого парня умные, спокойные глаза. На гимнастерке много различных знаков и значков. Это знаки воинской доблести, проявленной сержантом Николаем Марьиным не на войне — тогда ему было немного лет, — а на учебном поле, в классе, на стрельбище, в спортивном городке. Бывший слесарь из города Куйбышева, он в короткий срок стал замечательным воином.
«Вот кто будет моей сменой!» — подумал о нем командир отделения младший сержант Мизернов и с той минуты стал все пристальнее приглядываться к этому добросовестному юноше. С не меньшим вниманием присматривался к Марьину и командир роты старший лейтенант Говоров: у него, оказывается, были свои планы...
Вскоре действительно Марьин был назначен командиром отделения, а немного позже — командиром пулеметного взвода.
Своим отделенным сержанту Кравченко и младшему сержанту Примак Марьин сказал коротко:
— Взвод наш должен быть лучшим в батальоне.
Вскоре взвод стал комсомольским.
— Ну, а теперь-то мы просто обязаны быть первыми! — сказал своим солдатам командир Марьин, а сам с тревогой глянул на рядового Ломаева.
Тот стоял бледный, потупив взор: он недавно перенес операцию и, очевидно, побаивался, что подведет товарищей, подведет весь пулеметный взвод. Занятия, стрельбы часто проходят ночью, после длительных и трудных маршей. Хватит ли у него сил?..
— Ничего, Ломаев, не горюйте. Все будет хорошо. Вот увидите! — тихо говорит ему Марьин, и от его слов, от его ободряющей улыбки делается покойней на душе молодого солдата, взгляд его светлеет. И он отвечает также тихо и взволнованно:
— Спасибо, товарищ сержант.
Теперь их можно было чаще видеть вдвоем — то в учебном классе, то в поле, на тренировке. Особенно туго дается Ломаеву стрельба из пулемета ночью. Вообще-то это очень трудное дело! Сейчас Ломаев стреляет уже хорошо, а придет время — будет стрелять отлично. Не ладилось у него и со строевой подготовкой, а поглядите-ка теперь — молодец молодцом шагает он в ротном строю! И все только потому, что вовремя заметили его слабости командир взвода, командир отделения, солдаты-однополчане. Боевая нерушимая дружба — вот что прежде всего характеризует взвод, которым командует Марьин.
Проходили дни, недели, месяцы. Слава о замечательных пулеметчиках росла, ширилась, она уже вышла за пределы дивизии. И однажды в роту старшего лейтенанта Говорова пришла добрая весть: все воины взвода Марьина награждены Почетными грамотами ЦК ВЛКСМ.
— Как вы добились успеха? Ведь нелегко было?
— Нелегко. Это верно, — Марьин на минуту задумывается. — Между прочим, и у нас была одна большая неудача...
— А какая же?
— По гимнастике мы заняли первое место в батальоне. А по многоборью пол-очка не хватило, чтоб занять первое место в полку. Пришлось довольствоваться вторым... Скоро, впрочем, будет многоборье между взводами. Вот тогда постараемся взять свое!..
Передо мною он один, командир взвода. А мне почему-то хочется увидеть всех его подчиненных, этих славных пулеметчиков-таманцев. Мысленному взору они рисуются здоровыми, крепкими, с загорелыми лицами, обязательно белозубыми. И мне радостно, что у моей Отчизны есть такие славные солдаты. Мне хочется крепко-крепко пожать руку Марьину и от всего сердца сказать ему: «Спасибо, командир!»
Стриженая круглая голова склонилась над книгой. Припухлые губы юноши шевелятся. Толстым пальцем он водит по строчкам — что-то читает по слогам. Рядом стоит сержант Михаил Мансуров, высокий, стройный, светловолосый, с большими голубыми глазами, с простым, открытым лицом. Ободряя молодого солдата, он говорит, положив руку на его плечо:
— Смелее, смелее, Панков! Как же это ты, дружище, грамоте-то не научился, а?
— Так случилось, товарищ сержант...
— Знаю. Ну, беда поправимая. Вот возьми-ка почитай это. — И Мансуров подает солдату какую-то новую книгу с крупными буквами.
...Слушая Мансурова, не веришь, что этот вдумчивый, взвешивающий каждое слово, начитанный парень имеет всего лишь четырехклассное образование, что свой нагрудный знак «Отличный стрелок» он получил уже в первый год службы в армии, а через полтора года стал командиром отделения, и притом отличным командиром!
Так же, как и Марьин, Мансуров в свое время окончил ремесленное училище, стал столяром 4‑го разряда. Очевидно, там, среди старых кадровых рабочих, он приобрел это весьма ценное качество — любовь к труду, к непрерывному совершенствованию своего мастерства. О первых днях своей службы Мансуров говорит так:
— Не скрою, мне было завидно, когда на собраниях в нашей роте называли имена отличников. Их ставили в пример всем. Думалось, а я-то что же, неужели не смогу?.. Был у нас в отделении сержант Горохов — отличник. И вообще очень отзывчивый человек. Вот к нему-то я и стал приглядываться, а потом набрался смелости и прямо попросил его помогать мне. Он, конечно, сразу же согласился. Ну и пошло дело! Целую зиму учился я владеть карабином, а потом и автоматом. Большую помощь оказывал мне секретарь комсомольской организации сержант Звонков — парень грамотный, толковый и неутомимый. Через десять месяцев меня, как отличника, отпустили на побывку домой. А потом несколько раз фотографировали, мое фото не сходило с Доски отличников... Неудобно так говорить о себе, вроде как бы хвастаюсь... Вот вы спрашиваете, как я добился успехов? А секрета тут, вообще-то говоря, никакого и нет. Главное — это дисциплинированность. Будешь исполнительным и внимательным — обязательно добьешься больших успехов... Ну, сейчас, правда, мне потруднее — не за себя одного отвечаю, а и за подчиненных. Много, к примеру сказать, пришлось нам потрудиться с Панковым — грамоту плоховато знал человек. А сейчас и читает и пишет. Правда, не очень бойко, но все ж... Сейчас и он у нас выбивается в отличники.