— Так ты не отказался от своей мысли? Нет?.. Да ты, Николай, посмотри только, что там делается!.. Ад кромешный... Метет, свету белого не видать. Нет, я сейчас буду звонить комбату, что не могу проводить стрельбы в такую погоду. Это же пустая трата боеприпасов. Потом мне скажут: плохо обучал солдат, стрелять не умеют... Нет, сейчас же звоню комбату, пусть отложит стрельбы...

Так говорил своему другу молодой офицер, командир стрелковой роты Василий Звягин, глядя в окно на разбушевавшуюся метель. Через три часа предстояли зачетные стрельбы, и лейтенант Звягин боялся, что эта проклятая погода помешает его роте выполнить задачу на «отлично». А то, что его солдаты, не будь метели, должны стрелять только на «отлично», молодой офицер знал наверняка: не зря же проводил он с ними долгие тренировки и так настойчиво изучал материальную часть оружия.

Погода действительно могла испортить все дело. Еще с вечера по дорогам и по полю начала мести поземка. А уж к полночи снежные вихри крутили по двору и злой ветер свистел в трубах, шаркал открытыми дверями, срывал их с петель. К утру метель не стихла.

— Так что же, позвоним вместе? — в который раз спрашивал он своего товарища лейтенанта Николая Яковлева, спокойно перечитывавшего наставление.

— Звонить не буду и тебе не советую, — ответил тот, не отрывая глаз от наставления. — Я буду сегодня стрелять!

Последние слова лишили Звягина надежды уговорить друга: Николай был непреклонен. Звягину было только непонятно, к чему упорство Яковлева, почему он хочет вывести роту на стрельбище именно сегодня, когда во дворе творится черт знает что?..

Комбат не спал и сразу взял трубку. Он и сам то и дело с опаской посматривал в окно, еще не зная, что ему делать: отложить стрельбы или провести их. Доводы Звягина показались комбату убедительными, и он разрешил провести занятие в классе.

— Проверьте еще раз знание материальной части... А Яковлев разве у вас?.. Передайте ему трубку.

— Слушаюсь, — обрадовался Звягин и, улыбаясь, передал трубку Николаю.

— Нет... нет, товарищ майор! Я не могу ломать расписание... и прошу разрешить выйти на стрельбище. Стрельбы провести можно, и я их проведу... Ничего, проведу!..

Положив трубку, Николай долго и нервно ходил по комнате: решение принято и отступать нельзя! Или он будет осмеян друзьями или всем докажет, что его солдаты могут стрелять в любую погоду.

— Ну, это уже упрямство! — не выдержал Звягин. — Ты схватишь плохую оценку, и батальон тебе не простит этого.

— Я командир роты, мне не отличная отметка нужна, а хороший солдат. Понял? Для меня важнее выучка моих подчиненных, а не то, что подумают обо мне мои друзья, хотя бы и очень близкие!..

Разгневанный Николай вышел от Звягина и направился в свою роту. Колючий снег обжигал лицо, забирался за ворот, ветер рвал полы шинели.

Рота была уже выстроена возле казармы и ожидала его. В руках и за плечами солдат были мишени, указки и станки для наводки. По лицам воинов командир роты видел, что они еще надеялись, что он отменит стрельбы. И чтобы поскорее разубедить их, лейтенант скомандовал:

— Рота!.. На стрельбище, шагом марш!

Голос его прозвучал звонче обычного.

Стрельбище в этот день, как и ожидал Николай, было пустынным. Ветер здесь свистел еще яростней. Снежные потоки то по-змеиному мчались над землей, то — вихрем поднимались вверх, налетали на солдат, срывая с них шапки.

Четверо стрелков с трудом установили мишени. Хотя до мишеней было всего сто метров, они едва виднелись в мутном снежном потоке.

Взяв у одного из солдат карабин, Яковлев лег, широко раскинув ноги. Привычным движением вскинул оружие. И вдруг горячая кровь бросилась в лицо офицеру, пальцы мелко задрожали, по спине пробежал озноб: он не увидел мишени...

«Неужели все пропало? Неужели Звягин прав?.. Нет, нет, этого не может быть!..»

Ясно было только одно: все нужно взять упорством! И Николай вновь напряг зрение. Пальцы его коченели от холода, глаза слезились, но он не чувствовал холода... Вот что-то темное и бесформенное показалось впереди... Только бы не исчезло! Нет, темное пятно увеличилось, вот оно уже приняло свою форму. «Мишень!» — офицер чуть не вскрикнул от радости.

Рота ожидала. Солдатам казалось, что лейтенант целится слишком долго, что он, должно быть, ничего не видит. Все они смотрели в мишень, в которую целился командир роты. Ветер был так силен, что выстрел показался негромким хлопком. За первым выстрелом прогремели еще три.

Теперь надо было сделать так, чтобы солдаты поверили в свои знания и навыки, и лейтенант, вскочив на ноги, крикнул громко:

— Рота, за мной! Осмотреть мишень! — и первым бросился вперед, обжигаемый колючим ветром. Проваливаясь по грудь в снег, за ним бежали солдаты.

Три пули легли по центру мишени и только четвертая, первая (Николай знал это) едва касалась фигуры.

...В полдень рота возвращалась со стрельбища. Солдаты с трудом переставляли ноги. У всех ныли пальцы на руках, горели щеки. То ли люди сильно утомились, то ли результаты их не удовлетворяли (рота отстрелялась, в общем, посредственно), только лица воинов были хмурыми. Лейтенант же, напротив, шел спокойный, испытывая внутреннее удовлетворение. Это чувство не покинуло его и тогда, когда он выслушивал упрек комбата, и даже после того, когда рота Звягина добилась на второй день отличных результатов в стрельбе. Лейтенант спокойно отнесся и к насмешке друга, потому что знал, и не только знал, но и всем своим существом чувствовал, что поступил правильно.

Однажды только он не выдержал и резко оборвал своего приятеля:

— Перестань бахвалиться, Василий! Еще не известно, чьи солдаты могли бы дать большее число попаданий не в мишень, а в неприятеля, если до этого дойдет дело!.. Ведь в бою им не придется ждать, когда утихнет метель... А мы учим людей воевать...

* * *

Неделю спустя в батальоне проводились учения. Погода также была ветреной. Валил густой снег. Но на этот раз комбат не стал откладывать учений.

И для Звягина явилось полной неожиданностью, что его рота действовала на этом учении посредственно. Зато рота, которой командовал лейтенант Яковлев, получила хорошую оценку.

Вечером Николай сам пришел к своему товарищу. Звягин неохотно поздоровался.

— Ты зря огорчаешься, Василий! Сегодняшние учения явились только решением нашего спора. Ты боялся получить посредственную оценку на стрельбах, ты получил ее на учениях. Случилось то, что должно было случиться...

Николай с минуту помолчал, потом заговорил взволнованно:

— Мы не должны воспитывать солдат в тепличных условиях. Родина не простит нам этого! Ты читал «Как закалялась сталь»? Вот видишь, читал... Закалялась эта сталь не в теплых комнатах, не под ясным солнышком, а в суровых испытаниях, в преодолении трудностей. Ты, брат, забыл, как наступали мы по непролазной грязи на Украине весной сорок четвертого года, ведь никто тогда не дожидался, когда подсохнет земля...

В эту ночь они просидели больше обычного. Расстались далеко за полночь.

———