Колеса вагонов в последний раз глухо цокнули на стрелках и остановились. На перрон маленькой станции стали выходить пассажиры. Из одного вагона вылез высокий пожилой солдат с вещевым мешком за спиной.

...Федор Матвеевич Ануфриенко никогда не слыл человеком скрытным. Однако сейчас ему почему-то хотелось добраться до своей хаты никем не замеченным, и он пошел заброшенной дорогой прямо через поля. Солнце поднялось выше, стало жарко. Солдат снял пилотку, расстегнул ворот. На душе было легко и привольно.

Федор Матвеевич присел у заброшенного муравейника, закурил. Мимо пролетела сова, задевая своими мохнатыми крыльями за тучные колосья созревшей пшеницы.

«Зерно роняет, окаянная», — подумал Федор и глубоко затянулся едким махорочным дымом. Сбоку от него что-то зашуршало, и он вскочил, торопливо застегивая гимнастерку. Потом, вспомнив, что он уже не в армии, присел снова.

На дороге вдруг выросла перед ним фигура Марфы Пчелкиной — колхозницы из родного села. Увидев земляка, она всплеснула руками:

— Федор Матвеевич, батюшка, неужто это ты?!

«Вынес тебя леший», — подумал Ануфриенко и поднялся навстречу Марфе:

— Куда это ты, Марфа Игнатьевна, с крюком?

— Косить пшеницу. Мы ведь тут без вас управляемся, все сами да сами... А она, милая, вон какая нынче уродилась!..

Федор Матвеевич сорвал пшеничный колос, вылущил из него зерна, взвесил на ладони.

— Золото, — проговорил он и снял вещевой мешок. — Дай-ка крюк, Марфа!

После бронебойки, которую Ануфриенко носил более трех лет, крюк показался ему необыкновенно легким. Он повертел его, поплевал на руки и подошел к краю поля, где уже лежали ровные ряды скошенной пшеницы. Где-то ревел трактор, пели лобогрейки. Что-то радостное, трогательное мягкой пеленой обволокло душу.

Федор размахнулся. Острое жало косы глубоко врезалось в рыхлую, теплую почву, выбросив на поверхность целую кучу желтых, продолговатых муравьиных яиц. Марфа с улыбкой смотрела на Ануфриенко:

— Это тебе не «тигров» изничтожать. Тут, батюшка, иное уменье нужно. Дайкось, я сама...

— Нет уж, погоди!.. У нас под Сталинградом не то было, да не отступал...

Он взвесил крюк на руках, приноровился и легко ахнул. Коса не вырвалась, не ткнулась в землю, а плавно положила почти целый сноп скошенной пшеницы. Марфа перестала улыбаться, а Федор Матвеевич, широко расставив ноги, покачиваясь, легко пошел вперед, оставляя за собой ровные золотистые ряды. Он чувствовал, как его тело постепенно наливается приятной уверенностью, мускулы тяжелеют, от чего движения становятся все плавнее, разумнее. Он шел, взмахивая сильными руками, и ничего не видел, кроме желтого моря пшеницы. Марфа смотрела ему вслед, качая головой, до тех пор, пока его широкая, потная спина не растаяла в голубом мареве.

«Пойду скажу Авдотье», — решила она и, подхватив юбку, побежала в село.

Федор Матвеевич прошел ряд и, вытерев рукавом пот с лица, закурил. Набежал легкий ветерок, освежил открытую горячую грудь и снова умчался куда-то.

Второй ряд Федор прошел быстрее первого и удивился, что нисколько не устал. Влажными, умиленными глазами смотрел он на родные поля и чувствовал, как по его жилам волнами разливается горячая кровь, а в груди буянит сердце. Должно быть, только сейчас с какой-то особенной силой понял старый солдат, за что пришлось ему четыре года мерять тысячи километров, лежать в грязи, проливать кровь.

прозвучали в сердце давно забытые слова из стихотворения, прочитанного кем-то в блиндаже.

— Сторона моя родная! — беззвучно прошептал бывалый солдат.

Вдали показалась пестрая толпа. Среди бегущих Федор узнал свою Авдотью. А вот эти, двое, впереди всех — его дети. Сейчас он обнимет их, почувствует на своих губах их ребячьи губы... Будут плакать, потом смеяться...

Федор Матвеевич вскинул крюк на плечо и быстро зашагал навстречу родным.

———