Поезд вырвался из ущелья в зеленую долину и, словно обрадовавшись ее простору, засвистел так пронзительно звонко, что смотревший в окно лейтенант невольно вздрогнул. Он уже несколько минут стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и всматривался в бездонную темень. Мимо окна промчались белые хлопья пара. Лейтенант увидел звезды: они горели, переливались, стремительно падали вниз, рассыпались серебряными искрами, смешиваясь с красными и белыми огоньками, вылетавшими из паровозной трубы. Лейтенант улыбнулся, вздохнул привольно и легко. До звезд было далеко-далеко. Но лейтенанту казалось, что они вот тут, рядом, что стоит только распахнуть окошко — и он может хватать их пригоршнями.
— Границу проехали, товарищ лейтенант, — прозвучал за спиной знакомый голос. Это был сосед по купе, пограничник. Лейтенант быстро повернулся:
— Не может быть!.. Сидор Лукич, как же это, а?
— А вот так, молодой человек. Поменьше бы мечтали...
— Но вы же обещали предупредить, Сидор Лукич! — почти крикнул офицер. — Может, вы ошиблись, может, это граница? — Он еще сохранял надежду, что пограничник шутит над ним. Ведь как ему хотелось чем-то отметить момент, когда поезд проедет через границу и перед ним откроется родная земля! И вот проглядел!..
Сидору Лукичу было понятно волнение лейтенанта. Ему даже стало немного жалко его, и он поспешил успокоить, неожиданно перейдя на «ты»:
— Не журись, парень. Ночью бы ты все равно ничего увидел. Разве только звезды... Глянь, как горят!
Они замолчали, прильнув к маленькому оконцу и любуясь серебристым кипением звезд над черной, как бархат, долиной. Их лица были рядом, и Сидор Лукич чувствовал, как пылает огнем щека лейтенанта.
«Волнуется парень», — подумал он про себя и лихо отошел от окна, словно боясь спугнуть нахлынувшие на спутника чувства.
Вагоны стучали на стыках.
— А знаете, что бы мне прежде всего хотелось увидеть, когда я приеду домой, в отпуск? — вдруг заговорил офицер, не отрываясь от окна.
— Догадываюсь... Но ты, молодой человек, желал сказать «кого»... Так я понимаю? — И пограничник хитро подмигнул, пряча улыбку в своих длинных усах, и, как бы желая показать, что он окончательно «раскусил» мысли офицера, добавил многозначительно: — Вам сколько лет-то, товарищ лейтенант?..
— Хоть мне и немного лет, Сидор Лукич, но вы напрасно полагаете, что думаю я сейчас о невесте. Невесты у меня пока нет. Я попал на фронт, когда мне было шестнадцать. Я о другом, Сидор Лукич...
Сидор Лукич, старый и немножко ворчливый человек, с которым как-то быстро сдружился лейтенант Ворожнин, недовольно хмыкнул. То ли по своей профессии, неспокойной, вынуждавшей его говорить с людьми категорическим, не допускающим возражений языком, то ли по своему характеру, но он не любил, когда ему перечили. Молодых офицеров, подобных лейтенанту Ворожнину, Сидор Лукич перевидал немало. Едут они оттуда, из-за границы, на родину один одного моложе и краше. Обо всем толкуют: о заводе, о колхозе, о невестах — о них даже больше... Понятное дело — молодежь... А этот... ишь ты!
— Что ж вы хотите увидеть, товарищ лейтенант?
— А вот что, Сидор Лукич, — лейтенант отошел от окна и присел рядом.
Рассказ Ворожнина сначала озадачил, потом удивил и, наконец, сильно взволновал Сидора Лукича своим необыкновенным содержанием, хотя, собственно говоря, ничего необыкновенного в этом рассказе не было.
Дело в том, что лейтенанту больше всего хотелось побывать в старом блиндаже у маленькой деревеньки, затерявшейся в приволжской степи. Ничего удивительного в этом нет. Кто из фронтовиков, оставшихся в живых, не хотел бы побывать на тех местах, где они бились с врагом, где кровью скреплялось их фронтовое братство!
Там, в этом блиндаже, в сентябре 1942 года Ворожнина — тогда еще рядового разведчика — дважды засыпало землей. Там, в этой крохотной норе, на его руках умер Вася Агафонов — его лучший друг, которого он принес на плащ-палатке с простреленной грудью. Вася умер в ночь на 19 ноября...
— Я не боюсь, Алеша, смерти, ей-богу, не боюсь, — говорил он, бывало, возвратясь из поиска усталый, глядя в накаты блиндажа своими темными глазами, обрамленными длинными, как у девушки, ресницами. — Не боюсь смерти, точно тебе говорю. Но мне бы хотелось дожить до той минуты, когда побегут гады с моей земли...
Он не дожил до этой минуты, этот молодой, хороший парень, честная душа.
С Сидором Лукичом они распрощались во Львове. Пограничник помог лейтенанту перетащить вещи на вокзал. А затем, пожимая Ворожнину руку, сказал несколько сбивчиво:
— Ты, Алеша, больше в окно гляди... Земля наша обновляется... Раны ее зарубцовываются... Все примечай, Алеша!
Через час Ворожнин уже ехал в другом поезде. А на пятый день пригородный примчал его в родной поселок. В 1942 году Ворожнину было шестнадцать лет. На фронт Алешу не брали. Ребята его лет обычно попадали на войну, когда она сама докатывалась до их родных мест. То же самое случилось и с Алексеем Ворожниным: в июле 1942 года, когда донские, сальские и приволжские степи задыхались в дыму опаленных станиц, он тайно сбежал из дому, под хутором Генераловским присоединился к одной отступавшей стрелковой части, в которой и служил по сей день...
Приехал он поздно и, когда шел по знакомому шоссе, почти не видел домов: они смутно темнели по обеим сторонам дороги. Запах смолы и свежей краски, который ночью бывает особенно терпким, заставлял трепетать ноздри. Этим запахом Алексей дышал все время с той поры, как поезд вырвался из ущелья в широкую долину, когда он пересек невидимую в ночи границу. Он, этот запах, придавал воздуху какой-то особенно здоровый аромат, и хотелось вбирать и вбирать в легкие побольше такого воздуха...
Спать Ворожнину в эту ночь почти не пришлось. Вскоре, хоть и был поздний час, сбежалась вся родня. Мать, вволю наплакавшись, теперь сидела в сторонке. Гордая и счастливая, положив маленькую седую голову на левую согнутую руку, она любовалась сыном издали — так он был для нее еще более прекрасен. Улыбка озаряла ее морщинистое лицо, выкупанные в слезах, глаза светились — теперь она казалась совсем молодой. Свет ее лица падал и на сына, и он тоже все время улыбался.
«Мама моя, старенькая!» Он хотел поговорить с ней, но прихромавший раньше всех сосед Тихон Федотыч Воропаев засыпал его вопросами:
— Нет, ты мне скажи, Алексей, верно я говорю, верно, а? Фронт у нас сейчас аль не фронт?.. Нет, ты скажи!.. ГРЭС немцы бомбили... А сейчас, вишь, над тобой какая лампа горит... А кто все это сделал? Мы, вот этими руками!..
Мать глядела на соседа с той ревнивой неприязнью, с которой смотрят все матери на людей, мешающих им любоваться сыновьями в первые минуты встречи. «Небось и утром мог прийти», — мысленно укоряла она соседа.
Гости разошлись далеко за полночь, и, приятно утомленный, Алексей быстро разделся и лег. Заснул он скоро, как могут засыпать только солдаты. Чтобы не было ему жарко, мать открыла окно. Свежий и здоровый запах краски и смолы, настоянный вишневым ароматом, вторгся в комнату, охладил ее. Засыпая, Алексей чему-то радостно улыбнулся. Мать, поправив на нем одеяло, тихо вышла, взволнованно счастливая. Она тоже легла, но заснуть так и не смогла.
Утром Алексея разбудил птичий гомон в вишневом палисаднике. Он увидел целую тучу серых пичужек, облепивших деревья, и, хохоча, закричал:
— Мама, скворцы вишню клюют!..
— Ах, нечистый бы вас забрал! — с притворным гневом старушка подбежала к окну. — Кши, кши, треклятые!..
Наскоро позавтракав, Ворожнин собрался в путь. Мать не стала ему перечить. По тому, как он вчера об этом говорил, она поняла, что нельзя отговаривать его: сердце матери всегда удивительно чутко.
До маленькой деревеньки, возле которой находился старый блиндаж, было километров восемь. Алексею все время казалось, что идет он слишком медленно. На самой горе, откуда видно весь поселок, Ворожнин остановился. Он вспомнил, что тут стояла зенитная батарея, — он, бывало, часто проходил мимо нее, и зенитчики еще на него кричали, чтобы не демаскировал. Неподалеку валялся сбитый ими самолет. Сейчас ничего здесь не было, никаких признаков не осталось.
Дойдя до следующей балки, где одной разорвавшейся миной убило, помнится, трех человек, Ворожнин не увидел и там никаких следов от многочисленных штабных блиндажей. Сейчас здесь было все перепахано.
Но вот наконец и то место, о котором так долго думал лейтенант. Вот здесь, чуть левее, проходил противотанковый ров, а вот здесь... Алексей не увидел ни рва, ни своего блиндажа.
Впереди, насколько хватал глаз, волновалась высокая и густая пшеница. Ее золотое, горевшее на солнце море уходило далеко-далеко в дрожащее, ослепляющее взор марево.
«Вот оно как, — с грустью подумал лейтенант. — Тут уже ничего не осталось... Так скоро...»
Он вошел в ниву, раздвигая колосья, которые щекотали ему лицо, остановился там, где, по его расчетам, должен был находиться блиндаж. Пшеница тут была еще выше и гуще. Он постоял немного, набрал в руку жгут созревающей пшеницы и вышел на дорогу. У землемерного столба присел, глубоко задумался.
«Ты, Алеша, больше в окно гляди... Земля наша обновляется... Раны ее зарубцовываются...» — вспомнились ему слова пограничника.
И сам он имел четыре ранения, два из них — тяжелые. И все раны зажили, зарубцевались... На здоровом теле раны всегда заживают. И это хорошо! Моя земля! Быстро залечивают люди ее раны... Это замечательно!..
Алексей поднялся и направился в обратный путь.
На горе, где раньше стояли зенитки, а сейчас серебрились бахчи, он остановился. Утром поселок утопал в тумане. А сейчас туман рассеялся и поселок лежал перед ним как на ладони, купаясь в солнечном потоке. Тут и там белели новые, еще не покрашенные домики. Сердце Алексея забилось сильнее, когда он увидел памятник. Он возвышался над Волгой — строгий и величественный. Пятиконечная звезда венчала его, горела тем негасимым пламенем, которое всегда заставляет трепетно биться наши сердца.