Написан в соавторстве с В. Малафеевым.

ПРОЛОГ

Широкая фронтовая проселочная дорога. Недалеко, за рекой, подернутые дымкой проступают очертания Белгорода... Редко и лениво ухают пушки, точно глубокие вздохи пробуждающейся земли. По дороге — разлившаяся лава солдатской колонны: щеголеватый, в поскрипывающей портупее лейтенант Марченко, солдат Семен Ванин — низкорослый крепыш с озорно поблескивающими глазами, высокий нескладный Аким Ерофеенко, его сосед — солдат с грустным выражением лица — Николай Володин, во главе артиллерийской батареи на конной тяге — старший лейтенант Гунько, степенный рассудительный Петр Тарасович Пинчук с трудом переставляет ноги в кирзовых сапогах по густой дорожной грязи, под уздцы тянет запряженную в повозку лошадь ездовой Кузьмич...

Течет густая солдатская лава, течет...

Прямо по пахоте колонну обгоняет юркий «виллис». В нем рядом с шофером сидит, набросив на плечи плащ-палатку, генерал Сизов.

* * *

И на фоне движущейся солдатской массы звучит голос диктора:

— Этот фильм повествует о суровых буднях Великой Отечественной войны, о тяжелом пути, по которому пришли воины русской державы к победе, о людях высокого подвига — советских солдатах. Различны судьбы этих людей, различны их биографии.

* * *

На экране — сидящий в «виллисе» генерал Сизов. Сурово сдвинуты брови к переносице, но глаза поблескивают молодо, живо.

Но вот очертания генерала Сизова расплываются, мы переносимся в прошлое...

..Лето 1917 года. Хлещет проливной дождь по окопам, что протянулись левым берегом Дуная, возле старинной крепости Измаил. Жмутся друг к другу усталые, продрогшие под ливнем солдаты. Высокий, стройный полковник в сопровождении адъютанта осматривает позиции. Проезжая через овраг, по которому несутся потоки желтой холодной воды, он замечает солдата. Тот стоит посреди оврага по грудь в воде и что-то ищет, шаря под водой руками.

— Кто таков? — обращается к нему полковник.

— Рядовой Сизов, телефонист восьмой роты. Ищу повреждение провода, ваше высокородие!

Полковник внимательно осматривает худощавого солдата, промокшего до нитки, восклицает:

— Каков молодец! Награду получишь. Георгия!

— Рад стараться!

...Небольшая саратовская деревушка. Подслеповатые избы с потемневшими соломенными крышами. В одном из домов на деревянной лавке сидит Иван Сизов, худой — одни глаза поблескивают, в гимнастерке без ремня, зашивает вещевой мешок. Мать хлопочет по хозяйству, неторопливо рассказывает:

— Как привезли тебя из-под самого этого Маила — мертвец мертвецом. Уж батюшку хотела звать на исповедь...

Смахивает слезу уголком платка:

— Да ничего, бог милостив, поставил тебя на ноги.

Оглядывается на сына. Тот отдирает с фуражки царскую кокарду, прилаживает красноармейскую звезду.

— Неужто опять? — всплескивает мать руками.

— Солдат я, — коротко отвечает Иван, и старуха понимает его.

...И вот ползет Иван Сизов в снегах под Нарвой, строчит из пулемета по цепям врагов, с обнаженной саблей гонит басмачей в песках Туркестана.

...Перед строем красноармейцев — Михаил Васильевич Фрунзе.

Плотный, подтянутый, с бобриком седеющих волос на большой круглой голове, с подстриженными густыми усами, он осматривает бойцов внимательными голубыми глазами. Потом говорит:

— Желающих остаться в кадрах Красной Армии прошу выйти!

Первым шагает из строя правофланговый красноармеец. Это — Иван Сизов.

— Товарищ Фрунзе! Пошлите на учебу. Хочу стать красным командиром.

— Образование? — спрашивает Михаил Васильевич.

— Два класса приходской.

— Маловато. Коммунист?

— Коммунист.

— Придется много учиться, товарищ Сизов, работать и учиться, учиться и работать.

...Тают воспоминания. «Виллис» медленно обгоняет воинскую колонну. Генерал Иван Сизов объезжает полки своей дивизии.

* * *

Кинообъектив вырывает из рядов лицо Акима Ерофеенко. Он задумчиво улыбается каким-то своим затаенным мыслям.

...Ранний рассвет поздней весны. Вишневые и яблоневые ветви в белом цветении. Еще дремлет небольшое село. Но над крышами некоторых изб уже завились кружевные дымки.

На крыльце сельской школы просыпается сторож. Пробует запоры — все на месте. Сторож сладко позевывает, крестит рот, подходит ко второму флигелю здания. На двери — замок.

— Опять Аким Тихонович дома не ночевал, — хитровато улыбаясь, говорит сторож. — Закрутила его девка.

Подумав, поправляется:

— А может, он девку. Кто молодость разберет?

А в это время за околицей Аким прощается с Наташей.

— Какие короткие ночи стали, Акимушка, — прижимаясь к Акиму, говорит Наташа.

— Нет, Наташа, ты не совсем права, — отвечает ей Аким. — Самые короткие ночи бывают двадцать второго июня. Этот день называется днем великого противостояния. Объясняется это, собственно, положением земли по отношению к солнцу...

Наташа ладошкой зажимает рот Акиму:

— Ой, Акимушка, опять научные выкладки?

Аким смущен.

— Ну ладно, не буду, не буду больше, Наташа.

Наташа снимает со своих плеч мужской пиджак, подает Акиму:

— Мне пора. Мама скоро корову станет доить, спохватится меня. Да и у тебя уроки. До свидания, Аким.

Она протягивает руку Акиму. Тот долго и нежно держит ее в своей широкой ладони.

— До свидания, Наташа... До свидания.

Наконец Наташа резко поворачивается, ловко перепрыгивает через плетень сада, ее платье мелькает среди яблоневого цвета. Аким взволнованно поправляет очки, долго смотрит на сады, в которых скрылась Наташа.

...Школьный класс. Окна открыты, и в комнату вливаются медвяные весенние запахи. За столом учителя — Аким Ерофеенко.

— А теперь, — говорит он, — вспомним стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «Беглец». Я вам прочитаю его:

В окно заглянул Николай Володин, увидел, что Аким ведет урок, присел на завалинку, прислушивается к голосу Ерофеенко.

Звенит звонок. Ученики толпой выбегают на улицу, выходит вслед за ними и Аким Ерофеенко. Здесь его ожидает Николай Володин.

— Здорово ты читал, Аким, — восхищенно говорит он. — Шел мимо на птицеферму, услышал тебя, остановился... Но зачем всему этому детишек учить? «С кровавой битвы невредимый лишь он один пришел домой»...

— Нет, Коля, — возражает Аким, — смелость, как и честность, — важнейшее человеческое качество...

— А ты опять, Аким, ночь не спал? С Наташей звезды считал? — спрашивает Володин.

Аким молчит. Володин продолжает:

— А мне Стешка прохода не дает. Женись, говорит, на мне, все хозяйство твое будет... Справное у них хозяйство.

— Ну и женись, — предлагает Аким.

— Да ты что, спятил? — пугается Володин. — С ее характером только за черта замуж выходить, да и того на второй неделе в гроб вгонит... А ты Наташу-то поцеловал?

Аким сначала отмалчивается, потом отрицательно качает головой:

— Нет... Ее, собственно, нельзя целовать.

— Как нельзя? — удивляется Володин. — Всех девок не только можно, а и нужно целовать.

— Может быть, всех это и касается, а Наташи нет, — упрямо возражает Аким.

Школьный звонок зовет его в класс.

...Шагает по грязной фронтовой дороге Аким Ерофеенко, счастливо улыбается своим воспоминаниям, искоса поглядывает на своего соседа солдата Николая Володина.

* * *

...Тянет за повод свою лошаденку ездовой Кузьмич. А диктор рассказывает о нелегкой судьбе этого немолодого солдата:

— Женился Иван Кузьмич, или попросту Кузьмич, в четырнадцатом году на деревенской красавице Глаше. Но не довелось ему пожить с молодой женой. Царь начал войну с Германией. Забрали молодца. Больше трех лет мыкал горе по окопам, кормил вшей то под Перемышлем, то под Варшавой, то в Восточной Пруссии. А потом четыре года участвовал в гражданской. Возмужал, окреп, заматерел. Всюду побывал — на юге и на севере. Лихим кавалеристом мчался по родной сибирской земле по пятам адмирала Колчака. Первым из своего эскадрона ворвался в родную деревню...

...И возникают картины минувшего. Вихрем проносится Иван по улице, сверкая саблей и пришпоривая обезумевшего коня, сбрасывающего по дороге ошметья кроваво-белой пены с оскаленного в дикой ярости рта. У своего крепкого, с резными наличниками, дома стальными мускулами натягивает поводья, поднимает на дыбы храпящего жеребца, гаркает весело:

— Глаша, принимай гостя!

Но тишина, недобрая тишина встретила Кузьмича. Встревоженный, соскочил он с коня, метнулся в сени. Комната с остановившимися часами-ходиками на бревенчатой стене и темным образом Николая-чудотворца в красном углу пахнула нежилью. Растерянно осматривается вдруг съежившийся, ставший меньше от свалившегося горя Кузьмич. Замечает на столе второпях оставленную фотографию. С нее смотрит красавец казак с лихо закрученными усами, с нагловатыми, немного навыкате глазами.

...А диктор продолжает повесть о жизни Кузьмича:

— Лихая весть ожидала Ивана: его белолицая Глаша ускакала с белогвардейским чубатым казаком. Взглянул Кузьмич на карточку, и сердце заныло: красив, подлец!.. Гнался за Колчаком до самого Иркутска, потом до Маньчжурии доскакал, — все думал догнать того казака, да поздно уж, видно, было...

На экране — заброшенная изба Кузьмича, окна крест-накрест забиты досками. Но вот скрипнула калитка, устало заводит во двор Иван своего коня. Хозяин вернулся.

Д и к т о р: А когда отгремели огненные годы, вернулся домой. И потянулись для Кузьмича дни, месяцы, полные одиночества и глубоко скрытой тоски. Не было радости без Глаши, ничто не веселило.

...Проходит Кузьмич тяжелой походкой по улице села, и молодица, что несет ведра на коромысле, задумчиво смотрит ему вслед...

Д и к т о р: Сколько красивых сибирячек предлагали ему любовь свою, сколько добрых и ласковых сердец раскрывалось перед ним — не пошел навстречу их любви суровый сибиряк. Замкнулся и навсегда остался бы один-одинешенек, если бы вокруг не бушевала, не вихрилась новая жизнь, за которую он так долго воевал. В работе стал искать утешение.

...В рубашке распояской, широким махом косит траву Кузьмич, налегая на плуг, идет бороздой, с бригадой плотников строит новую колхозную конюшню...

Д и к т о р: Сильно полюбились Кузьмичу деревенские ребятишки...

...Звенящей ватагой врываются в дом Кузьмича девчонки, мальчишки. Хозяин радостно встречает их, раздает конфеты. Пятилетняя девчушка, быстро засунув свою конфету за щеку, отнимает ириску у трехлетнего мальца. Тот заливается плачем. Вмешивается Кузьмич и наводит порядок.

Д и к т о р: Рассказывал про германскую да гражданскую, помогая вить кнуты, а выпроводив ребят...

...Ушли ребятишки из дома. Кузьмич запирает дверь на засов, сразу мрачнеет. Сгорбившись, подходит к образам, достает металлическую шкатулку, вынимает небольшую фотографию жены — единственную память о Глаше. Долго смотрит на пожелтевшее изображение и трудно, по-мужски плачет...

* * *

...А солдаты дивизии Сизова все идут по вязкой проселочной дороге. Идут молчаливые, сосредоточенные. Лишь Семен Ванин предается воспоминаниям:

— Ох, скажу я вам, и жизнь была до войны, не жизнь, а тещина масленица. Я на шарикоподшипниковом в Саратове до войны работал, зарабатывал прилично, хватало и горло промочить. А как после работы промочишь, гитару в руки...

Семен берет автомат, как гитару.

— Гитару в руки, по струнам — раз! И...

Опять киноаппарат уносит нас в лето предвоенного года. По аллее заводского парка с двумя приятелями идет Семен Ванин, в его руках гитара. Они напевают незатейливую песенку:

На аллее парка — портреты лучших людей шарикоподшипникового завода. Под одним из них подпись: «Токарь С. П. Ванин выполняет производственные задания на 120—150 процентов». Компания подходит к портрету. Семен Ванин жеманно раскланивается перед ним.

— Привет тебе, достопочтенный Семен Прокофьевич Ванин, красивейший юноша города Саратова, приветствую вас и в вашем лице все прогрессивное человечество... Но, но никогда Семен Ванин не потерпит неправды.

Резко зачеркивает карандашом на подписи цифры «120—150».

— Когда это Семен Ванин так выполнял нормы?

Надписывает цифру «200».

— Вот теперь так.

Компания поворачивается и под звуки гитары, напевая песню, уходит.

* * *

Д и к т о р: Так и жили, каждый со своими мыслями и думами, со своими горестями и радостями: кадровый командир Иван Сизов, сельский учитель Аким Ерофеенко, сибирский колхозник Иван Кузьмич, саратовский рубаха-парень Семен Ванин, тракторист Яков Уваров...

...Яков Уваров за рулем мощного трактора.

Д и к т о р: ...и председатель колхоза, «голова колгоспа», Петр Тарасович Пинчук...

...Среди необозримого массива пшеницы стоит в широкополой шляпе и украинской сорочке Петр Тарасович Пинчук. Он жмурится от яркого солнца, растирает пальцами зерна пшеницы, нюхает их, радостно, широко улыбается...

Д и к т о р: ...и житель глубинного аймака Бурят-Монголии Шимы Шахаев.

...Мчится по волнующейся ковыльной степи косяк одичавших лошадей. За ними — группа всадников. Вперед вырывается Шимы Шахаев. Он на руке разматывает аркан и вдруг резко его выбрасывает. Аркан обвивается вокруг шеи вожака, тот спотыкается и, храпя, валится на землю, подминая под себя неяркие степные травы.

* * *

Д и к т о р: Но двадцать второго июня 1941 года призывно и властно зазвучал сигнал тревоги.

...На фронтоне огромного здания надпись:

По широкой лестнице академии спускается группа командиров. Среди них Иван Сизов. На его гимнастерке петлицы с четырьмя шпалами — полковник.

— Получил дивизию, — говорит он своим товарищам. — Завтра вылетаю на фронт.

Крепкие рукопожатия. Сизов выходит из здания академии, садится в автомобиль, машина трогается.

* * *

У приземистого здания районного центра с вывеской «Райвоенкомат» гудят толпы призывников, звенит гармошка, дети прижимаются к колючим щекам отцов, крики, женские рыдания, веселые песни. В стороне — Аким с Наташей. Они долго, молча смотрят друг на друга, словно желая навсегда запомнить этот прощальный миг. И говорить, кажется, уже не о чем, обо всем переговорили. И, наверное, в сотый раз просит Наташа:

— Ты уж береги себя, Акимушка.

— Со мной, собственно, ничего не случится, Наташа... Вот только бы очки не разбить. Их очень трудно на войне достать, Наташа, очень трудно... А ты мне пиши, Наташа, чаще пиши.

— Каждый день, Акимушка, каждый день я тебе писать буду.

И опять молчание, опять смотрят друг на друга, не могут насмотреться.

И вдруг резкая, как выстрел, команда «Становись!».

Наташа бросается на шею Акима, прильнула к его губам долгим крепким поцелуем. Аким растерялся:

— Наташа, родная моя, Наташенька...

Но надо спешить на построение... И вот он в строю, по левую руку от него — Николай Володин.

— Ну как, Аким, поцеловал Наташу? — спрашивает Володин.

— Нет, Николай, не поцеловал... Она меня поцеловала.

* * *

Из родного села уходит на фронт Иван Кузьмич. Он оживился, вроде помолодел, но, видно, нервничает — не выпускает изо рта конец левого прокуренного уса. Кузьмич туже затягивает подпруги двух лошадей, хлопает по их упитанным крупам.

— Сам соколиков взрастил. Эх, коняги-миляги!..

Пожилая женщина сует в тачанку огромный сверток:

— Пироги тут, яйца... Ведь бабы-то нет, кто позаботится.

Забрался Кузьмич в тачанку, низко поклонился народу, взмахнул плеткой, тронул вожжи. Понесли кони по столбовой дороге. Взвилась пыль, улеглась, и нет тачанки...

* * *

Теплушка до отказа набита молодыми бойцами. В дверях вагона, свесив ноги, сидит в новом обмундировании, в ботинках с обмотками наголо остриженный Семен Ванин.

— Знаете, хлопцы, что теперь будет? — поясняет он провожающим его ребятам. — Получу я высокую награду за свои подвиги. Героя, может, мне и не дадут, а орден обязательно. И как узнают об этом, писем мне пришлют уйму! Точно депутату Верховного Совета! Вот увидите. У меня родни — вся Саратовская область. А наградами, как известно, я ее не очень-то баловал... Так что придется мне секретаря заводить, чтобы он ответы писал: «Так, мол, и так, Матрена Ивановна, гордимся вашим сыном или там племянником, поздравляем, мол, вас с таким геройским орлом». Ну и так далее, все как нужно. Узнают о награде, и тогда...

Гулко лязгают буфера вагонов. Воинский эшелон трогается и набирает скорость.

* * *

Д и к т о р: Надела война военные гимнастерки на Якова Уварова, на Петра Тарасовича Пинчука, на Шимы Шахаева, на десятки тысяч других советских людей.

Кинообъектив вырывает из колонны бойцов лица Уварова, Пинчука, Шахаева, скользит по уставшим фигурам сотен других бойцов дивизии Сизова.

Д и к т о р: И незагаданная солдатская судьба свела их всех под Белгородом, в грозное лето 1943 года.

На экране титр: «С О Л Д А Т Ы  И Д У Т...»

Дорожный знак — стрела указывает: «Белгород — 23 км.»

...Идут солдаты по прифронтовой дороге — саперы, разведчики, стрелки. Позади всех, немного поотстав, шагает маленький бронебойщик. Тяжелое длинное ружье лежит на его плече. По щекам бойца катятся грязные ручейки пота, под обожженной солнцем кожей перекатываются желваки. Туго приходится маленькому бронебойщику, огромная тяжесть давит на ноющее плечо. Глаза бронебойщика бездумно смотрят на широкую мокрую спину шагающего впереди сапера, обвешанного с боков шанцевым инструментом. Сапер идет ровно, уверенно. Вот он обернулся, молча подошел к бронебойщику и так же молча вскинул на свое плечо ствол длинного ружья.

— Зачем? Я один... сам как-нибудь донесу, — запротестовал было маленький солдат.

Сапер не ответил. Потом остановился передохнуть, глухо сказал:

— Как-нибудь? Чудак, чего кричал?.. Солдат обязан помогать своему товарищу. Понял?

И вдруг из хлопчатого облака вывалилась тройка «юнкерсов». Самолеты с нарастающим воем один за другим пошли вниз, нацеливаясь на колонну.

Сапер отбежал в сторону и упал в неглубокую яму. Сюда же прыгнул и бронебойщик. Низким, раскатистым громом прогрохотало несколько взрывов. Отдышавшись, сапер поднял голову и осмотрелся. Дым рассеялся, самолеты, взмывая вверх, не спеша заходили на второй круг.

— А ты... чего лежишь?! — вдруг закричал он на маленького бронебойщика, только сейчас узнав его. — Почему не стреляешь?

— Куда там?.. Разве их достанешь? — Бронебойщик не договорил, опаленный злобным взглядом сапера.

— Кто же, по-твоему, стрелять в них должен?.. А? — хрипел сапер. И, схватив с земли бронебойку, он положил ее ствол на плечо солдата, стал целиться. — Встань хорошенько, ну!

Боец для устойчивости расставил ноги и уперся руками в бедра. Сапер, присев на корточки, целился. Он выстрелил в первый самолет, но промахнулся. Бронебойщик чуть не упал, но все же поправил своего случайного напарника:

— Упреждение бери, слышишь!

...Самолет мчится вниз, словно хищник на свою жертву. Темными каплями отделяются от него бомбы и косым свистящим дождем летят к земле. Самолет почти достиг земли и стал задирать нос кверху. Палец солдата плавно нажал на спуск и... опять промах! Сапер, весь дрожа от ярости, бессильно опустился на дно ямы. В небе медленно уходил бомбардировщик.

Сапер помутневшим взглядом уставился на маленького солдата.

— Ну? — глухо выдавил он.

— Что «ну»?.. Говорил — бесполезно из бронебойки-то по нему!

— Стрелять в них надо из всего, что стреляет. Понял? — все еще перекипая, заметил сапер, карабкаясь из ямы.

* * *

У дороги уже царило оживление.

— Эй, товарищи! Подымайсь! Подкрепление пришло, — прозвучал чей-то веселый голос.

Причиной оживления была неожиданно появившаяся кухня. Бойцы толпились возле дышащего вкусным горячим паром котла и получали свои порции. Маленький боец подставил свой котелок под поварской черпак.

— На двоих, да погуще. Вон для того товарища, — указал он на молчаливого и сурового своего спутника. — Это он стрелял по самолету.

Повар ответил молчанием, но наполнил котелок наваристым супом.

— Спасибо, дорогой, — поблагодарил бронебойщик повара и уселся рядом со своим другом у дороги, свесив ноги в кювет.

— Хочу к вам в саперы. Возьмете? — неожиданно спросил бронебойщик и ожидающе посмотрел в хмурое лицо молчаливого сапера.

Сапер не спеша прожевал мясо, смахнул с губ крошки и отрицательно покачал головой:

— Нет.

— Почему? — удивился маленький боец.

— Ну какой из тебя сапер? Если ты в свое ружье плохо веришь, то саперная лопатка вовсе тебе придется не по нраву... А почему ты один?

— Взвод наш погиб в последнем бою, — горько сообщил боец.

— Ну хорошо, я поговорю с командиром... Зовут-то тебя как?

— Алеша. Алеша Мальцев.

— Ну, а я — Уваров. Будем, значит, знакомы.

Обрадованный Мальцев быстро достал из дерматиновой полевой сумки газету, предложил:

 — Прочтем!

— Что это у тебя? — спросил Уваров.

— «Дивизионка»... Чтецом я в своей роте был.

На первой полосе газеты под рубрикой «Герои нашей части» — портрет лейтенанта Марченко. Из-под пилотки выбивается лихой чуб, рот открыт в ослепительной улыбке.

— «Далеко за пределами нашей части, — читает Мальцев, — известно имя отважного разведчика лейтенанта Александра Марченко. В боях на Волге он захватил десять «языков». Неожиданным и смелым налетом на позиции противника взвод, возглавляемый Марченко...»

* * *

...Портрет постепенно оживает. Это Марченко стоит в генеральском блиндаже. Здесь кроме лейтенанта начальник политотдела полковник Демин, командир полка подполковник Баталин, сержант Шахаев. Генерал-майор Сизов, высокий, сухощавый, уже пожилой человек с быстрыми вдумчивыми глазами, говорит:

— Немецкое командование подтягивает на наш участок все новые и новые силы. Это неспроста... Нужно перебросить на тот берег Донца разведчиков. Эта операция для нас очень важна. Подполковник Баталин, Марченко с группой пойдет при поддержке вашего полка, отвлеките внимание противника огнем. Усильте разведгруппу саперами. Обратите особое внимание на организацию боя. Операция начнется в ноль часов двадцать минут.

Сделав паузу, генерал еще раз подчеркнул:

— Задание надо выполнить. Понимаете? Марченко, Забаров идет в рейд?

— Забаров ранен, товарищ генерал.

Комдив, будто обожженный, быстро отошел от стола, метнул взгляд в сторону молодого офицера, но ничего не оказал. Некоторое время в блиндаже было тихо.

— Тяжело ранен? — наконец глухо спросил он.

— В плечо, задета кость, товарищ генерал.

— Когда?

— Ночью на Донце. Вместе с саперами переправлялся.

— Так, — задумчиво сказал комдив.

— Зато есть Марченко, — прозвучал вдруг резкий голос лейтенанта.

Генерал быстро вскинул настороженные глаза на Марченко.

— Не говори гоп, пока не перескочишь — умная пословица.

— Разведчики к выходу в операцию готовы, — словно не замечая тона комдива, доложил Марченко.

* * *

— Разведгруппа к выходу на операцию готова, — докладывает сержант Шахаев лейтенанту Марченко. В мелколесье, на опушке леса, выстроились разведчики. Марченко быстрым взглядом скользит по фигурам Пинчука, Ерофеенко, Ванина, Володина...

— Задача ясна? А теперь — отдыхать. К нам вольются для подкрепления саперы, да и стрелков обещали подбросить.

К группе подходят Уваров и Алеша Мальцев, докладывают:

— Рядовой Уваров прибыл в ваше распоряжение!

— Товарищ лейтенант, рядовой Мальцев прибыл в ваше распоряжение!

Марченко испытующе оглядывает их.

— Я сапер, товарищ лейтенант, — поясняет Уваров.

Марченко переводит пристальный взгляд на Мальцева. Тот засмущался под этим взглядом, бухнул:

— А я рядовой...

— Вижу, что не генерал, — нетерпеливо прервал его Марченко. — Специальность?

— Он из новеньких, товарищ лейтенант, — вступился за Мальцева Уваров. — Но человек надежный, комсомолец...

— Детский сад здесь разводят, — недовольно начал Марченко, но остановился под осуждающим взглядом Шахаева. — Ерофеенко, возьмите Уварова, Ванин — этого... рядового, объясните им, что главное у разведчика, — резко закончил он.

* * *

В неглубоком окопе боевого охранения — два солдата. Уваров старательно записывает данные наблюдения в свой потрепанный блокнот.

— Так, — говорит он, — два пулемета. Один станковый. Проволочные заграждения в три кола. Но ничего, пройдем как-нибудь.

— Не два пулемета, а три, — неожиданно поправляет его Аким Ерофеенко. — Видишь слева...

Яков Уваров с удивлением посмотрел на этого странного бойца, погруженного в какие-то свои думы и вместе с тем успевающего заметить то, чего он не смог обнаружить.

* * *

А на небольшой полянке Семен Ванин дает наставления Алеше Мальцеву:

— Что главное у разведчика? Главное у разведчика — джиу-джитсу. Нюхал, что это такое?

— Нет, — растерянно отвечает Алеша, подавленный начальственным тоном Ванина.

— Эх, молодо-зелено. Джиу-джитсу — это японские приемы борьбы. Махнешь рукой — и с копыт долой, — поясняет Ванин. — Вот смотри. Тебе нужно снять «языка». Незаметно подбираешься к нему...

Ванин кошачьей походкой подкрадывается к Мальцеву и резким движением валит его на землю.

— Вот что такое джиу-джитсу, — довольный произведенным эффектом, улыбаясь, говорит он. — Это я тебя понарошку. А сейчас давай поправдышному.

Снова крадется к Алеше, но вдруг сам летит на землю, получив два мощных удара. Он поднимается рассвирепевший, тяжело дыша:

— Чертова душа, у тебя вместо головы ночной горшок приделан. Ты же не по правилам. Нет таких приемов в джиу-джитсу!

— Это я когда мальчишкой был, так немного боксом занимался, — оправдывается Мальцев.

— Мальчишкой... Мальчишкой, — ворчит уже начинающий отходить Ванин. — Не больно вырос, и сейчас еще под носом мокро... Ну да и удары не по правилам — тоже годятся для немцев, — наконец приходит он к выводу.

* * *

По редколесью идет Володин. Замечает повисший на кусте небольшой листок бумаги. Он достает его, разглаживает, шепчет:

— Немецкая листовка...

Осторожно читает:

— «Советские солдаты! Фюрер дает последний решительный бой. Крупные лучшие силы великой Германии разобьют войска Красной Армии. Не допускайте, чтобы лилась ваша кровь, сдавайтесь. Великая Германия позаботится о вас. Советские солдаты, если вы хотите жить, если хотите обнять своих близких, а не лежать в сырой матушке-земле — сдавайтесь!»

Володин задумывается.

* * *

По узкому ходу траншеи, связывающей передний край обороны с боевым охранением, проползает Володин.

— Аким, Уварову приказано к лейтенанту явиться, а нам с тобой продолжать наблюдение.

— Ну что, друг сапер, усвоил, что к чему? Сумеешь доложить, что видел? — весело спрашивает Ерофеенко Уварова.

— Что же я, по-твоему, совсем глупый? — обиделся Уваров, втискиваясь в узкую траншею.

Аким Ерофеенко и Николай Володин напряженно вглядываются в примолкшую и от этого еще более зловещую немецкую оборону.

— Закурить бы, — наконец жалобно говорит Володин. — У меня так душа устроена, как только курить нельзя, то еще больше затянуться хочется.

— Ну-ну, подыми, — с иронией говорит Аким. — Немцы тебе дадут прикурить.

— Дадут! — сокрушенно соглашается Володин.

Непродолжительное молчание прерывает Аким:

— До нашего села недалеко — с полсотни километров. Может, подвезет счастье: через него пройдет наша дорога. Эх, хоть бы краешком глаза взглянуть. Что с нашими? Что с Наташей? Где она? Жива ли?

— Бабы — они живучие, — не в тон попытался сострить Володин. — А вот мы — будем ли мы живы, пока до родного села-то дойдем, не только что до Берлина, как в газетах пишут?

— О чем это ты? — недоуменно спрашивает Аким.

Володин передает ему немецкую листовку. Тот бегло пробегает ее глазами, неторопливо складывает и разрывает.

— Вот черти, — улыбаясь, говорит он, — и слова-то какие в листовку сунули: «...в сырой матушке-земле». Небось такие листовки сочиняет какой-нибудь заморенный русский граф или князь, которого в восемнадцатом году выперли. Ну и вспоминает свой бывший родной язык по славянским былинам: «Ой, ты гой еси, мать-сыра земля...»

— Смеешься? — учащенно задышал Володин. — Ты не в слова смотри — это тебе не художественная литература, ты существо пойми, существо дела. У немцев техника новая появилась, может, такая, что на сто верст вокруг сжигает. И сам ведь чувствуешь, — здесь он ее накапливает... А ты говоришь — живой к Наташе вернешься.

— Вернусь, Коля, обязательно вернусь, — убежденно говорит Аким.

* * *

Яков Уваров толкнул дверь блиндажа, где разместились разведчики. Присмотревшись, он увидел пожилого бойца с добродушно-умным лицом. Потеребив обвислые усы, разведчик стал пробираться к двери, навстречу Уварову.

— Що ж, будэм знакомы. Пинчук! — и повернулся к друзьям, лежащим на земляных нарах. — Какого же биса вы лежите? Пойдите до хлопця! Це ж наш новый разведчик-подрывник.

С нар сполз низкий коренастый младший командир.

— Сержант Шахаев. Парторг роты, — и почему-то застенчиво улыбнулся. Потом добавил: — Вот и хорошо, что прибыли.

Третий разведчик — белобрысый, с озорными навыкате светлыми глазами, в трофейной плащ-палатке, пятнистой, как шкура африканской саламандры, — быстро сунул свою шершавую ладонь в руку Уварова. Затем бросил на него оценивающий взгляд, словно покупатель, толкнул упругим кулаком в грудь, торжествующе заключив «Наш!», оскалил крепкие зубы и, театрально изогнувшись, доложил:

— Семен Ванин! Лихой разведчик, мастер ночного поиска. Десять раз ходил за «языком» — и все безрезультатно. В одиннадцатый — чуть было свой не оставил.

— Невелика бы была потеря, — откликнулся кто-то из темноты угла.

* * *

— Ты бы, Уваров, рассказал о себе, как жил, кем был? — попросил Шахаев.

— До войны в деревне жил, а во время войны вот на фронте.

— Исчерпывающая автобиография, — захохотал Семен Ванин. — Так не пойдет!

В руках Ванина появилась фляга в сером чехле. Он встряхнул ее, прислушался.

— Есть! Сейчас ты у меня заговоришь! — быстро открыл флягу, налил в кружку водки и поднес Уварову. Тот покачал головой и глухо выдавил:

— Не пью.

Сокрушенно свистнув, Ванин недружелюбно посмотрел на новичка и сердито заметил:

— Ну, сельтерской у нас для тебя нет.

* * *

Темная ночь опустилась над землей. Бледная луна запуталась в сети тяжелых грязных облаков. Разведчики залегли на берегу Донца. Покачиваются на небольшой зыби три пустые рыбачьи лодки. Над головами разведчиков скрещиваются и рвут темную ткань неба пунктиры трассирующих пуль. Ни на минуту не угасают трепетные зарницы.

— Вот сейчас в самый бы раз идти. Темень-то какая! — проговорил Ванин.

— Время еще не подошло. Баталин ждет условленного часа, — сказал Марченко.

— Может, послать к нему и попросить, чтобы начинал сейчас огневой налет? — предложил Шахаев.

— Зачем же это? Он знает свое время, — возразил лейтенант. — Генерал точно час установил.

Марченко то зорко вглядывается в темноту ночи, то переводит взгляд на светящийся циферблат часов.

— Товарищ лейтенант, — глухо заговорил Володин. — Парторг дело говорит. При луне пропадем мы все.

— Володин, быстро до Баталина, передай, чтобы шум начинал. И немедленно возвращайся. Одна нога — здесь, другая — там...

— Есть! — сверкнул Володин глазами и скрылся в темноте.

* * *

На командном пункте Баталина. Командир полка нервно посматривает то на часы, то на темное, в свинцовой туче небо. Капитан Крупицын, помощник начальника политотдела по комсомолу, убеждает его:

— Товарищ подполковник, открыть огонь нужно сейчас, немедленно, пока нет луны. Разведчики поймут, как только услышат нашу стрельбу. Если задержитесь, операция может провалиться.

— Товарищ капитан, — сухо говорит Баталин. — В комсомольских делах вы, может, и мастер, а в военном деле, извините меня, профан. Помните — в бою самое главное точность. Начальство знает, что делает. Я начну бой ровно в ноль часов двадцать минут, секунда в секунду, — подчеркнуто закончил он.

* * *

На берегу Донца — разведчики с надеждой прислушиваются к каждому выстрелу со стороны полка Баталина. Тоскливо поглядывают на тучу, которая медленно, но упрямо движется по небу. Уже недалеко и край ее, а там, смотришь, луна зальет землю мертвенно-бледным светом.

— Долго Володин добирается до Баталина, — вздыхает Шахаев.

— Кого послали? Тюрю, — ругается Ванин. — Он собственной тени боится.

— А может быть, он ранен? — высказывает предположение Аким.

И сразу же все замолкают.

* * *

Подполковник Баталин напряженно следит за стрелой часов. И, когда она показывает назначенное время, коротко бросает:

 — Ракету!

Взвилась в небо красная ракета, на миг застыла в вышине и кровавыми каплями упала вниз. Тяжело ударили орудия, задрожали пулеметы в руках солдат...

* * *

— Началось! — Все разведчики подтянулись, застыли их лица, словно из мрамора вырезанные.

Аким отыскал глазами широченную фигуру Пинчука. Тот тыкал вверх кулаком, что-то говорил Шахаеву. Аким тоже посмотрел вверх и — вздрогнул: из-за уплывающей тучи кособоко вывалился серп луны. Донец засеребрился.

— Все! — с горечью сказал Марченко. — При такой иллюминации нам не перейти... А где Володин? — спохватился он.

* * *

Ровно меряя шагами блиндаж, генерал Сизов говорит, словно размышляя:

— Мы окажемся близорукими начальниками, если допустим, что Баталин непогрешим и учиться ему уже нечему.

— Совершенно верно, Иван Семенович, — откликнулся полковник Демин. — Я думаю, что мы с вами в известной степени проявили эту близорукость.

Сизов нахмурился. Демин, однако, повторил еще увереннее:

— Да. Уже допустили близорукость. Мы вели свою работу главным образом с новичками, с людьми менее опытными. Это, разумеется, очень хорошо. Но плохо то, что мы совершенно забыли о наших старичках, людях прославленных. Взять хотя бы Баталина. Офицер он, безусловно, одаренный, смелый, решительный. Но... мой помощник по комсомолу капитан Крупицын пытался убедить его раньше начать бой, только политработник он молодой — не сумел.

— Инициатива офицеров и солдат в бою нам необходима, как жизнь, — задумчиво проговорил Сизов.

— Об этом бы надо статью в газету, — подсказал Демин.

— Да, вы правы, Федор Николаевич, — согласился генерал. — К вечеру статья будет. Я сам напишу.

* * *

Вошел адъютант, доложил:

— К вам подполковник Баталин, товарищ генерал.

— Пусть войдет.

Тяжело дыша, в блиндаж поспешно вошел Баталин. Комдив поздоровался с ним и, прищурившись, сказал:

— А здорово вы ночью ударили по немцам, а? Наверное, так и продолжали бы молотить, если бы я не приказал прекратить огонь?

— Артиллерийская подготовка должна была длиться двадцать минут, а я ее вел всего лишь пять, — ответил Баталин.

— А почему вы ее не начали раньше?

— Согласно приказу, товарищ генерал. Не виноват же я, что появилась эта проклятая луна и помешала разведчикам проникнуть через передний край противника.

— «Согласно приказу», — с оттенком раздражения повторил комдив, внимательно посмотрев на Баталина, затем взял со стола красную книжку и привычным движением раскрыл заложенную страницу. «Боевой устав пехоты», — успел прочитать Баталин.

— Вот посмотрите сюда, — тихо предложил Сизов.

Роняя с широкого лба капли пота, Баталин стал читать. Подчеркнутая комдивом статья Устава говорила об инициативе командира в бою.

— Возьмите... На память от меня, — комдив указал на Устав. — И почаще заглядывайте в эту книжку. Полезно! А теперь идите.

Подполковник повернулся и, медленно переставляя толстые ноги, тяжело вышел из генеральского блиндажа. На улице было прохладно, но Баталин расстегнул ворот гимнастерки. Подошел к коню, привязанному у дерева, с трудом перекинул в седло большое грузное тело. С озлоблением пришпорил. Конь присел, дико всхрапнул и, выбрасывая себе под брюхо песок, помчался тряской рысью.

* * *

Около землянки разведчиков развалились, греясь на солнышке, Аким Ерофеенко и Семен Ванин.

— Володина так и не нашли, — с дрожью в голосе говорит Аким. — Видно, под снаряд попал, ничего не осталось. А дружки мы с ним были с детства...

Семен приподнялся, хотел посочувствовать Акиму, но так хороша была природа: сияющее солнце, девственная зелень кустарника, — что не хотелось говорить о смерти.

— Тебе, Аким, профессия разведчика противопоказана, — вдруг начал он убеждать Ерофеенко. — Ну какой из тебя разведчик? Высок, как колодезный журавль, тебя за версту видно. Демаскируешь оборону. Траншею трехметровую нужно. Противопоказано для разведчика? Противопоказано. Ты, наконец, в очках. По их блеску тебя сразу немцы обнаружат — для них готовенький «язычок». И вот сейчас собираемся ведь... — но Ванин почему-то осекся и не стал говорить о предстоящем. — Нет, не выйдет из тебя хорошего разведчика.

— Видишь ли, Семен, — спокойно возразил Аким, — кому что дано природой, тот тем и располагает. Тебя, например, язык и глаза выручают, ну а меня...

— Голова, скажешь?

— Допустим. А потом, что ты ко мне привязался, нашел время для болтовни. И что, собственно, тебе от меня нужно?

— Вот опять «собственно»! Когда ты оставишь это глупое словцо? Ты бы лучше послушал, что умные люди говорят.

— Это не себя ли ты умным считаешь?

Но Ванин пропустил вопрос мимо ушей.

— Я бы вот что посоветовал тебе, Аким. Подавайся-ка ты в наградной отдел. Самое подходящее для тебя место — писарем там работать.

— Почему, собственно, в наградном? — удивился Аким.

— А потому, ученая твоя голова, что наградные листы будешь на меня заполнять. Писарь из тебя выйдет в самый раз. И почерк у тебя недурной, и в грамматике ты силен.

Аким улыбнулся. В сущности, ему нравилась Сенькина болтовня. Семен потянулся, в сладкой истоме развалился на траве.

— Загораем в буквальном и переносном смысле, — констатировал он.

* * *

Ночь. На наблюдательном пункте командира дивизии группа офицеров и генерал Сизов, сухой, весь как-то по-особенному подобранный, похожий на солдата, готовящегося к атаке, он неподвижно стоит у амбразуры блиндажа.

— Задача ясна? — спрашивает он по рации. — Так, хорошо...

* * *

В траншее — подполковник Баталин.

— Уяснили задачу, товарищи офицеры? — задает он вопрос окружившим его командирам.

* * *

Залегли солдаты в прибрежных зарослях Донца. Капитан Крупицын, закутавшись в широкую плащ-палатку, лежит с группой солдат.

— Задачу все поняли? — испытующе смотрит он на них.

— Так точно, товарищ капитан, — отвечает один из солдат.

— Мы должны без единого выстрела переправиться через Донец, а потом ударить по немцам, захватить высоту 117,5, отвлечь внимание противника от переправляющихся через реку разведчиков, — еще раз напоминает Крупицын.

* * *

На артиллерийской батарее старшего лейтенанта Гунько.

— Наша задача, — объясняет он командирам орудий, — сразу же накрыть огневые точки противника, поддержать наступающих стрелков.

* * *

Сержант Шахаев с группой разведчиков около рыбачьих лодок на Донце. Алеша Мальцев старается быть поближе к сержанту, боязливо вздрагивает от шальной пулеметной очереди, от резких ударов снарядов и мин.

— Что, страшно? — шепчет Шахаев.

— Не, — также шепотом отвечает Мальцев. — Непривычно, без командира особенно...

— Лейтенант Марченко заболел, — сухо заканчивает разговор Шахаев.

— Ты що, ничего не разумиешь, Мальцев, — говорит Пинчук. — Шахаев — добрый командир, голова у него свитла. С ним не пропадешь. С ним, як и с Забаровым, мы ни разу не возвращались без «языка».

— А с Марченко? — спросил Уваров, — с лейтенантом тоже без «языка» не возвращались?

— Пид Сталинградом — да. А зараз було дило. — Пинчук немного смутился. — Но Марченко тож добрый командир. Храбрийший и вообще...

Тут Пинчук запнулся и умолк.

* * *

Под покровом темноты переправляется через Донец стрелковый батальон. Немцы не замечают скользящих по воде лодок. Солдаты быстро выпрыгивают на прибрежный песок и залегают.

* * *

Связист подает телефонную трубку генералу Сизову:

— Подполковник Баталин, товарищ генерал!

— Все «огурчики» отправлены на «базар», товарищ первый, — докладывает Баталин.

— Хорошо, — довольно улыбается генерал. — Полковник Павлов, открывайте огонь.

— Слушаюсь! — отвечает приземистый плотный офицер — начальник артиллерии.

* * *

— Огонь! — командует старший лейтенант Гунько, и орудия изрыгают языки пламени.

Заухали взрывы, застрекотали пулеметы. Ночь встрепенулась зарницами ракет и разрывами снарядов.

* * *

Вскочили на ноги солдаты переправившегося батальона, и клич «ура-а-а‑а!» слился в непрерывный крик.

* * *

— Время, — произносит сержант Шахаев, и разведчики бесшумно занимают места в лодках. И вот они уже плывут по реке, напряженно вглядываясь вперед, прислушиваясь к грохоту отдаленного боя.

...Ползут разведчики в проходе между проволочными заграждениями. Впереди — Шахаев. Около него Алеша Мальцев. Сзади — Пинчук, Аким, Сенька, Уваров.

Рядом глухо хлопнула мина, видимо, натяжного действия. Воздух мгновенно раскололся яростной стрельбой.

— Ложись! — взмахнул рукой Шахаев.

Ткнулся головой в плечо Шахаева Алеша Мальцев, сержант ласково обнял его изредка вздрагивающее тело.

Но все замолкло. И разведчики опять двинулись вперед.

* * *

На наблюдательном пункте генерала Сизова.

С наблюдательного пункта генерала неопытному человеку трудно понять, что же творится на высоте. То ее на миг выхватывают из темного зева ночи разрывы снарядов, то вновь она пропадает в сплошной звенящей мгле. Сквозь пулеметный и автоматный треск, сквозь сердитый рев орудий и минометов изредка прорывается слабая волна красноармейского «ура»...

— Гунько! Гунько! Перенеси огонь по левому скату! — кричит в трубку полковник Павлов.

— Вас просит подполковник Баталин, товарищ генерал, — доложил радист.

Сизов поднял трубку. Баталин докладывает:

— Разрешите прекратить атаки. Несу большие потери. Комбат и его заместитель ранены...

Генерал с ненавистью посмотрел на трубку рации, будто она была виной всему случившемуся, передал ее полковнику Демину. Тот выслушал, что ему докладывали, посмотрел на генерала.

— Необходимо до конца, понимаете, до конца разведать организацию огня противника у высоты 117,5, — строго объяснил генерал начальнику политотдела.

— Обязательно, — в знак согласия кивнул Демин.

Комдив сурово сказал в трубку:

— Атаки продолжать! Высота должна быть взята! Сейчас дадим еще огня.

* * *

И снова зло ударили пушки. Над высотой, разгребая темноту, заплясали огненно-красные языки разрывов.

— Батальо-о-о-он! Слушай мою команду! Вперед! Ура-а‑а!

Всколыхнулись поредевшие ряды стрелков, устремясь на штурм высоты.

* * *

Разведчики, тяжело дыша, ползут по-пластунски... Шахаев наконец почувствовал, что неприятельские окопы где-то позади. Махнул рукой разведчикам, вскочил. До глубокой, заросшей тальником балки бежали, как по раскаленным углям.

— Проскользнули, — выдохнул Ванин. Вдруг его физиономия сделалась пресерьезной. Он посмотрел в глаза Акима и сказал испуганным голосом:

 — Аким!

— Ну что тебе, Семен?

— Очки!

 — Что очки? — встревоженно спросил Аким, хватаясь за переносицу.

— На носу, — спокойно объявил Ванин.

— Нашел время паясничать, — укоризненно заметил Ерофеенко.

— Не задерживаться, не задерживаться, — торопит Шахаев, ускоряя шаги. Разведчики — за ним, цепочкой через кустарник...

* * *

На наблюдательном пункте генерала — общее напряжение.

— Товарищ генерал, Баталин на связи!

Комдив мгновенно взял трубку. И все увидели, как ярко и задорно блеснули его глаза. Выслушивая Баталина, он свободной рукой тщательно вытирал пот с высокого лысеющего лба.

— Кто командовал батальоном? — спросил Сизов.

— Капитан Крупицын.

Полковник Демин улыбнулся, хитро прижмурясь. Сизов молча пожал ему руку и быстро отошел. Подошел к сырой, холодной стенке блиндажа и прислонился к ней горячим, потным лицом.

— Передайте, чтобы отходили! — распорядился он и, взглянув на окружающих его офицеров штаба, коротко бросил: — К переправе!

И сам первый направился к выходу.

* * *

Рассвет застал разведчиков далеко за линией фронта.

— Отдыхать! — приказал Шахаев.

Разведчики сразу же упали на траву, растирая ноющие ноги.

— А ну-ка подойдите сюда, — позвал Шахаев солдат, а сам лег на живот, разложил на росистой траве карту, вынул компас. — Слушайте задачу. Наша цель — связаться с партизанами. Пароль партизан: «Бревна ловлю... Двор у меня сожгли». Отзыв: «Кто же сжег?» Установить силы противника, расположенные вот в этих населенных пунктах...

Сухой былинкой он очерчивал названия сел и деревень.

— И последнее, самое главное: взорвать мост через реку. Ясно? Все поняли?

— Все, — ответили хором солдаты.

— Посмотрите, товарищ сержант, — вдруг позвал Уваров Шахаева.

Они оба наклонились, рассматривая что-то на просеке.

— Танк прошел. Совсем недавно.

На земле глубоко отпечатались лапы гусеничных траков.

— Да. Но какой танк, товарищ сержант? Видите — ширина гусениц какая! Около метра. Таких я еще ни разу не видел.

Шахаев поднял глаза на Уварова:

— Значит, новые появились?

Сержант, растопырив пальцы, смерил ширину гусениц, записал в блокнот. Затем срисовал отпечаток траков.

Подошел Сенька:

— Над чем это вы колдуете?

Ему показали необычный след.

— Эх, чертяка, — и Семен тихонько свистнул.

* * *

В небольшой хатенке дед Силантий сидит за столом, что-то записывает на клочке бумаги. Подошел к окну, посмотрел на улицу. Взгляд остановился на здании бывшего сельсовета, где сейчас бессильно повис флаг со свастикой. Улицы пустынны. Дед Силантий сердито задернул занавеску. Опять уселся за стол, метнул взгляд в сторону бабки:

— Шла бы спать, старая.

— Ох, мать-святая богородица, в полдни-то спать грех.

— Ну ладно, ладно. Принеси тогда счеты... Садись, мать, будешь у меня за счетовода. Откладывай: сеялок Ростсельмаша у Яблоневого оврага, под старой копной — одна, отложила?

— Да никак не откладывается.

Косточки действительно не хотели двигаться по кривой проржавленной проволоке.

— Дайкось я их поправлю... Ну вот, теперь дело пойдет. Считай, мать. Так, значит, сеялок, — весело повторил старик, — у Яблоневого оврага — одна. У Лисьих гор — еще три. Отложила? Ну, сколько получается? Четыре? Славно! Теперь плуги. В Волчьем яру — сразу десять. Два тракторных и восемь конных... Отложила?

— Пошто тебе все это понадобилось? — поинтересовалась бабка.

— «Пошто»? — передразнил старик. — Красная Армия по всем видам вернется скоро. Перед Советской властью отчитаться надо будет.

— Скоро? — всплеснула руками старуха, и вдруг из глаз ее потекли крупные редкие слезы.

— Нельзя с вами, старухами, суръезные дела делать. — нахмурился дед Силантий. Но сам смахнул набежавшую слезу, оделся, вышел из дому.

* * *

Разведчики вышли к небольшой, но бурной речке. Сквозь разрывы облаков выглянула луна и тут же снова спряталась за тучи.

— Слушай, Сень, — осторожно тронул Аким за плечо Ванина, — село мое родное тут неподалеку. Как ты думаешь, отпустит сержант, если я попрошусь? А может быть, и просить не стоит?

Ванин серьезно задумался.

— Я сам попытаюсь это сделать, — наконец сказал он. — За себя просить — самое тяжелое дело, по себе знаю...

— На ту сторону надо перебраться, а лодки нет, что будем делать? — обратился Шахаев к солдатам.

Пинчук молча подошел к подмытому водой, стоящему на сильном течении дереву и, упершись в землю, нажал на него. Дерево с треском упало на противоположный берег, образовав своеобразный мост.

— Ну, господи, спаси раба божия Ванина Семиона, — шутливо перекрестился Семен. — Придется мне первому судьбу испытать. Только в случае чего родственникам сообщите, — сказал он, натянуто улыбаясь.

Ванин с опаской поглядел на черную кипящую пучину и осторожно ступил на дерево. От тяжести Сенькиного тела дерево опускалось все ниже и ниже, и, когда Ванин достиг середины, оно качнулось, выскользнуло из-под разведчика. Семен исчез под водой. Его малахай поплыл вслед за обломанными ветками.

Однако через несколько секунд появилась Сенькина голова. Отчаянно рассекая воду мелкими саженками, солдат поплыл к противоположному берегу и вскоре выбрался на сушу.

* * *

Увлеченные этим происшествием, разведчики не заметили, как из кустов вышел дед Силантий. Первым старика увидел Пинчук.

— Здравствуй, диду, — приветствовал он старика.

— Доброго здоровьичка!

— Откуда, дедушка? — спросил Шахаев.

— Из Илимовки, откуда же мне быть? Бревна ловлю... двор у меня сожгли.

— Кто же сжег, дедуся?

Дед посмотрел на сержанта и, растерянно теребя бороду, ничего не ответил.

— А вы кто будете? — спросил он.

— Рабочие мы, дедушка, домой собираемся в Харьков. Из Белгорода. Немцы нас отпустили. Говорят, красные наступать собираются.

Дед Силантий вдруг поднял кверху большой нос, потянул им воздух и засмеялся:

— Ой же и врать ты мастер, сынок. Не из Белгорода вы. Махорочка очень духмяная у вас. Аж за сердце щекочет. За версту чую ее запах, ить такой махорки, мил человек, при немцах-то мы, почитай, третий год не видим.

Все облегченно рассмеялись. Сквозь шум воды до разведчиков доносился низкий, словно бы придавленный чем-то тяжелый гул.

— Нечистый бы их забрал, — дед нахмурился. — Это там, у моста. Танки ихние. День и ночь горгочут. И все туда, к вам, направляются. Огромадные, дьявол бы их забрал совсем. Ране таких не видно было, широченные. «Тиграми», вишь, их назвал немец. Для устрашения небось.

— Для нас что-нибудь у вас есть? — перебил Шахаев.

— Как не быть! Вот возьми-ка, сынок. Тут все обозначено. Много, вишь, новых частей появилось у немца. Все леса забиты германцами.

— Благодарю, дедушка, — взволнованно сказал Шахаев.

— Зачем меня благодарить — все мы свое дело делаем.

— А в селе, где мост, много фашистов?

— Много, сынок. Сам-то я не был там. А люди сказывают, что много... Вот в нашей деревне их нет ноне. Делать им, окаянным, у нас больше нечего. Скотину всю поели, хлеб вывезли в Германию. Теперь приезжают за другим товаром: парнишек да девчат ищут, в Германию увозят, как скотину.

Аким побледнел.

* * *

— Вот уж гостюшки, так уж гостюшки, — хлопочет старуха, накрывая на стол. — Нежданные мои, соколики... А ты-то, старый, предупреждение не мог мне сделать. Я бы и пирогов напекла. А теперь вот красней перед добрыми людьми.

— Военная тайна, мать, — оправдывается дед Силаний.

— Я тебя про военную линию не пытаю, ты бы только намеком мне, по моей бабьей линии.

* * *

Тут же за столом через некоторое время.

— Такой еще ты молоденький, — говорит бабушка, обращаясь к Алеше Мальцеву. — Как ты на фронт-то попал?

— Добровольцем. Мне уже восемнадцать исполнилось.

— Боязно, сынок, воевать-то?

— Ничего, привыкнуть можно.

— Трудно к смерти-то привыкать, — сокрушается старушка.

— А почему к смерти? Я еще жить буду. Есть у меня, бабуся, думка: насадить по всей нашей земле столько садов, чтобы даже в зиму и то бы яблоками пахло. Много садов — так что посмотришь весной с самолета — как будто не земля внизу, а ковер, природой вытканный. Агрономом я стану, бабуся.

— Святое дело, — поддерживает Алешу бабка, — землю любить.

* * *

— Так вот, — поднялся с места Шахаев, — первоначальный план взрыва моста отменяется. С боем мы не сумеем прорваться к переправе — сил у немцев много. Придется ударить в разных местах села, отвлечь внимание охраны. А ты, Уваров, зажжешь мост один. Понимаешь, один, Яша! Другого выхода нет. Отправимся, как только стемнеет.

* * *

В вечернем бирюзовом небе высоко-высоко плывет караван журавлей. Долгим взглядом провожает Пинчук живой, все уменьшающийся треугольник. Старый солдат вздохнул, вошел в дом и затормошил дремлющего сержанта.

— Может быть, пидымо?

— Да, пора собираться.

— А на грейдере все гудут и гудут, нечистый бы их всех побрал, — сообщила старуха. — Ну как, сынок, не приболел? — участливо спросила она Сеньку.

— Нет, бабуся, все хорошо.

— Ну, слава тебе господи. А я-то уж боялась.

— В его годы я и не знал, что такое хворость, — похвастался старик. — Э-э, милок, а где ж у тебя шапка? — удивился старик.

— Теперь вона, мабудь, у Черном мори гуляе, — предположил Пинчук.

— Не очень холодно — весна, — сказал Сенька.

— Ночью, сынок, прохладно. Ведь еще апрель, заморозки бывают. — Силантий полез на печку и вытащил оттуда свой на редкость старый и ободранный малахай.

— По Сеньке и шапка, — заметил Аким.

Дед и старушка расцеловали солдат. Бабка уголками платка смахивала слезы. И долго стояла, сложив руки на груди, и печальными глазами смотрела вслед удалявшимся разведчикам.

* * *

Огородами, где ползком, где короткими перебежками, Яков Уваров достиг середины села.

Немецкий часовой, ежась от ночной прохлады, ходил по мосту, притопывая и постукивая твердыми коваными сапогами. Вдруг в разных концах села внезапно раздалась отчаянная автоматная стрельба. Солдат заметался по мосту, не зная в чем дело.

Яков нахмурился и решительно вышел из-за укрытия. Широкими шагами приблизился к мосту. На окраине села трещали автоматные очереди. За рекой, вдоль вытянутых в неровную цепочку домов, метались немцы. Они беспорядочно стреляли и куда-то бежали.

...Внезапно перед часовым из темноты возникла фигура коренастого русского парня.

— Вохин гейст ду? — заорал растерявшийся немец. Парень показал на ведро. За водой, мол, иду.

— Цурюк! — завизжал часовой и вскинул автомат. Но тот же миг страшный удар в челюсть опрокинул его. Часовой, не успев вскрикнуть, упал в бушевавший под опорами водоворот.

Яков скользнул на мост, разбивая бутылки с горючей смесью. В разных концах моста вспыхнуло пламя... Широкоскулое лицо Якова покрылось каплями пота. Его русые волосы прилипли к мокрому лбу, в черных глазах металось пламя. Послышалась чужая речь. Его заметили. Яков бросился в узкий проулок, ведший к лесу.

— Форвертс, — кому-то скомандовал немецкий офицер, выскочивший из одного дома, и сам побежал за Уваровым. Яков свернул на другую улицу. Немец не отставал. Уваров упал. О него споткнулся офицер и со всего размаху ударился о каменную мостовую. Пистолет выстрелил и вылетел из его рук.

Уваров вскочил на ноги, через открытую калитку нырнул в сад и темным полем, спотыкаясь о кочки, побежал к лесу.

Уже у самой опушки леса его настигла автоматная очередь. Вгорячах Яков Уваров пробежал еще немного, зашатался, попытался ухватиться за ствол дерева, прижаться горячей мокрой щекой к его шершавой холодной коре, но не смог. Тихо застонав, он упал, проглоченный внезапно наступившей тишиной.

* * *

— Мы никогда не забудем тебя, Яша, никогда! — шепчет Аким, приравнивая широкой ладонью небольшой холмик земли.

Опечаленные, без головных уборов, стоят разведчики. У Мальцева задрожали губы. Он осторожно отошел и скрылся в кустах.

Шахаев раздвинул кустарник: Алеша лежал на земле и плакал — по-детски, навзрыд.

* * *

— Закусить треба, — угрюмо сказал Пинчук.

Ванин развязал мешок, вынул оттуда небольшой ящичек, на крышке которого готическими буквами был написан адрес.

— Что это у тебя? — заинтересовался Шахаев.

— Я время даром не терял, — ухмыльнулся Сенька. — Вижу переполох... заскочил на минутку в хату, откуда немцы, как перепуганные куры, выскочили. Смотрю — посылки ихние, с Дейчляндии, я одну организовал. Пасхальная, должно быть, запоздала...

— Да ты с ума сошел, — перебил его возмущенный Шахаев. — Вы, Ванин, больше на задание не пойдете.

— Я же вас хотел угостить, — оправдывался Сенька.

— Угостить? А не сообразил, что этим ты мог всю операцию сорвать? — узкие глаза Шахаева сделались, как щелки.

Хозяйственный Пинчук поспешил вскрыть злополучную посылку. В ней оказались несколько коробок с сардинами и бутылка с ромом.

— «Рум», — прочитал Пинчук. — Это ром, по-нашему, — пояснил он. — Черт тебя понес. Всех бы мог подвести под монастырь.

— Угостить хотелось, — продолжал бормотать Семен. — Для всех старался. У Пинчука вон запасы на исходе. Правда, Петр?

— То правда, но поступил ты безрассудно.

— Ну и черт с ней, с посылкой, — решил Сенька, швырнув ногой ящик. — Раскидаю сейчас воронам.

Но Пинчук помешал ему это сделать:

— Ишь выдумав що! — Он переложил содержимое посылки в свой мешок. — Добре, згодится.

— Ну, это уж хамство с твоей стороны, — возмутился Семен. — Моими продуктами распоряжаться!

— Воны уже не твои, а державни, колы на мий склад поступилы, — резонно ответил Пинчук.

* * *

Аким и Ванин приблизились к Шахаеву, перематывавшему портянки. Аким нетерпеливо поглядывал на друга. Семен подсел к сержанту.

— Ты что, Ванин? — Шахаев разогнулся, натягивая сапоги.

— Так, ничего.

— Врешь.

— Ну предположим... А у вас, товарищ сержант, девушка любимая есть? — издалека начал Сенька.

— Ну, тоже предположим. А дальше что?

— Какой вы странный народ — казахи... Замкнутый, стеснительный...

— Скилки разив тоби говориты, Семен, що сержант наш зовсим ни казах, а буряко-монголыць, — поправил его Пинчук.

— «Буряко!» — передразнил Ванин.

Аким понял, что Сенька начал слишком издалека, и решил сам обратиться к Шахаеву.

— У меня к вам есть большая просьба, товарищ сержант...

— Без тебя обойдусь, — перебил его Семен.

Но Аким продолжал:

— В пяти километрах отсюда мое родное село...

— Сколько тебе нужно времени? — спросил Шахаев, не дослушав Акима.

— Сутки, не меньше, — ответил за Акима Сенька. Но Аким, сверкнув на него очками, проговорил слегка дрогнувшим голосом:

— Часа два...

— Даю тебе пять! Найдешь нас у деда Силантия.

* * *

Аким перелез через знакомую изгородь. Осторожно постучал в дверь. Один раз, второй, третий. В сенях послышались шаги. Ее шаги. Вот они замерли, и раздался тревожный голос:

— Кто там?

Аким молчал, не в силах произнести ни слова.

— Кто там?

— Это я, Аким, — выдавил он. — Я, Наташа, Аким.

Дверь распахнулась, и Наташа повисла у него на шее.

— Наташ, Наташенька, радость моя, — только и в силах был шептать Аким. Так он и внес ее в комнату и держал на руках, пока мать Наташи не зажгла лампу.

— Мама! Мамочка! Это же Аким! Акимушка!

— Да я, собственно, это я, — смутился Аким.

— Вижу, Наташенька, вижу! Боже ж ты мой, да чего же я, старая, стою? Замерз небось, родимый?

Аким с жадностью разглядывал лицо Наташи. Он сидел перед ней худой и обросший густой колючей щетиной, забыв снять очки и старую шапку, из-под которой падали на потный высокий лоб длинные пряди русых волос.

— Так это ты, Акимушка, Аким, Акимка?

— Я, я, Наташенька. А это ты?

— Ну конечно я. Я, любимый мой.

— Ты жива и здорова?

— И жива и здорова. И ты жив и здоров?

— И я, собственно, жив и здоров.

— А мне сегодня недаром сон привидился, — вступила в разговор мать Наташи, собирая на стол. — Белый кочет по нашей избе ходит, важный такой. И голосистый тоже.

— Это ты — белый кочет, ты, Аким, — смеется Наташа.

Вдруг кровь прилила к ее лицу:

— Ты прости меня, но я... я хочу спросить тебя... Скажи, как ты сюда попал?

— Меня отпустили, Наташа, всего на пять часов. Один час я уже провел в дороге. Осталось четыре. Там ждут меня товарищи.

Счастливая, она прижалась к Акиму.

— И мост твое дело?

— Не спрашивай меня об этом, Наташа, ладно? Скажи, в селе есть немцы?

— Сейчас нет... Давай сапоги помогу тебе снять...

Но помощь Наташи не потребовалась: сапоги сами слетели, едва Аким тряхнул ногами. Девушка захохотала:

— Где ты достал такие броненосцы, Аким?

— А что, разве плохие? Собственно, хорошие сапоги.

— Нет, ничего, я так, — она, улыбаясь, тащила за руку Акима к столу.

— Потише, Наташа, могут услышать, — предупредила мать, приподнимая кончик занавески и посматривая на улицу.

...Равнодушно отсчитывает время маятник стареньких ходиков.

* * *

— Ребята вернулись, — сообщила деду Силантию бабка, сияя добрыми глазами.

— А где же те двое? — встревожился дед, заметив отсутствие Уварова и Акима.

— Аким скоро будет, — ответил Шахаев. — А Уваров... — сержант замолчал.

Дед понял и опустил седую, тяжелую свою голову.

— В поминание его запишу — воина убиенного Якова, — заплакала старуха.

— Ну что, мать, корми ребят, — заспешил дед. — Прошу, сынки, чем богаты, тем и рады.

Солдаты уселись. Пинчук разлил в стаканы водку. Дед первый провозгласил:

— За них... за наших солдат, стало быть!

* * *

А маятник ходиков все отстукивает и отстукивает время.

— Помнишь, Акимушка, как мы в Харьков ездили? Все в белых костюмах, — и город такой светлый. Ой, до чего же было хорошо, Аким!

— И опять будет так. Еще лучше будет, Наташенька. Только умнее мы еще станем, не дадим, чтобы враги ходили по нашей земле. Ох, Наташенька, чего мы только не понастроим! Как мы с Колькой Володиным мечтали...

— Не говори о нем, Аким, забудь его, — торопливо перебила Наташа. — Не стоит он того, чтобы о нем вспоминали...

— Почему? — удивился Аким. — Он, можно сказать, на моих глазах погиб.

— И вовсе не погиб. Прибежал с фронта. У Стешки сейчас живет, в ее доме...

— Что же он делает в селе? В полицейские пошел?

— Нет. Не стал он полицаем. Живет затворником. Не поймешь, кого больше боится — своих или немцев.

Наташа смолкла. Молчал и Аким. Потом он поднялся и через силу улыбнулся:

— Ну, Наташа, мне пора... Вот и повидал тебя...

Глотая слезы, Наташа не отпускала его руку:

— Как же это? Так скоро...

Плечи девушки затряслись.

— Не надо, родная, помнишь, мы обещали быть сильными...

— Я провожу тебя до леса, Аким.

— Не надо, Наташенька.

Они обнялись в последний раз. Скрипнула калитка.

* * *

Стешкина хата стояла на отшибе, у самого берега реки, скрытая вишневыми деревьями. Аким нашел ее без труда, Постучал.

— Кто там? — послышалось за дверью.

— Полиция. Открывай!

— У меня жена больна тифом.

— Открывай!

Заскрипели засовы, звякнула щеколда. Тяжелая дверь медленно, со стоном открылась. Перед Акимом стоял человек с длинной бородой, в белой исподней рубахе и подштанниках.

— Веди в дом!

— Милости просим!

Аким первый шагнул в темную комнату. За ним вошел Володин.

— Что вы хотели, пан полицай?

— Зажги свет.

— Стеша, где у нас спички?.. Стеша!

Из-за перегородки раздался сонный голос женщины:

— За образами, Коля, возле лампадки.

Вспыхнула спичка и, помаргивая, поплыла за перегородку.

Оттуда послышался испуганный шепот:

— Кто это?.. Господи, спаси и помилуй!

Затем появился хозяин с лампой в руках. Он осторожно поставил ее на стол и лишь теперь решился посмотреть на вошедшего.

 — Аким?! — И вдруг безумная радость отразилась на его лице. — Значит, и ты того... Вот и правильно!.. Пусть воюют те, кому жизнь не дорога! Как я рад, раздевайся, проходи сюда! Стеша, да это же Аким! Он тоже вернулся. Ну, проходи же, дружище!

Аким не шевелился. Володин посмотрел на его лицо и опешил.

— Да проходи же, Аким!

Аким молча подошел к столу, присел. Володин попытался помочь ему раздеться. Аким холодно отстранил его руки.

— Так ты, Аким, какими же судьбами?

— Разные судьбы привели нас в родное село!

Наступило долгое и тягостное молчание. Аким осмотрел комнату. На столе, в овальной рамке, стоял портрет Николая. Как непохож был на этот портрет стоящий перед Акимом бородатый человек в подштанниках, с издерганным бледным лицом. Взгляд Акима — холодный и тяжелый — переходил от одного предмета к другому, наконец опять остановился на болезненном лице Володина:

— Почему ты... почему ты сбежал?

Володин, захлебываясь, заговорил:

— Не мог я! Понимаешь, не мог! — Он заметался по комнате. — Ты скажешь — трус! Да, трус, предатель. Все это так... Но я не мог больше ни одного дня, ни одного часа там быть... Эти стоны, кровь... Меня рвало от запаха человеческой крови! Помнишь, там, под Абганерово, когда бомбой у нас разорвало на куски сразу пятерых. Я неделю ничего не мог взять в рот. Я ненавижу фронт, войну, людей, которые убивают друг друга. Я... бежал от войны.

— И вот она вновь пришла прямо к тебе в дом, — как-то удивительно спокойно возразил Аким. — Убивать друг друга... — продолжал Володин, но резкий окрик Акима остановил его: — Замолчи ты, гадюка! Хватит! — В руках разведчика блеснула вороненая сталь пистолета. Нечеловеческий крик раздался за перегородкой, и в комнату в нижнем белье метнулась Стешка. — Коля, милый! Он убьет тебя, Коля!..

Аким поднял пистолет перед мертвенно-бледным, изуродованным страхом лицом Володина и вдруг опустил оружие. Спрятал пистолет в карман, повернулся и пошел к двери.

* * *

Темной ночью, грязной проселочной дорогой идет Аким. А в сознании его возникают и звучат стихи, которые когда-то давно он читал детям:

* * *

Разведчики — в генеральском блиндаже. С ними — выздоровевший Марченко.

— Спасибо вам за службу, солдаты, — говорит генерал. — Операция проведена хорошо и дерзко. У вас и нам, начальникам, есть чему поучиться. Не забудьте написать донесение в штаб армии, — напомнил Сизов лейтенанту Марченко. — А на разведчиков дайте представление к награде. Уварова посмертно — к ордену Ленина. Сейчас же небось проголодались. Пройдите в мой блиндаж, там вам что-то вкусное приготовлено. Сам бы полакомился, да времени нет. Зато вам больше достанется.

Сизов весело улыбнулся, но сейчас же опять стал серьезным:

— И помните, ваша трудная работа еще далеко не закончена. Нужен «язык»... очень нужен «язык»!

* * *

— Хорошо Мишка Лачуга для нас расстарался, — Сенька никак не может сдержать поднявшуюся в нем икоту.

— Кто это — Лачуга? — спрашивает Аким.

— Ты не знаешь Мишку Лачугу? — удивляется Семен. — Так это после генерала — первый человек. Повар генеральский... Вот и говорите теперь о людском благородстве. Сам же ты, Аким, в большом количестве, я этому свидетель, потреблял пищу, им приготовленную. А теперь он, вишь, не знает Мишку Лачугу. Чистейшей воды неблагодарность... Слушай, Аким, и что ты такой невеселый? Как зачумленный ходишь. Не люблю молчунов. Корчат из себя эдаких глубокомысленных философов...

Они сидят под развесистым дубом, отдыхая после сытного обеда.

— Расскажи, Аким, как встретили тебя в родном селе? — попросил Семен.

Аким ссутулился, будто ожидая удара.

— Встретили, как всех встречают, — ответил он уклончиво и опять задумался.

— Ну и тихоня же ты, Аким, — серьезно заметил Ванин. — Тебя в детстве, наверное, и друзья-то били как сидорову козу.

— В детстве нет, не били... А вот сейчас побил один друг, и ударил очень больно.

— Ты это о ком, Аким? — насторожился Сенька.

Аким ответил не сразу. Он зачем-то надел очки, которые сейчас ему были не нужны, потом снял их, спрятал в карман.

— Так о ком же ты, Аким?

— Был у меня, Семен, друг. Я считал его хорошим человеком. Вместе росли, пионерские галстуки носили, школу кончали вместе, друг без друга никуда не ходили. И так до самой войны...

— Володин?

— Он.

— Так ведь он же погиб, а убиенным все грехи прощаются. Их, говорят, даже в рай без очереди пускают...

— Нет, Семен, это мы думали, что погиб...

— Так где же он?

— Дезертировал с фронта, когда его Марченко к Баталину в полк послал.

— Ну? И где же он теперь?

— Живет дома... в тылу у немцев... с молодой женой.

— А ты его видел сам?

— Видел.

— И что же?

— Ничего. Живет...

— Нет, ты-то чего же... ему?

— Я? Ничего. И не убил, не мог я, понимаешь?

Ванин с презрением посмотрел на своего друга:

— Эх ты! Размазня!.. Маменькин сынок! А еще солдат!

Аким молчал, даже не пытаясь оправдываться. Застучали по листьям крупные капли дождя.

— Пошли в блиндаж, — глухо предложил Сенька и, не глядя на товарища, медленно побрел к селу.

Аким не двинулся с места. Дождь мочил его ссутулившуюся спину.

* * *

Забравшись в кустарник, Георге Бокулей самозабвенно играет на губной гармошке. Румынский мотив, мелодичный и тоскующий, навевает легкую грусть. Но вот он сменяется бодрым мужественным напевом, и Бокулей вдруг запевает разгульную гайдуцкую песню:

(Песня поется на румынском языке, перевод — титром. )

...На звук песни осторожно крадется кустарником Алеша Мальцев, неожиданно появляется перед Бокулеем:

— Хенде хох! Руки вверх!

Бокулей оторопело смотрит на Алешу. Тот нервничает:

— Тебе, фашистская рожа, говорю — хенде хох!

Алеша устрашающе щелкает затвором автомата:

— Хенде хох!

Бокулей поднимает руки, пытается объяснить:

— Товарищ, я — советский, бун, карошю...

— Хенде хох! — кричит Алеша, хотя Бокулей давно уже стоит с поднятыми руками.

* * *

В землянке разведчиков — Аким и Семен Ванин.

— Зачем тебя лейтенант вызывал? — интересуется Семен.

— Писарем меня хотел сделать, ротным писарем.

— И ты согласился?

Аким улыбнулся:

— А почему бы и нет?

— Да ты, я вижу, совсем свихнулся!

— Почему же, нисколько. Местечко теплое, не пыльное, сверху не капает. И почерк у меня недурной, и в грамматике я силен. Вот я и послушался твоего совета.

— Так я же шутил! — в отчаянии воскликнул Сенька.

— А ты не шути в другой раз.

— Нет, Аким, ты врешь. Быть канцелярской крысой разведчику — это же безумство!

— Безумству храбрых поем мы песню! — рассмеялся Аким. — Чудак ты, Семен, так вот я и соглашусь пойти в писаря. Что мне жизнь надоела?

За дверью послышались тяжелые шаги.

— Пинчук идет. Сейчас какую-нибудь работенку всучит. Хоть бы поскорее в разведку посылали. Другие каждый день ходят, а мы сидим на приколе...

Шаги за дверью приблизились, и в ту же минуту загудел тяжелый, будто придавленный чем-то бас:

— Пойти в поиск без предварительной подготовки сейчас, когда вражеские траншеи битком набиты солдатами и пулеметами...

— Аким! — восклицает Сенька. — Это же Забаров! Федор вернулся и кого-то уже ругает, чистит с песочком!

В блиндаж вошел высокий, плотный человек — Забаров. Вместе с ним Шахаев и Пинчук.

— Сегодня с лейтенантом Марченко мы были у генерала. Он недоволен тем, что до сих пор нет «языка». Я назначен командиром группы захвата. Поэтому сегодня же, сейчас, начнем усиленно готовиться к операции. Главное — постоянное наблюдение за объектом нападения. Тщательная разведка всей обороны немцев...

Дверь в землянку распахивается. С поднятыми руками входит Бокулей. За ним — с автоматом в руках Алеша Мальцев.

Недоуменно рассматривают их разведчики.

— Пленного привел, — объявляет сияющий Мальцев. — Сидит себе и гитлеровскую песню напевает. Но я его раз, два — и готово!

И вдруг оглушительный хохот потряс землянку. Лишь Ванин остается серьезным. Он со всех сторон оглядывает недоумевающего Бокулея.

— Ничего «язычок». Подходящий. Так как ты его взял, Мальцев? Раз, два — и готово? Ну, орел! Прямо-таки орел! Мы-то, дураки, под огнем на брюхе ползаем, никак к нам «языки» не идут. А тут, здрасте пожалуйста, сидит рядом с нами готовенький «язычок» и песни распевает.

— Ошибка вышла, товарищ Мальцев, — разъясняет Шахаев Алеше. — Это румын. На нашу сторону еще на Волге перешел. При политотделе состоит для агитации вражеских солдат. А имя ему Георгий Бокулей, славный, хороший человек.

— К ордену представить Мальцева, к ордену, — хохочет бесцеремонный Ванин.

* * *

Совещание генерала с командирами полков подходило к концу.

— Еще раз повторяю: взаимодействие с приданными подразделениями — огромное испытание для вас. Готовьтесь к этому, не жалея сил. И еще хочу предупредить вас об одном: побольше внимания уделяйте разведчикам. Они несут сейчас большую нагрузку: штаб армии требует все новых и новых сведений о противнике. По всему видно — враг готовится к серьезному удару по нашим частям. Поэтому — подготовка и еще раз подготовка... У меня все. Можете идти! — отпустил генерал офицеров.

Последним пошел к двери Баталин, но генерал задержал его.

— Останьтесь, Баталин. Завтра снова переведем ваш полк в первую линию. Приготовьтесь. Через час приеду к вам, вместе подумаем, как надежнее вашему полку занять оборону. Помните: оборона должна быть крепкая, такая, чтобы этот орешек ни одна сталь не разгрызла. Немцы сюрприз нам готовят.

— Слушаюсь, — Баталин приложил руку к козырьку фуражки, под которой виднелся белый бинт.

— Идите, — сказал генерал тихо.

Баталин осторожно захлопнул дверь и медленно зашагал по траншее.

* * *

Бревенчатая изба с вывеской «Полевая почта». В руках Веры быстро мелькают солдатские письма, в конвертах и сложенные треугольником. Девушка сортирует письма, но не думает о них: она нетерпеливо посматривает на часы.

— Трофейные? — интересуется ее подруга.

— Нет, наши... в общем, нашли, — заливается краской лицо Веры.

— Вместе с Семеном? — лукаво справляется подруга.

— Ой, девочки, тут писем немного осталось. А мне отлучиться нужно, совсем ненадолго. Кто-нибудь сделайте это за меня, девочки... А я потом хоть всю ночь рассортировывать буду.

— Ну, давай мне, — соглашается подруга.

...А на опушке леса Веру уже ждет Семен Ванин.

— Пришла?

— Пришла.

— Это хорошо, что пришла...

— Я тебе, Сема, махорки принесла. У нас все девушки на табачное довольствие сахар получают, а я не могу сахар есть, у меня от сладкого зубы болят.

— Зубы болят? — переспрашивает Семен.

— Ага, зубы...

— Это хорошо. А то у меня опять весь табак кончился. Никак не хватает. А мне без махорки — хоть жизнь самоубийством кончай, живот к спине прилипает.

...Сидит, задумавшись, Вера, ласково перебирает пальцами густые волосы Семена. Голова разведчика покоится на ее коленях.

— Знаешь ли ты, Вера, до чего хороша у нас в Саратове Волга! Выйдешь вечером — солнце заходит, и будто красные фонарики по воде бегают. Хорошо!

— Хорошо! — соглашается Вера. Ей действительно хорошо с Семеном.

* * *

В генеральский блиндаж вошли вызванные Сизовым лейтенант Марченко и Шахаев. Вместо приветствия Сизов кивнул им головой и коротко сказал:

— Нужен «язык»!

— Проведены занятия по взятию «языка» в пяти вариантах, товарищ генерал, — доложил Марченко.

— Нужен один вариант, самый лучший, — улыбнулся Сизов. — Верный вариант.

— А сколько у вас коммунистов и комсомольцев? — обратился к лейтенанту полковник Демин.

— Коммунистов? — Марченко замялся, он не знал этого.

Шахаев поспешил на выручку своему командиру:

— Коммунистов трое, комсомольцев десять, товарищ полковник. Коммунистов у нас маловато.

— А ведь у вас есть прекрасные люди, — Демин встал из-за стола и быстро заходил по просторному блиндажу. — Вот взять хотя бы этого учителя...

— Ерофеенко Акима?

— Да, Акима Ерофеенко. Что вы скажете о нем?

— Солдат он отважный. По-моему, надежный человек. Только...

— Что только?

— Необщителен он, товарищ полковник. Вроде мучает его что-то и как бы недоволен чем.

— Недоволен? Что же, разве вы всегда всем довольны? А мне кажется, ваш Ерофеенко будет хорошим коммунистом.

Комдив, в продолжение всего этого разговора смотревший в маленькое оконце, о чем-то беспокойно и напряженно думавший, сейчас приблизился к Марченко и сказал:

— Без «языка» не возвращаться. Предупредите об этом всех солдат. Идите!

* * *

У кухни разведчиков бушевал Пинчук. Кузьмич распрягал лошадь, что-то обиженно ворча себе под нос. Лицо его было пунцовым и страшно разгневанным. Сенька сразу догадался: тут произошло что-то неладное.

— Була бы гауптвахта, посадил бы я тебя днив на пять, тоди б ты научился думать головою! Що ж мини теперь робиты? Бийцив накормить нечем. Без ножа заризав, старый кочан!

— Ты что такой хмурый, Кузьмич? — весело спросил Сенька, помогая старику завязывать супонь. — Что случилось? Почему до сих пор нет ужина? За что он тебя?

— А вот спроси его, — пожаловался Кузьмич. — Ума рехнулся человек. Орет, как скипидару хлебнул. — Кузьмич поплевал на руки и так натянул на себя супонь, что хомут хряпнул, а лошадь качнулась в сторону.

— Эге, а силенка-то у тебя еще есть, старик! — позавидовал Ванин. — Ну, а все-таки, что же произошло?

Кузьмич сделал вид, что не расслышал вопроса. Картину прояснил Пинчук:

— Накормил хлибцем, усатый бес! Ось, подывись, Семен, можно такий хлиб исты? — рокотал он, показывая Ванину хлеб. — Послал его в пекарню, як человека, а он нашел, в що хлиб завертаты — в лошадиную попону...

Сенька потянул носом и кисло поморщился: от буханки несло терпким запахом конского пота.

— Заставлю старого самого весь хлиб поисты! — негодовал Пинчук.

— Не расстраивайся, Петро Тарасович. Слопают! — успокаивал его Ванин. — Не слишком важные господа. Будут уминать за обе щеки, только держись. — И, подтверждая свои слова делом, Сенька откусил большой кусок хлеба. Старательно прожевал его под внимательным, ожидающим взглядом Пинчука, чмокнул губами и добавил: — Так даже приятнее, с душком-то. Аппетиту придает.

— А икаешь чему? — испугался Пинчук.

— Понятно — что. Всухомятку такой кусище проглотить! Ничего, пойдет... Эх, старшина, — пресерьезно продолжал Ванин, — что ты наделал! Как же в разведку Идти? Учует немчура, подумает — кавалерийский эскадрон наступает, да и подымет шумиху. Мы и вернемся с пустыми руками, все «языки» разбегутся.

— А ты бензину або солярки выпей, зараз весь дух из тебя вылетит, — посоветовал ему повеселевший Пинчук.

* * *

Ночь. Трассирующие пули бороздят небо. И на фоне их — силуэт немецкого пулеметчика. Он изредка нажимает на гашетку, пулемет гулко стрекочет.

Забаров, Семен, Мальцев, Аким, Шахаев осторожно подползают к фашистскому солдату. Вот уже он рядом. Забаров всей тяжестью наваливается на него. Раздался короткий крик — и сейчас же немцы открыли яростную слепую стрельбу.

— Прикрывай нас, — прошептал Ванин.

Мальцев стал стрелять наугад. В стороне от него пробежал Забаров, за ним проскользнули Шахаев и Аким.

Алеша вел быстрый огонь. Не заметил, как расстрелял первый диск. Механически вставил второй. Вытащил нож и гранаты, положил перед собой.

— Мальцев? — Алеша оглянулся и встретился с искорками маленьких глаз Шахаева. Тот схватил бойца за руку и быстро побежал с ним вниз, к реке. Со всех сторон слышалась стрельба, звонко ахали мины, в воздухе, как при фейерверке, шипели разноцветные ракеты.

...У лодок дежурил солдат с автоматом. Шум в камышах заставил его вздрогнуть.

— Свои, — послышался Сенькин голос, и солдат опустил оружие.

— Думал, немец лезет, — сказал он.

— Ты прав — вот и немец! — Ванин подтолкнул пленного вперед. — Хорош «язычок»!

Вслед за Ваниным и Акимом подтянулись другие разведчики. Прибежал Забаров, вскоре появились Шахаев с Алешей.

— Ну, фриц, ком! — подтолкнул Ванин немца. — Вот долговязый чертяка, дрожит, сучий бес. Давай, давай, что встал?

Немец послушно прыгнул в лодку. При свете рвущихся мин и снарядов он вздрагивал, прятал голову и шептал:

— Майн готт! Майн готт!

...Лодка, шелестя в камышах, мягко ткнулась в песчаный берег.

* * *

Несколько тягачей медленно волокли по ровному полю макеты танков. Солдаты-артиллеристы, посмеиваясь, легко расстреливали макеты. Старший лейтенант Гунько, морщась, прислушивается к их едким замечаниям:

— Потеха, а не ученье!

— Ползут черт-те как!

— Эх, генерал не видит, дал бы он жизни кому следует за эту прогулку!

— И даст. Он небось с наблюдательного пункта все видит.

Гунько подбежал к водителям тягачей и закричал на них:

— Что ж, по-вашему, немецкие танки таким же черепашьим ходом будут идти! Маскируйтесь хорошенько! И дуйте полным ходом. Увертывайтесь от выстрелов, черт бы вас побрал совсем!

Тягачи взревели и, рванув с места, помчались по некошенному полю. Артиллеристы лихорадочно заработали у орудий.

— Вот дает!

— Это похоже на что-то.

— Как в настоящем бою!

— Припекает!

Танки-макеты мчались по полю, то пропадая в море желтеющей руки, то опускаясь в балки, то вновь появляясь.

— Вот это по-моему, — ликовал Гунько, вытирая ладонью смуглый лоб и скаля белые зубы. — Давай, ребята, жми!

* * *

Марченко зашел в землянку к Гунько. Тот делал сложные вычисления для таблицы стрельбы.

— Считай, считай, — съязвил Марченко. — Начальство таких любит. В звании повысит.

— Вот хорошо, что ты пришел, — обрадовался Гунько. — А то и похвастаться некому. Хорошо оборудовали мои орлы огневую позицию, и ночью ни один немецкий танк не проскользнет!

— Что же, молодец, — похвалил Марченко. — А все-таки скажи-ка мне, горе-артиллерист, как это твоя батарея ухитрилась сделать меньше всех попаданий на учениях, провалилась?

— И ты это считаешь провалом? — улыбнулся Гунько. — Если бы я вел огонь по этим черепахам, от них не осталось бы ни одной щепки. Затеяли игру в бирюльки! Забыли про сталинградские бои. За это можно поплатиться, кровью поплатиться.

— Ну, кровь-то это еще когда? Война все спишет. А сейчас начальство уже поставило против тебя минус. Эдакий жирный симпатичный минус... Впрочем, хватит об этом. Вот тебе мой приказ: собирайся — и марш в мою роту. Хоть выпьем по рюмочке!

— Это, пожалуй, единственный за мою службу приказ, которому я не могу подчиниться. Надо провести беседу с солдатами, сообщить им новые данные о противнике.

— Стоит ли? Еще подумают, что немцы превосходят нас по численности, запугаешь своих артиллеристов, а у тебя ведь много молодых бойцов.

— Ты это серьезно? — нахмурился Гунько. — Мне нужно, чтобы каждый солдат знал врага. Знал, что бой с ним будет тяжелый, и готовил себя к этому. В солдат надо верить.

* * *

— Совершенно правильно, товарищ Гунько! — в блиндаж протиснулся полковник Демин. — Совершенно правильно. Нужно верить в человека. Солдаты наши знают цену россказням о немецком превосходстве, знают они и свою силу. Но вы, товарищ Гунько, не обижайтесь на Марченко за его слова. Разведчика можно понять. Его профессия — прежде всего осторожность... А зашел я сюда, товарищ Гунько, чтобы сообщить вам, что в штабе приказ подписан: за отличные действия на учениях генерал объявил вам благодарность.

* * *

— Товарищ командующий, — докладывает адъютант пожилому генерал-лейтенанту, — на проводе Ставка Верховного Главнокомандования.

Легким шагом командующий армией подходит к телеграфному аппарату. Лента течет между его пальцев: «ЕСТЬ ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ, ЧТО НЕМЕЦКОЕ КОМАНДОВАНИЕ НАЧНЕТ КРУПНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ В РАЙОНЕ КУРСКОГО ВЫСТУПА МЕЖДУ ТРЕТЬИМ И ШЕСТЫМ ИЮЛЯ...»

* * *

Генерал Сизов с телефонной трубкой. Лицо его сурово, напряженно.

— Так, — повторяет он, — между третьим и шестым июля.

Осторожно кладет телефонную трубку, глубоко задумывается.

— Значит, скоро начнется, — говорит он.

* * *

Перед немецкими солдатами, в полной боевой выкладке заполнившими окопы и тускло посвечивающими плоскими касками, офицеры зачитывают приказ Гитлера: «Германская армия переходит к генеральному наступлению на Восточном фронте. Удар, который нанесут немецкие войска, должен иметь решающее значение и послужит поворотным пунктом в ходе войны... Это — последнее сражение за победу Германии!»

Потея под пузатыми рыжими ранцами, солдаты вполголоса отвечают:

— Хайль Гитлер!

А ночь нависла над ними огромной черной тучей. Она была тиха и вкрадчива, эта ночь перед кровавым сражением.

* * *

Ранним утром началось...

Когда немцы начали артподготовку, Гунько находился в нескольких метрах впереди своих орудий. Не добежав до окопа, он был опрокинут взрывной волной. Едва успел подняться, как неподалеку от него второй снаряд встряхнул окутанную дымом и пылью землю.

Добежав до окопа, Гунько упал в него, придавив собой телефониста. Тот сидел, прислонившись к земляной стене и закрыв голову руками, словно желая защитить ее от вражеских осколков.

— Сорокин! Сорокин! Сорокин, черт тебя побери! — закричал он телефонисту и тронул его за плечо. Солдат тихо сполз на дно окопа, все еще закрывая голову руками. Между пальцами бойца текла кровь — он был убит.

Гунько заметил, что фашисты под прикрытием своего огня начали переправляться через реку.

— Огонь! — скомандовал офицер.

Снаряд опрокинул резиновую лодку с гитлеровскими солдатами.

Чуть левее поднялся высокий столб густого дыма и, расплываясь над водой, закрыл реку.

— Танки будут переправляться! — закричал кто-то.

— Всем орудиям перенести огонь по дымовой завесе!

Показался первый неприятельский танк. Он выполз к нашим окопам и на несколько секунд остановился, как бы приглядываясь. В тот же миг в него впились три снаряда.

Неприятельский обстрел не ослабевал. Вышло из строя одно орудие. У лафетов пушек быстро росли горки дымящихся снарядных гильз. Лица солдат почернели от пороховой копоти. Появились убитые и тяжелораненые.

В небе висели наши самолеты. Они бомбили немецкую переправу. Гунько увидел советский штурмовик. Он летел низко, волоча за собой огненно-красный шлейф.

— Подбили, сволочи, — прошептал офицер и в эту минуту услышал близкую ружейно-пулеметную стрельбу. Из окопов выскочили в контратаку наши пехотинцы... Столкнулись... Смешались.

...На батарею, пыля и выбрасывая из выхлопных труб клубы черного, ядовитого дыма, двигались пять вражеских танков. Один из них, особенно большой и какой-то квадратный, приостановился, шевельнул длинным стволом и выстрелил. Танк двинулся дальше, но тут же качнулся всей своей громадиной, из его кормы хлестнуло пламя. Гунько посмотрел влево: из-за перелеска мчались несколько советских танков.

— Наши! Наши танки! Наши! — закричали на батарее. — Милые!

Теперь кроме большого танка горели две машины неприятеля. Два уцелевших немецких танка продолжали ползти в сторону батареи. Гунько снова открыл огонь. Один танк резко остановился. Второй продолжал стрельбу. Слышались стоны раненых. Батарея, оставшись с двумя орудиями, продолжала сражаться. Один ее снаряд угодил в башню немецкого танка. Танкисты повыскакивали из люков, но были немедленно расстреляны советскими пехотинцами.

Тяжелый немецкий снаряд разорвался на огневой позиции. Там, где только что стояла пушка, теперь дымилась огромная воронка.

И в это время со стороны реки снова появились танки. На этот раз их было восемь...

* * *

Бой застал разведчиков на переднем крае. Над траншеями бушевал огневой ураган. Семен взглянул на Акима и, пораженный, застыл с раскрытым ртом. Аким, выпрямившись во весь свой длиннющий рост, как ни в чем не бывало смотрел вперед. Русая непокрытая голова его возвышалась над бруствером. Сенька дернул Акима за широкую штанину маскхалата, посадил рядом с собой, закричал ему на ухо:

— Ты что? С ума спятил? Убьют же!

— А кто же будет наблюдать? — спокойно возразил Аким, протирая запыленные очки. — Все попрятались в окопах. А кто же наблюдать будет? — как бы в недоумении повторил он. — Немцы могут за своим артиллерийским валом... Он не договорил. Где-то впереди, вслед за укатившейся волной огня, раздались выкрики:

— Немцы!

— Вперед! В атаку! — ворвался в пулеметную трескотню голос лейтенанта Марченко. — Вперед! В атаку!..

Рванулись из окопов Марченко, Сенька с Акимом, Забаров, Шахаев, Алеша Мальцев.

Покрывая звуки боя, донесся низкий бас Забарова:

— За танками укрывайся! За танками!

Советские тапки теснили к реке высадившуюся пехоту. Немцы, пятясь, укрывались в прибрежных кустарниках и камышах. Бомбы взбаламучивали воду. Разведчики залегли в длинном окопе.

— Забаров! — Растирая кровь на грязной щеке, Марченко подошел к старшине. — Ты тут смотри за ребятами, а я схожу на капе дивизии. Может, новые задания будут. Доберусь как-нибудь по траншее.

Федор молча посмотрел вслед лейтенанту. В темных глазах старшины тлели, разгораясь, напряженно сосредоточенные огоньки.

* * *

Генерал руководил боем, находясь на довольно широкой площадке, укрепленной на трех, росших рядом, дубах. Комдив был легко ранен. Врач перевязывал ему руку.

— Советую вам спуститься на землю, товарищ генерал, — уговаривал он Сизова. — Деревья плохо укрывают, все искромсаны осколками.

— Ничего со мной не случится. Солдатам пожарче, да и то терпят. Где я найду еще такой обзор?

— На левом фланге, на участке полка Баталина, тяжелая обстановка. Неприятель бросил туда танки и два полка пехоты, — доложил офицер связи.

— Ничего. Ничего. Баталин продержится.

— Товарищ генерал, разрешите подбросить Баталину резервный противотанковый дивизион, — обратился к комдиву встревоженный начальник штаба.

Его поддержал полковник Павлов:

— Мои артиллеристы несут большие потери на участке обороны Баталина, товарищ генерал. У Гунько остались два орудия. На других батареях положение не лучше.

Сизов молчал.

Тревожно зазуммерил телефон. Генерал поднял трубку. Снова докладывал Баталин.

— Окружен, говоришь? Вижу, — спокойно ответил комдив, — отстаивай свои рубежи! Помощи пока не жди. Смотри за левым флангом. Там у тебя скопилось около тридцати танков и до полка немецкой пехоты... Нет, нет. Артиллерии пока не будет. Обходись тем, что у тебя есть.

— Товарищ генерал! — не выдержал офицер связи. Генерал взглянул на него, не торопясь положил трубку:

— Передайте...

— Слушаюсь, — обрадовался офицер связи.

— ...Передайте, — продолжал Сизов, — чтобы полк истребителей танков выдвинулся на правый фланг.

— На правый?! — почти крикнул полковник Павлов. — Но там сравнительно спокойно, товарищ генерал.

Но комдив резко заметил:

— Вы слышали мой приказ? Выполняйте!

* * *

Немцы снова обрушили всю силу своего огня на передний край нашей обороны.

— Товарищ старшина, танки! — закричал Сенька Ванин.

Один из них уже вползал на бруствер окопа. Вот он качнулся, светлая гусеница, выгибаясь, потянулась через окоп, квадратное днище машины обдало солдат вонючим жаром.

— Пропускайте на съедение нашей артиллерии! — крикнул старшина.

Еще один танк. Этот несколько раз крутанулся над окопом, засыпал землей какого-то солдата. Он, однако, быстро выбрался из-под земли, выхватил из кармана черную бутылку, быстро вскарабкался на бруствер.

— Бокулей! — удивился Семен. — Ребята, так это же Бокулей!

Бокулей кинул бутылку и стремительно скатился вниз с бруствера.

— Бун! Карошо!

По окопу бежал солдат.

— Убило ротного! Убило! — кричал он.

Путь ему преградила гигантская фигура:

— Тише, ты... я — ваш ротный. Понял?

Солдат поднял голову и встретился с напряженным блеском забаровских глаз.

— Слушаюсь, товарищ старшина.

Зеленые фигуры немцев подходили все ближе и ближе.

— Рота, залпом пли! — гремел голос Забарова.

Трескуче ударил залп. Ошпарил бегущих впереди фашистов. Перед глазами бойцов неуклюже падали враги.

* * *

— Орудие — на новую огневую позицию, — отдал приказание старший лейтенант Гунько и сам первый взялся за станину пушки. — Вон там, метрах в пятидесяти, бомбой вырвало землю, хорошее укрытие будет.

Еще трое уцелевших артиллеристов взялись за орудие, быстро его потащили. В узком окопе увидели они ездового Кузьмича.

— К вам добираюсь, товарищ старший лейтенант, — сообщил он. — Снаряды привез.

— Где они?

— Куда прикажете их доставить? Я своего коня там, в лощине, оставил. Его, ясное дело, по открытому месту не погоню. Сразу подстрелят. Сам на руках перетаскаю.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил один из артиллеристов, — пушку никак нельзя на новую позицию ставить. По пути траншеи, колеса застрянут.

Гунько с тревогой вглядывался в приближающиеся немецкие танки.

— Можно перевезти пушку, — вмешался Кузьмич. — Очень даже можно. Как в гражданскую мы делали, по живому мосту.

Он спрыгнул в траншею, согнулся, упершись головой в стенку окопа.

— Становись рядом! — бросил он одному из артиллеристов.

Тот быстро последовал примеру ездового.

— А теперь тяните пушку по нашим спинам!

...Колесо орудия медленно движется по спине Кузьмича... Напряженное, покрасневшее от натуги лицо ездового, спина его медленно прогибается под огромной тяжестью, дрожат ноги, каблуки сапог врезаются в жесткий сухой суглинок...

И вот орудие перевезено через траншею. Кузьмич с трудом поднимается, шатаясь, делает несколько шагов, выплевывает густые сгустки крови.

— В нутрях чегой-то лопнуло.

Не удержавшись, падает на дно траншеи.

* * *

Аким выпускал одну автоматную очередь за другой. Рядом вел огонь Ванин. Взрывной волной стряхнуло очки с ястребиного носа Акима. Они упали на дно окопа, разбившись о пустой автоматный диск.

...Чьи-то тяжелые шаги позади. Сенька повернул голову и увидел фашиста. Перекошенное длинное лицо, трясущаяся искусанная нижняя губа, качающийся над спиной Акима плоский штык. С непостижимой быстротой Сенька схватил его за ноги, тот дернулся назад, но пальцы разведчика впились в грубое зеленое сукно брюк, рванули на себя. Фашист обрушился в окоп. Ванин прыгнул на него. Правая рука металась возле кармана, ища нож. Но остальное за него сделал Аким. Он взмахнул рукой, финка блеснула в воздухе. Пораженный Ванин ошалело посмотрел на своего друга:

— Черт, вот ты... как можешь?

* * *

Комдив Сизов по телефону разговаривает с Баталиным:

— У правого соседа дела похуже. Против Белгорода немцам удалось вклиниться в нашу оборону, там они пытаются развить наступление! Нам надо держаться во что бы то ни стало! Сковывать силы врага. Ты слышишь? Ну, вот!

Над наблюдательным пунктом пролетали краснозвездные бомбардировщики. Генерал проводил их взглядом, потом обратился к Павлову:

— Петр Петрович, как артиллеристы?

— Большие потери. Особенно на участке Баталина... Не удержатся, товарищ генерал. Гунько подбил уже пять танков, но тяжело им...

— Это — настоящий солдат, — проговорил Сизов.

— Тяжело им, — повторил Павлов.

Генерал нахмурился, ничего не ответил и снова стал наблюдать.

— С правого фланга, — доложил телефонист.

Оттуда докладывали:

— Меня атаковали более сорока тяжелых танков, но подоспевшие артиллеристы усиленно ведут с ними бой...

— Молодцы! Держитесь до конца! — почти крикнул генерал и опустился на стул. Прищурившись, он посмотрел на штабных офицеров. Те смущенно переглянулись.

— Выходит, что с этой вышки вы дальше нас увидели, товарищ генерал, — признал свою ошибку полковник Павлов. Комдив промолчал. Он снова внимательно наблюдал в бинокль за полем боя.

К генералу поднялся полковник с танковыми эмблемами на погонах.

— А-а, танковый бог, — приветствовал его комдив. — Вот сейчас-то ты нужен.

— Мне, кажется, пора начинать.

— Пожалуй. Помогите Баталину и Гунько. Им тяжело.

* * *

— Огонь! — самому себе скомандовал Гунько. Он исполнял сейчас обязанности командира и наводчика последнего орудия.

Раздался выстрел, со звоном вылетела стреляная гильза, и возле гусеницы головного танка взвился сноп огня и черного дыма. Танк вздрогнул и остановился. Гунько продолжал стрелять. Удачным выстрелом он поджег и второй танк.

...Летит из-за реки, тяжело шелестя в воздухе, тяжелый снаряд, отсчитывая последние секунды жизни последнего орудия. Взрыв потряс воздух. Оглушенный Гунько вскоре очнулся, посмотрел вперед. На поле догорали немецкие танки. Но некоторые машины, уцелевшие от огня артиллерии, продолжали ползти от берега. И в этот момент Гунько увидел лавину советских танков, с глухим урчанием вырвавшихся из рощи.

...Стремительной, разящей была атака советских танкистов.

* * *

До Гунько отовсюду доносились стоны раненых, полузасыпанных землей. Он подходил вместе с уцелевшим ефрейтором, каждому помогал, как мог, пристально всматривался в лица погибших товарищей. Вот вцепился в свои пепельные волосы и облизывает окровавленные губы пожилой сержант. А вот бездыханный, с красивыми белыми зубами молодой солдат. Рядом с ним, запрокинув назад голову, лежит наводчик орудия. А неподалеку будто заснули в обнимку два молоденьких офицера — командиры взводов. Под обломками перевернутой взрывом пушки — командир второго орудия.

— И салют-то нечем отдать. Ни одной пушки не осталось, — огорченно вымолвил ефрейтор.

— Ничего, — тихо сказал Гунько. — Москва всем отдаст салют. Никого не забудет... А ведь немцы-то не прошли. Не прошли! — И обессиленный опустился на землю, закрыв голову руками.

* * *

— Что с вами, товарищ старший лейтенант? — услышал Гунько густой голос Забарова. Разведчики в изодранных маскхалатах один за другим тянулись по траншее.

— Вот видите, что случилось, — как бы извиняясь, сказал Гунько и торопливо растер горячей ладонью слезы на смуглых и горячих щеках.

— Да, невеселая картина, — согласился Забаров. — Но и вы тут дров наломали, — он кивнул в сторону догоравших немецких танков... — А мы вот ведем пленных к генералу.

— Ком, ком! Шнелль, говорю! — Ванин подтолкнул вперед пленных немцев.

— Только троих живых и нашли. Остальные все дохлые...

Гунько долго сверлил глазами стоявшего впереди немца и вдруг размахнулся, чтобы ударить его, но тут же опустил руку.

* * *

— Аким, — позвал Сенька своего друга. — У меня для тебя подарок есть, — он вынул из кармана очки с блестящей золотой оправой. — Получай, друже, да благодари своего верного приятеля Семена Прокофьевича. Я вон у того, который без пилотки, одолжил.

— Хорошие очки, с золотой оправой, — похвалил Аким и вернул очки немцу.

— Вот сердобольная интеллигенция! Для тебя же старался. Свои-то ты потерял, а без очков, поди, ни черта не видишь! — набросился на него Ванин. — Попался бы ты им!

— Так мы же не фашисты, — спокойно возразил Аким.

— Не фашисты мы — это да, — ошеломленно бормотал Ванин.

Потом он сощурил свои кошачьи глаза, подошел к немцу.

— Ви гейт?

— Вас, вас?

— Ви гейт? Оглох с перепугу-то! Как дела, спрашиваю?

— Шлехт, — выдавил немец.

— Вполне согласен, — с удовольствием подтвердил Сенька. — Дела ваши, действительно, шлехтовые. Одним словом — капут!

— Капут! Капут! — хором забормотали немцы.

— Благодарю за полезные сведения! — И, сплюнув, Ванин отошел от пленных.

Гунько задумчиво и даже с какой-то глубокой грустью смотрел на немецких солдат.

* * *

— Ездовой, старик, кажется, с вашей роты там в траншее лежит, — сообщил Гунько.

— Кузьмич! — в один голос воскликнули разведчики и бросились к окопу. Кузьмич лежал, словно неживой, в уголках рта — запекшаяся кровь.

— Кузьмич, миленький, Кузьмич, — припал к нему Сенька.

Кузьмич приоткрыл тяжелые веки, узнал:

— Вы... ребята?

— Мы... Мы. Ты ранен! Понимаешь, ранен!

— Нет, не ранен я, ребята... Внутрях у меня жила не выдержала... Испить бы... Я быстро в справу войду.

Зубы его забили дробь о горлышко фляги, подставленной Алешей Мальцевым.

— Ты, сынок, в балку бы сбегал, — попросил его Кузьмич, — там я конягу свою оставил. Небось ошалела, милая, вишь, страсть-то какая. Человеку выдержать ее трудно, не токмо животине... Постойте, постойте, — вдруг взволновался старик. — А сумка... сумка моя где?

— На что она тебе сдалась? — не выдержал Сенька.

— Там... там Глаша... карточка ее там.

— Ладно, Кузьмич, поищем, сейчас найдем, — успокоил его Аким.

Сумку быстро нашли.

— Большое спасибо, ребята, — немного окрепшим голосом поблагодарил Кузьмич.

* * *

Из штаба прибежал посыльный.

— Сведения, что ли, требуют? — устало спросил Гунько.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. О боевом и численном...

— По всей форме?

— Так точ... — перехватив иронический взгляд офицера, посыльный замялся. — В общем, сводку о потерях требуют... Начальник-то штаба убитый. Снаряд в блиндаж угодил.

— Ну что ж... вот гляди... орудий ни одного, из людей двое здоровых, десять раненых. Остальные убитые. Так и доложи. А писать мне не на чем. Да и писаря вместе с бумагами завалило. — Гунько показал на глубокую воронку, из которой торчало несколько расщепленных осколков бревен.

— Есть доложить — вся батарея погибшая!

— Как, как ты сказал? — Гунько потемнел.

— Погибла, говорю, товарищ старший лейтенант, батарея-то ваша. Орудий ни одного...

— Это кто же тебе сказал, что она погибла? Нет, солдат, ты так не докладывай... Кто тебе дал право так говорить о моей батарее? Она жива и будет еще долго жить. Ведь фашистов-то мы остановили! Слышишь, жива батарея! Жива!

* * *

Около раненной осколком снаряда в заднюю ногу лошади — Кузьмич и ветеринарный фельдшер.

— Вы подумайте, товарищ доктор, — дышал Кузьмич в фельдшерское ухо, — несчастье-то какое приключилось с моей одноухой красавицей!.. Человек вы, стало быть, ученый, коль за этакое ремесло взялись... Помогите, век буду в благодарностях.

— Дела эти, старик, нам знакомые. Пустяки это... Мы — мигом. Тпру ты, безухая!

— Гнус одолевает, гнус, по-нашему, по-сибирскому...

— Поддержи хвост.

Кузьмич послушно исполнил приказание. С его помощь ветфельдшер промыл рану, зашил ее и туго перевязал бинтом.

— Ну, вот и все. Завтра на ветпункт приведешь.

— Что вы, что вы, товарищ фельдшер... товарищ доктор! Да я ее сам выхожу!

— Ну, смотри.

* * *

Кузьмич заметил бегущую девушку:

— Никак, Верка с почты? Так и есть — она, курносая.

Взволнованная, краснощекая Вера подбежала к Кузьмичу:

— Иван Кузьмич, все вернулись?

— Это ты о ком?

— Разведчики ваши?

— Вернулись.

— Все?! — Большие серые глаза девушки умоляюще смотрели на Кузьмича.

— Как будто все...

— Точно? Иван Кузьмич, точно? Иван Куз... — запнувшись на последнем слове, Вера быстро побежала прочь, мелькая брезентовыми сапожками.

Кузьмич в недоумении оглянулся: у входа в землянку, широко и небрежно расставив ноги, стоял Сенька Ванин.

— Ах, вон оно что, — вздохнул Кузьмич и пояснил ветфельдшеру:

— Любовь, стало быть. Так-то! И война нипочем. Вот она, молодость, что делает, язви ее корень.

Старик пошарил в кармане, в руках его оказалась маленькая шкатулка.

— Супруга моя, — вынул он пожелтевшую фотографию.

— Уж больно молода! — удивился ветеринар. — Жива-здорова?

— Бог ее знает...

— Как так?

— Длинная история.

От Донца доносились звуки неумолкающего боя.

— Горячее времечко наступило, тяжело приходится, — вздохнул фельдшер.

* * *

...Короткими злыми очередями строчат пулеметы... Тяжело гремят орудия... Скребут неподатливую эмаль неба снаряды «катюш»... Сыплются бомбы в взбаламученные воды Донца... Плывут по реке трупы немцев... Поднимаются из окопов советские солдаты, закидывают вражеские танки гранатами и бутылками с горючей смесью... Крушит немцев прикладом автомата в рукопашном бою рассвирепевший Забаров... Хищно изогнувшись, идет в бой лейтенант Марченко... Генерал что-то сердито выкрикивает в трубку рации... Под огнем противника в осыпавшейся траншее вручает воинам партийные билеты полковник Демин... Скользят по небу истребители... В тыл противника ползут Ерофеенко, Шахаев, Мальцев, Ванин... День сменяется ночью... Ночь сменяется днем. А бой все не утихает.

На экране титр: СЕМЬ ДНЕЙ ПРОДОЛЖАЛСЯ ЭТОТ НЕВИДАННЫЙ БОЙ, А НА ВОСЬМОЙ...

* * *

Телеграфный аппарат отстукивает приказание Ставки. Командующий армией говорит окружившим его генералам и офицерам:

— Пора! В добрый путь!

...Армада новых советских танков устремляется в бой... Свежие части рвут оборону немцев... Ревут краснозвездные штурмовики... Гитлеровцы в панике бегут. Фашистский генерал исступленно кричит:

— На нас обрушилась вся Россия! — Подносит пистолет к виску, выстрел.

Торжественно звучит голос Левитана: «Вчера, 23 июля, успешными действиями наших войск окончательно ликвидировано июльское немецкое наступление из районов южнее Орла и севернее Белгорода...»

Титр: ...А НА ВОСЬМОЙ ДЕНЬ НАЧАЛОСЬ ГЕНЕРАЛЬНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ СОВЕТСКИХ ВОЙСК...

* * *

У радиоприемника сидят полковник Демин и Аким Ерофеенко.

— Вы, кажется, беспартийный? — спрашивает Демин.

— Да, товарищ полковник.

— И не думали о вступлении в партию?

— Собственно, думал.

— И все еще не надумали?

— Рано еще мне, — Аким густо покраснел. — Не подхожу я, видимо, по своим качествам.

— Почему? — удивился полковник.

— Собственно... я сам толком не знаю. Вот была у меня, товарищ полковник, такая история...

* * *

— Товарищ лейтенант, — обратился Забаров к Марченко, — какое решение вы приняли по поводу рейда на курган?

— О чем это? А-а. Тут и думать не стоит.

— Стоит, товарищ лейтенант. Очень стоит. Курган на пути нашей дивизии, хорошо укреплен. Он же, как заноза, у нас сидит, сдерживает наступление. И если пробраться к его вершине... следовало бы доложить об этом генералу.

Коричневые глаза Марченко вспыхнули злым огнем:

— Ты с ума сошел, Забаров! Погубишь и себя и людей!

— Так прикажите, я не пойду.

— Нет, генералу надо сообщить, — смягчился лейтенант. — Но не забудь сказать, что это твоя затея. Я умываю руки.

* * *

— ...Вот как оно, собственно, получилось, товарищ полковник, — закончил Аким. Полковник внимательно посмотрел на разведчика.

— Коммунист, товарищ Ерофеенко, не тот, кто действует по первым своим побуждениям. В данном случае вашим первым и естественным побуждением было убить предателя. Но вы помнили о более важном — о безопасности товарищей, которые выполняют ответственные задания.

— Не было у меня никаких таких мыслей, товарищ полковник, — признался Аким. — Просто не поднялась рука. И почему — сам не знаю.

Демин задумался, потом сказал твердо:

— Все-таки вам следует подумать о вступлении в партию.

— Хорошо, товарищ полковник, я подумаю.

* * *

Аким записывает в дневник два слова: «Следует подумать». К нему подходит Семен, протягивает автоматическую ручку.

— На, Аким, трофейная. Это оружие не для меня.

— Спасибо, Семен. А где же еще один подарок? Ведь я видел, что ты у немца обратно взял очки.

— Разбил я их. Хватил о дерево, аж брызги посыпались, как у той крыловской обезьяны.

— Ну и шут с ними. Мне Пинчук обещал в медсанбате достать.

— Ты же слепой без очков?

— Нет, Сеня, я, кажется, прозрел. Понимаешь — прозрел.

* * *

Генерал Сизов тепло пожал руку Забарову:

— Мысль дерзкая, но стоящая. Желаю удачи!

* * *

Курган темной громадиной вырисовывался на побледневшем горизонте. Оттуда иногда доносились пулеметные очереди, раздавались сонные ружейные хлопки.

 — Ну, Забаров, время, — лейтенант Марченко протянул свою тонкую руку. — Может быть, ребятам поднести по одной... для храбрости?

— Не надо, — отрубил Забаров. — Не нужна мне такая храбрость.

Стоявший неподалеку Ванин, услышав его, сокрушенно вздохнул.

...Разведчики пробирались неглубокой балкой, она тонула в пепельно-серой прохладной дымке.

— До кургана недалеко, — предупредил Забаров, вглядываясь в предутреннюю муть. — На вершине пулемет.

Вражеский пулемет изредка выпускал в темноту строчки трассирующих пуль.

— Надо разделаться с ним, — вслух продолжал размышлять Забаров. — Лучше всего послать одного бойца. Пусть он уничтожит пулеметчика ножом и даст сигнал ракетой. Как ты думаешь, кого послать? — обратился он к Шахаеву.

— А что, если... Мальцева?

— Справится ли?

— Справится, — уже тверже ответил Шахаев.

— Я справлюсь, обязательно справлюсь. Спасибо вам, товарищ сержант, — горячо заговорил Алеша, слышавший этот разговор.

— Я верю в тебя, Алеша, — тихо сказал Шахаев. — Очень верю.

* * *

Лейтенант Марченко из окопа наблюдал за курганом. Около лейтенанта валялось уже с десяток мундштуков от выкуренных папирос. Он нервничал.

— Вы что тут делаете, лейтенант? — неожиданно раздался голос полковника Демина.

— Наблюдаю за курганом. Мои разведчики...

— Это я знаю, — остановил его полковник. — Но я полагал, что вы сами поведете разведчиков на эту операцию. А вы, оказывается, опять поручили Забарову.

— Я это сделал потому, товарищ полковник, что Забаров лучше всех...

— Даже лучше вас? — перебил его Демин... — Ну хорошо, наблюдайте.

На кургане вспыхнула сильная перестрелка.

— Начали! — вырвалось у Марченко.

* * *

Ощупав в кармане ракетницу и финский нож, Алеша Мальцев пополз и пропал в подсолнухах. Рассредоточившись у подножия кургана, разведчики не сводили глаз с того места, откуда время от времени вырывались красные пунктиры трассирующих пуль.

И вот над курганом вспорхнула красная ракета и послышался короткий, пронзительно-тревожный крик. Разведчики поднялись. Гитлеровцы перебегали с места на место по обратному скату кургана, беспорядочно отстреливаясь.

— Отрезай, отрезай путь! — крикнул Забаров.

Но немцы были уже далеко.

Взмахнули к самому небу два огромных желтовато-красных сполоха, и вслед за этим раздался грохот и шум.

— «Катюши»! — восторженно воскликнул Ванин.

— Передай в штаб, — тяжело дыша, Забаров подошел к Акиму, склонившемуся над рацией, — курган взяли. Передавай... А Мальцева нашли?

— Нет, не нашли, товарищ старшина.

— Отправляйтесь на поиски. Найти обязательно!

— Есть, — ответил за всех Сенька, который уже успел прицепить к ремню офицерский кортик.

— Это еще что? — заметил Забаров.

— Для командира роты, лейтенанта нашего, у немецкого офицера одолжил.

— Я вот тебе одолжу! Сбрось эту гадость! — приказал Забаров.

Сенька поспешно отцепил от ремня кортик и, размахнувшись, закинул далеко в подсолнухи.

* * *

Алешу нашли на вершине кургана, рядом с убитым немецким пулеметчиком, на куче потемневших от гари стреляных гильз. На лбу, между бровей, чернела крохотная дырка. Шахаев поднял Алешу и бережно понес на руках.

С вершины кургана развернулось перед разведчиками величественное зрелище. Справа и слева от них, насколько обнимал глаз, текли колонны советских войск. Танкам, казалось, нет числа.

— Двести... двести пятьдесят, — считал Ванин. — Товарищи, откуда они?

На дороге показалась батарея старшего лейтенанта Гунько. Ликующий офицер подбежал к разведчикам:

— Вот, видите, — жива моя батарея! До Берлина дойдем!

* * *

Хоронили Алешу Мальцева. Гроб поставили у края свежей могилы. Шахаев рывком сорвал с головы пилотку:

— Прощай, Алеша! Прощай, наш маленький садовник! Мы никогда не забудем тебя. Закончим войну, вырастим огромный сад и поставим там тебе памятник, самый красивый на земле. Останешься ты вечно живым, наш боевой друг!

Под троекратный треск салюта гроб опустили в могилу. Бросили на него по горсти земли, быстро заработали лопатами.

Уходили на запад, очищая небо, обрывки растрепанных и угрюмых туч.

* * *

— Это вы кого хоронили? — спрашивает Вера.

— Разведчика нашего, Мальцева Алешу, — тихо ответил Сенька.

— А почему на кургане?

— Так надо. Как князя. Раньше ведь в курганах только князей хоронили.

— Ну? — удивилась девушка. — Всех князей?

— Нет, — уверенно сказал Сенька. — Зачем же всех? Только тех, которые землю русскую от врагов защищали, от иностранцев разных.

* * *

Неоглядная степная ширь была завалена вражеской боевой техникой. Сенька Ванин обнаружил какой-то грузовик, открыл капот, что-то подвернул в моторе, продул какую-то трубку, завел мотор. И вот он уже лихо подкатил к разведчикам.

— Товарищ лейтенант, — доложил он Марченко. — В распоряжение роты мною добыта автомашина — лучшая немецкая марка, личная машина Геббельса.

Разведчики попрыгали в кузов. Сенька ликовал:

— Садись, Акимка! Прокачу как на масленицу. Только ты на всякий случай завещание пиши.

Забаров сел в кабину рядом с Ваниным, машина тронулась. Разведчики гаркнули песню:

— Ожили, черти! — порадовался Ванин.

На развилке дороги остановились. Прямо стрелка указывала на Харьков, налево — на Мерефу.

— Нам налево, — сказал Забаров.

— На-алево? Не быть нашей дивизии Харьковской, — сокрушался Ванин.

— Выходит, так.

— Чего доброго еще Мерефинской назовут!

— И это может быть. На Мерефу путь держим.

— Мне, может, этот Харьков уже во сне снился, а теперь извольте, Семен Батькович, прозываться Мерефинским. Нет, невезучий я!

* * *

У регулировочного пункта крупного села Сенька резко затормозил:

— Эй, хорошая! На Красноград — эта дорога?

— Эта, эта! — ответила девушка-регулировщица звонким чистым голосом.

Побледнев, Аким метнулся к борту кузова.

— Наташа! — крикнул он, перегибаясь через борт.

— Аким!

— Сенька, остановись! — закричал Аким.

Но Ванин не слышал и гнал машину дальше. Аким беспомощно смотрел на бежавшую Наташу. Наконец он догадался и яростно забарабанил по крыше кабины. Сенька нажал на тормоза.

Оба они — и Аким и Наташа — задохнулись от счастья в объятиях. Из дома выскочила черноглазая девушка, смешливо взвизгнула:

— Наташка, кто это? Ой!

— Тонечка, милая! Постой за меня. Я скоро вернусь! — Она оторвалась от Акима и передала флажки подруге.

— Хорошо, Наташа. А ты не спеши. — И, посмотрев еще раз на неуклюжую фигуру Акима, черноглазая пошла к регулировочному пункту.

— Ну? — наконец пробормотал Аким.

— Ну вот! — Наташа с Акимом присели на бревнах. — Я через линию фронта переходила и вот гимнастерку надела. Окончила курсы медицинских сестер, но начальство послало сюда, на дорогу.

На машине подъехали разведчики.

— Знакомьтесь, товарищ старшина... Встретил вот. Моя... — Аким густо покраснел. Но ему пришла на помощь Наташа:

— Наташа, — сказала она просто.

— Федор Забаров. Земляки, что ли, с нашим Акимом?

— Да, земляки и большие друзья!

— Добро. Пойдете к нам? У нас нет санинструктора, — предложил Забаров.

Наташа смутилась и посмотрела на Акима:

— Меня, наверное, не отпустят.

— А мы сделаем так, чтобы вас отпустили.

Наташа опять посмотрела на Акима, и ей показалось, что он немного растерялся. Наташа насторожилась, улыбка сошла с ее губ.

— Я еще подумаю, — сказала она.

— Что ж, подумайте. А ты, Аким, оставайся. К утру догонишь на попутных. Тут недалеко.

* * *

В сенях хаты Наташа крепко прижалась к Акиму:

— Мы теперь никогда, никогда не расстанемся!

— Разумеется, — неуверенно подтвердил Аким.

Она пристально посмотрела на него:

— Почему ты не хочешь, чтобы я была в вашей роте? Почему?

— Этого не следует делать!

— Почему? Мы были бы вместе...

— Мы не будем вполне счастливы, когда другие...

— Ну как хочешь, — голос Наташи оборвался, она уткнулась головой в его грудь и разрыдалась. — Ты прав, Аким, прав...

Он отрывал ее голову от своей груди, стараясь заглянуть ей в лицо и утереть слезы.

— В общем, собственно, я не против. Ты же знаешь, как я рад!.. Если хочешь, я сам похлопочу.

— Хочу! Хочу! И никуда от тебя не уйду, — вдруг с отчаянной решимостью заговорила Наташа. — Никуда! Никуда!

* * *

...Аким вдруг вспомнил что-то, глаза под очками беспокойно заблестели.

— Наташа, а что... что с ним?

— С Володиным? Кажется, в Австрии сейчас. Стешка ведь бросила его. Не знаю, что между ними случилось, но только она выгнала его из своей хаты. Володина вызвали в комендатуру и предложили стать полицаем. Он, кажется, не согласился. Потом угнали куда-то. Говорят, на немецкий завод снаряды делать.

— Снаряды немцам делает... Не убежал все-таки от войны.

...Незаметно подкрался вечер. Аким стал собираться.

— Куда ты? — испугалась Наташа. Аким в нерешительности задумался. — Останься до утра. Ведь тебе разрешил командир, — сказала она тихо.

— Но... Наташа...

— Останься, Аким, — уже не просила, а умоляла она.

Он взял ее за узенькие вздрагивающие плечи, потом решительно сбросил с себя вещевой мешок...

* * *

Рано утром Наташа задержала Акима на крыльце.

— А что, если... — шепотом спросила она, краснея.

Он понял ее и тоже залился румянцем:

— Тогда у нас будет сын, Наташа...

Скоро Аким уже ехал на попутной машине.

* * *

Акима перехватил на дороге Ванин. Он что-то зашептал ему на ухо.

— Собственно, а ты не врешь?

— «Собственно», не вру! — передразнил оскорбленный Сенька.

— А где она?

— И чего это, Аким, находят в тебе девки хорошего? — вместо ответа спросил Сенька.

— Ну, довольно же! Скажи где?

Ванин кивнул в сторону хаты.

— Сейчас только прибыла. Может, проводить? — предложил он.

— Нет, уж я как-нибудь один...

Но Акима опередил лейтенант Марченко. Он легко вбежал на крыльцо хаты и скрылся за дверью. Аким круто повернулся и пошел по двору.

— Что это ты, Аким, вздумал строевой подготовкой заниматься? — спросил Ванин. И, не дождавшись ответа, продолжал:

— Вот раскусит тебя хорошенько Наташа, и конец вашей любви. Девушки не любят слабонервных нюнь. А ты и с зубами — беззубый. Немцев по головке гладишь, даже очки и то не взял. А девушкам настоящие парни нравятся, вроде вот меня...

Худое лицо Ерофеенко покрылось багровыми пятнами.

— Ты? Когда ты перестанешь! — захрипел он. — Если ни черта не понимаешь, так учись. Дальше своего носа ничего видеть не хочешь!

Сенька опешил:

— Ты, ты, Аким! Что взорвался-то? Или тебя собака бешеная укусила?

Но Аким резко повернулся и пошел прочь.

* * *

Когда Марченко вошел в хату, Наташа быстро одернула гимнастерку, отбросила на спину густые светлые кудри и, смущаясь, доложила:

— Товарищ лейтенант, санинструктор Голубева!

— Вольно! — шутливо скомандовал офицер. — Почему не представились раньше? — с напускной строгостью спросил он.

— Простите, товарищ лейтенант, но вас не было.

— Ладно, пустяки это, — уже серьезно заговорил он. — Как устроились?

— Спасибо. У вас чудесные ребята.

— Ребята, конечно, молодцы. А командир? — засмеялся лейтенант.

— Каков командир — таковы и подчиненные. Так ведь говорят? — нашлась Наташа и тоже засмеялась.

— Вы, кажется, знаете нашего Ерофеенко? Он говорил мне о вас.

— Да, он мой друг.

— Вот как? Даже друг? Так вы спешите с ним увидеться. Через два часа рота уходит на серьезное задание. Не волнуйтесь, всё будет в порядке. Аким вернется. Мы ведь — разведчики, и такие разлуки будут у вас часто. — Марченко ласково поглядел на девушку. — Не бойтесь... Наташа!

Она с благодарностью посмотрела на его красивое худое лицо.

* * *

Аким лежал в огороде на куче обмолоченной соломы. Услышав скрип калитки и увидев в ней Наташу, он стремительно вскочил на ноги:

— Наташенька! Родная моя.

Они обнялись.

— Ну, желаю тебе счастья, Аким! Ведь ты идешь на операцию? А меня не возьмете?

— Нет, Наташа, лейтенант не разрешит.

— Ты побереги себя, прошу тебя.

Он улыбнулся:

— Да разве мы впервые уходим на такое? Не беспокойся, Наташа, все будет в порядке.

По пути встретился Семен Ванин.

— Давай... Автомат твой почищу, — услужливо предложил Сенька, но Аким молча прошел мимо.

— Ты почему ему не ответил? — спросила Наташа.

Аким промолчал.

* * *

Темной ночью Аким пробирался огородами по селу, где стояли немцы. Услышал скрип колодезного журавля, увидел у колодца женщину. Аким решительно направился к ней. Та заметила звезду на пилотке и опасливо зашептала:

— Как же ты... милый, попал сюда?

— Потом об этом. Скажите поскорее, много ли в вашей деревне немецких танков?.. Что же молчите, мать?

— Много, деточка. Много их, окаянных, все без бензина стояли. Только сейчас цистерна их приехала.

— Где она?

— У меня на дворе поставили, нечистый бы их взял. А в хату набилось их, что и ступить негде. Натаскали кур, вот жарить заставляют.

— Где ваша хата?

— А через два дома отсюда.

— Спасибо вам, мать!

...Скоро Аким докладывал Шахаеву:

— Я предлагаю, товарищ сержант, такой план. Вы здесь, на окраине, поднимите шумок. Я воспользуюсь этим, проберусь к бензовозу и сожгу его.

— Что ж план, пожалуй, подходящий, — подумав, сказал Шахаев.

* * *

Скоро женщина услышала в другом конце села два гранатных взрыва и бешеную автоматную стрельбу. Немцы, сидевшие в хате, похватали автоматы и выскочили на улицу, направляясь в сторону перестрелки.

Двор опустел. Только огромной тушей чернел бензовоз. К хате колхозницы подбежал Аким. Поняв в чем дело, женщина заторопила его:

— Пали, родной, пали! Мне и хаты не жалко!

— Скорее уходи отсюда, мать!

— Пали же! — колхозница побежала через улицу.

Раздался взрыв. Мощное пламя выплеснулось в черное небо. На улице, освещенной пожаром, появились немцы. Стрельба вспыхнула где-то совсем близко.

— Не попался бы, бедненький, — прошептала женщина.

* * *

Аким отбежал в огород и остановился: захотелось еще раз увидеть горящий бензовоз. И тут немцы заметили его, стали охватывать со всех сторон. Он видел их перебегающие фигуры.

— Это, кажется, конец, — спокойно прошептал Аким, поднял автомат и дал длинную очередь. Двое немцев упали.

Враги ответили огнем. Аким кинулся в подсолнухи, он углублялся все дальше и дальше. Но вот — тупой удар в спину.

— Убит, — прошептал он. — Обидно...

Где-то рядом защебетали воробьи. Щебет их сменился словно колокольным звоном, но и этот звук стал затухать. А потом и вовсе стало тихо.

* * *

Перед Наташей — дневник Акима. Страницу за страницей перелистывает она, почти ничего не видя заплаканными глазами. Вот стихи. И звучит голос Акима:

— «Жив и невредим», — машинально повторяет Наташа. А голос Акима продолжает:

— Спасла, спасла, — плечи девушки затряслись, она уронила голову на дневник.

Наташа не могла дальше читать. Она подошла к окну. Во дворе стояли двое: Ванин и еще какой-то неизвестный ей солдат. Солдат, видимо, пытался пройти к ней, а Сенька не пускал его:

— Ну, куда ты идешь?

— Чирей у меня.

— Тоже мне болезнь!

— Пусти.

— Не пущу! Пойми ты, дурья голова, не до тебя ей час. Друг у нее погиб, а ты со своим чирьем. Пойди к Кузьмичу, он тебе колесной мази даст. Говорят, здорово помогает.

Наташа, отойдя от окна, снова стала читать стихи.

Из блокнота выпала какая-то бумажка. Наташа наклонилась и подняла ее:

Ниже листок оставался чистым.

Наташа резко выпрямилась, смахнула слезы, привела порядок прическу.

— Кто ко мне, товарищи? Пусть зайдет! — крикнула она в окно.

* * *

— Что с тобой, Семен? — спрашивает капитан Крупицын.

— Черт знает что. Вот тут ерунда какая-то, — ткнул Ванин себя в грудь.

— Слышал я о вашей ссоре с Акимом.

— Угу, не увижу его больше. Решил, поди, что я плохой товарищ... издевался над ним.

— Ерофеенко был прав в одном, — капитан Крупицын положил на плечо Ванина руку, — мы не фашисты, и их методы ведения войны нам чужды и ненавистны, как чуждо все бесчеловечное. Нельзя, Семен, валить в одну кучу убежденных фашистов и немцев обманутых. Кто знает, может, когда-нибудь они тоже построят у себя новую жизнь и встанут в один ряд с нами.

— Что же я, к примеру, должен делать, когда на меня прет цепь немцев? — запальчиво заговорил Ванин. Сидеть и ждать? Ведь все фрицы как фрицы, в плоских касках с чертенячьими рожками, в зеленых мундирах, — разберись, который из них убежденный, а который нет. Пока будешь разбираться, они тебя прихлопнут. Доказывай потом, что ты не верблюд.

— В бою добряки вовсе ни к чему, — посуровел Крупицын. — И Аким это понимал. В бою он был храбрым и беспощадным. Подумай об этом, Семен.

* * *

— Очень неудобно девчатам в армии. Все с любовью лезут. А мне никто, кроме Семена, не нужен — вот и все. Я за своего Семена зенки могу повыцарапать. Конечно, мы тоже солдаты...

Но Наташа задумалась о чем-то своем.

— А ты, знаешь, Наташа, мой Семен пропал, — вдруг сообщила Вера.

— Как пропал?

— Опять Акима ищет. Сеня места себе не находит. С ним сейчас и говорить невозможно. Потемнел, худой стал — страшно за него. Ты знаешь, Наташа, как он любил твоего Акима! А тут они еще поссорились из-за чего-то. Вот Сеня и мучается. Боюсь я за него, Наташенька, — пухлые губы Веры покривились.

Наташа порывисто обхватила шею девушки:

— Сестренка моя! Родная!

* * *

Генерал Сизов с офицерами — в прибрежных тальниках Днепра.

— Дождались мы великого дня, товарищи. Сегодня в ночь будем форсировать Днепр. Первыми идут разведчики, саперы, стрелковая рота...

— Неплохо послать и батарею Гунько, товарищ генерал. У него с разведчиками старая дружба, — предложил полковник Павлов.

— Хорошо.

— А со стрелками переправится капитан Крупицын, — вставил Демин.

— Комсомолия там нужна... Как только разведчики зацепятся за берег, начнем переправлять все полки, — генерал замолчал и, сняв фуражку, задумчиво посмотрел на тяжелые днепровские воды.

* * *

На берегу Днепра в траншеях течет солдатский разговор:

— Оно бы только зацепиться, там пойдет.

— А я ведь, товарищи, и плавать не умею. Честное слово. В наших краях где было учиться этому? Пустыня кругом.

— Ничего, Прокофьев тебя на спине перевезет, коли тонуть соберешься. У Ваньки спина что палуба.

— А Днепр-то, хлопцы, того... широк!

— Гоголь вроде писал, что птицы только до середины долетают...

— Ну, Гоголь тут немного того...

— Чудачье! Это же он образно выразился... Романтик!

* * *

На дегтярно-черной глади Днепра стояли рыбацкие лодки и несколько плотов для противотанковых орудий батареи Гунько... Бойцы, погрузив боеприпасы и пушки, молча вошли в лодки и встали на плоты.

Генерал Сизов что-то тихо объяснял Марченко, Гунько, Забарову и командиру стрелковой роты. Солдаты притихли, прислушиваясь к шелесту волны под лодкой.

— Отчаливай, — взмахом руки приказал Марченко.

Лодки шли на одном уровне с плотами артиллеристов, и только челнок Шахаева скользил на некотором удалении влево.

Первое время немцы вели себя спокойно, но скоро поднялся на правом берегу огромный луч прожектора. Он вдруг упал на воду, стал шарить по реке. Лодки были уже на середине Днепра, когда одну из них, ту, на которой плыл Шахаев со своей группой, захватил прожектор.

...Рядом с лодкой снаряд поднял водяной столб. Шахаев резко дернулся — осколок попал ему в спину. Но он усидел на месте.

— Греби влево, — приказал Шахаев саперу Узрину, сидящему на веслах. — Влево, говорю, греби.

* * *

Лодка Шахаева уходила все дальше и дальше от остальной группы разведчиков, уклоняясь влево. Вокруг нее вода кипела от пуль и снарядов.

— Господи, что он делает? — Наташа невольно тронула Сеньку за руку. — Куда он?

— Отвлекает внимание немцев от нас, — догадался Ванин. — Весь огонь на себя принял.

* * *

Генерал наблюдает за лодкой Шахаева в бинокль.

— В вилку берут, — проговорил полковник Павлов. — Долго не продержится.

— Таким людям при жизни памятник нужно ставить, — взволнованно сказал генерал.

* * *

— Быстрей, быстрей греби, Узрин, — заторопил Шахаев и тихо простонал.

— Вы ранены, товарищ старший сержант? — приподнялся со дна лодки молодой боец Панюшкин.

— Откуда ты взял? Нет, не ранен я. Ложись!

В пробоины лодки хлынула вода. Солдаты касками откачивали ее.

— Я ранен! — тихо вскрикнул Панюшкин и умолк.

— Не ранен, а убит, — прохрипел Узрин, высвобождая свои ноги из-под головы Панюшкина.

Шахаев молчал. Ранило Узрина. На его место сел Али Каримов. И вот лодка глухо ткнулась в берег. Шахаев первым выбрался из лодки, крикнул:

— За мной, товарищи! Вперед!

Силы его покинули. Он тяжело опустился на землю.

— Где остальные? — спросил он, трудно дыша. — Как Узрин? Где они?

— Все тут, товарищ старший сержант. Рядом, за камнями. Вам лежать нада, тиха нада.

— Ничего, ничего... Давайте вперед. Главное — завязать схватку с немцами.

* * *

Добралась наконец до берега и основная группа разведчиков. Быстро прошла к окраине села. Здесь Марченко остановил Забарова.

— Тут будет мой командный пункт, — решил он. — Радиста оставляю с собой.

— Почему? — удивился Забаров.

Но Марченко не ответил на вопрос.

— Санинструктор Голубева пусть тоже останется.

Но из темноты раздался голос Наташи:

— Там будут раненые, товарищ лейтенант, я пойду со всеми.

— Ладно, идите. Осторожней только.

Радист установил рацию.

— Готово, товарищ лейтенант. На связи — генерал.

* * *

Разведчики схватились с немцами в неглубоких окопах. Забаров вдруг почувствовал сильный ожог в правом плече, посмотрел — вся рука в крови. Гитлеровцы наседали. Он нажал на спусковой крючок автомата и сразу же уложил нескольких фашистов. Человек восемь немцев выскочили из окопов и бросились на Забарова. Он успел перехватить свой автомат за ствол и со страшной силой стал крушить врагов прикладом. Разведчики стреляли короткими очередями и орудовали ножами. Скоро все было кончено. Забаров забежал во двор, проскочил мимо Наташи, не останавливаясь. Но Наташа успела заметить окровавленную руку разведчика. Она нагнала его и схватила за пояс.

— Потом, Голубева, потом, — отмахнулся Забаров.

— Да вы изойдете кровью! — Наташа наскоро перевязала его.

Выскочивший откуда-то Ванин торопливо доложил:

— В овраге фрицев видимо-невидимо. Сообщить бы нашим артиллеристам.

— Беги на батарею Гунько.

* * *

Волны, поднятые набежавшим ветром, лениво накатывались на отлогий берег, шелестя галькой. Марченко, засунув руки в карманы брюк, зябко поеживался. Рядом с ним беспокойно ворочался в своей тесной сырой норе радист Вася Камушкин. Слышался близкий грохот боя.

— Перебраться бы к нашим, — ворчал радист. — Даже не знаем, что и генералу докладывать. Так... отсиживаемся.

— Замолчите, Камушкин! — прикрикнул Марченко. — Рассуждать много стали, умные все... А где их сейчас искать? Шахаев — так тот, ясно, погиб. А кто там на горе ведет бой — черт их знает. Может, немцы нас окружают.

* * *

Наташа помогала санитарам из стрелковой роты перевязывать раненых.

— Испить бы, сестрица...

— Девчонка, потеряла свою фляжку, — сердилась Наташа на себя. — Потерпите немного, товарищи, потерпите.

...Немцы поднялись в полный рост. Теперь их было много. Пули жутко свистели. Наших стрелков становилось все меньше и меньше. И в это время ударили пушки.

— Это Гунько, товарищи, Гунько!

Визг осколков смешался с криками врагов. Но вот они опомнились и опять отчаянно пошли в атаку. Дрогнули наши солдаты. И в эту минуту перед реденькой цепью бойцов появился капитан Крупицын.

— Комсомольцы, за мной!

Поднялись солдаты вслед за капитаном, но Крупицына нашла пуля. Он упал головой вперед, поднял было руку и потом бессильно опустил ее. Солдаты замешкались было, но там, где только что упал Крупицын, уже был Семен Ванин. Он взял из теплой руки капитана гранату, поднял ее высоко над головой:

— Вперед... ребята! Товарищи мои! За Сашу Крупицына! Бей!

— Бе-э-э-эй!

— Круши их!

— Дави!

Ночь всколыхнулась. Немцы не выдержали и откатились.

* * *

Рассветало. Слева доносились отдаленные звуки боя.

— Наташа, — тихо окликнул Забаров. — Ты слышишь что-нибудь?

— Слышу... Я давно слушаю.

— Кто, по-твоему, там?

— Шахаев, конечно, — сказала она. — Им там тяжело. Наверное, много раненых.

— Вот вы и пойдете сейчас к Шахаеву.

— Я... к нему?

— Да, с Ваниным вместе. Пробирайтесь осторожно вдоль берега.

— А вы с кем же останетесь? — испугалась Наташа.

— Не беспокойтесь. Здесь нас немало. Кроме того, скоро должна прийти помощь с того берега, — сказал Забаров.

— Мы вас так не оставим, — воспротивилась Наташа. — А я вам приказываю выполнять.

* * *

Сенька, стиснув руку девушки, быстро бежал вниз, перепрыгивая через какие-то канавки и бугорки. Потом пошли медленнее.

— Если полки не переправятся, грустновато нам будет тут с тобой, — вслух размышлял Ванин. — Эх, сидеть бы тебе на левом бережку с Веркой вместе!.. Ой, смотри, смотри, Наташа! Ого-го-го! — звонко закричал он.

Перед ними открылась река. Сотни рыбачьих лодок, плотов, паромов с танками шли с того берега под огнем врага.

— Наши идут, Наташка! Живем! Наши! — ликовал Сенька.

* * *

Шахаев лежал у самого берега, среди огромных валунов. Кругом были видны воронки от снарядов. Бой шел где-то наверху, и тут было спокойно. Шахаев метался в бреду...

— Лови его... Возьми огонь — он жжет... Аким, где ты, Аким?.. Наташа — хорошая девушка. Снимите огонь!

Наташа быстро перевязала Шахаева.

— Понимаешь, дорогой, — рассказывал Али Каримов. — Здесь смерть, там смерть, кругом смерть. Товарищ командыр ранен, опять ранен и опять ранен. Я ему говорю: «Уходи, командыр!» Он говорит: «Не уходит командыр!»

Семен перебил его:

— Рассказываешь ты, Каримыч, горячо, но неразборчиво. Как гусь. И сам вижу, что туго вам пришлось.

— Старший сержант в медсанбат нада, операция нада, скоро нада. Умрит он...

— Кто «умрит», что зря бормочешь?

— Лодку ищите, в медсанбат его быстро, — взволнованно сказала девушка.

* * *

Около палатки медсанбата в тревожном ожидании прохаживается Наташа. Из палатки усталой походкой вышел пожилой врач.

— Ну как, доктор? — бросилась к нему девушка.

 — К сожалению, ничего определенного сказать не могу. Все, что могли, сделали. Но... — Врач развел руками.

— Когда его отправят в тыловой госпиталь?

— Едва ли, если жив будет. Генерал приказал лечить здесь. Кровь ему нужно, так генерал самолет послал. Ждем с минуты на минуту.

— Возьмите мою кровь, доктор! — порывисто сказала Наташа.

— Вашу? — врач внимательно посмотрел на нее. — Разумеется, если подойдет группа.

* * *

Капля за каплей кровь Наташи падает в стакан.

— И что это за человек такой! — размышляет врач. — Генерал о его здоровье каждый час справляется, девушки кровь отдают.

— Это — коммунист, доктор, — тихо говорит Наташа.

— Меня не партийная принадлежность интересует...

— Это — коммунист, — еще раз настойчиво повторяет девушка.

* * *

А в это время на горе за селом рыдала медь оркестра. Сенька направился туда. Но опоздал. Навстречу ему попались опечаленные офицеры и солдаты. На небольшом свежем холмике высился некрашеный деревянный обелиск. Надписи на нем еще не было. Сенька постоял немного в раздумье, вынул из кармана карандаш и написал:

Семен подумал немного, дописал:

* * *

В это время около свежей могилы запрыгали минометные взрывы. Ванин попытался подняться, но не сумел. Посмотрел на свою развороченную осколком ногу.

— Вот черт, — с удивлением сказал он. — Кажется, ранен... И основательно... Придется ремонтироваться.

* * *

На фоне идущих вперед солдат в осеннем, зимнем, весеннем пейзажах титр: «ШЛИ НЕДЕЛИ, ШЛИ МЕСЯЦЫ. ДИВИЗИЯ ГЕНЕРАЛА СИЗОВА ШЛА ВПЕРЕД, НА ЗАПАД».

* * *

Разведчики в палате у постели Шахаева. Он взволнован:

— Далеко вы зашли без меня, ребята. Смотришь, скоро и чужая земля начнется — близко Румыния...

В палату вбежал сияющий Вася Камушкин.

— Товарищи, новость какая!

Он развернул газету и торжественно начал читать:

— Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Советского Союза...

Тут Вася сделал интригующую паузу и торжественно продолжал:

— ...гвардии подполковнику Баталину Григорию Ивановичу, гвардии капитану Крупицыну Александру Петровичу, гвардии старшему лейтенанту Гунько Петру Ивановичу, гвардии лейтенанту Забарову Федору Федосеевичу, гвардии старшему сержанту Шахаеву Шимы Сахаевичу.

Ликующий Вася передал газету Забарову.

— А генералу разве не присвоили?

— Как же, и он Герой! Про это в центральных газетах напечатано.

Шахаев бережно сложил газету, спрятал ее под одеяло, закрыл лицо руками... Забаров крупными шагами ходил по палате.

* * *

Сенька Ванин на попутной машине возвращался из госпиталя.

— Вот очевидный факт: заплату мне поставили, — охотно объяснял он своему попутчику. — Капитальный ремонт закончен. Гвардии ефрейтор Семен Ванин возвращается в свою прославленную дивизию.

— А что у вас за дивизия такая? — поинтересовался солдат.

— Генерала Сизова, слышал?

— Как не слыхать? Это ведь про нее говорят: «Мимо — Харьковская, возле — Полтавская, около — Кременчугская, Непромокаемая, Непросыхаемая».

Сенька возмутился:

— Знаешь что, краснобай? Ты, непромокаемый, помолчи, пока я тебе по морде не надавал. А то отмолочу и плакать не разрешу.

И вдруг рассмеялся:

— Непромокаемая! Непросыхаемая! Придумают же, черти!

* * *

— Поздравляю, Забаров, с Героем и лейтенантскими погонами! — Марченко сунул свою руку в огромную ладонь Забарова. — Ухожу в стрелковый батальон. Разведчиков приказано сдать тебе. Ты ведь теперь Герой, а я что...

— Что же, собрать людей, будете прощаться?

— Не надо, — отрезал Марченко. — Давай принимай роту.

— А чего же ее принимать? — удивился Забаров. — Я и так ее хорошо знаю...

— Ну, тогда все! — Марченко отвернулся от Забарова и вбежал в хату, куда только что вошла Наташа. — Прощай, Наташа, ухожу! — сказал он, взяв ее за обе руки.

— Куда же вы?

— Новое назначение получил, в пехоту.

Долго молчали.

— Значит, нет? — спросил Марченко.

— О чем это вы?

Он ответил взглядом — печальным и требовательным. Девушка поняла все.

— Как же можно... так? Как же? — и заплакала злыми слезами.

Марченко побледнел. Он резко оттолкнул ее от себя и выскочил на улицу.

* * *

Разведчики разместились в бывшем помещичьем доме на берегу Прута.

— Удивительно, — размышлял Ванин, — посмотришь в окно и на тебе — заграница, Румыния!

Он полистал какую-то книжицу. Это был букварь, выпущенный румынами на русском языке. На титульном листе букваря помещен портрет Антонеску с подписью: «Великий вождь румынского народа. Освободитель Транснистрии». На следующем листе — портреты Михая Первого и его матери Елены. Реджеле Михай был изображен художником с многочисленными орденами, эполетами, шнурками.

— Орденов-то у него больше, чем у меня, — удивился Ванин.

— Семэн, — позвал Каримов. — Тебя командыр нада, быстра нада.

Ванин вышел в сад. Тут собрались все разведчики, лица их сияли. Зачем-то пришла и загадочно улыбающаяся Верка, у Наташи пылали щеки.

— Что у вас случилось? — в недоумении спросил Семен. — Уж не женить ли нас с Веркой собрались?

— А я за тебя и не пойду, — отрезала смутившаяся девушка.

— Пойдешь, — уверенно произнес Семен, и тут Наташа подала ему письмо.

— От Акима? Жив! — сразу понял он. — Товарищи дорогие, чего же вы молчите? Неужели жив! Это Вера принесла? Вот молодец!

— Да читай же, чего ты раскричался!

Ванин стал читать письмо:

— «Мои хорошие друзья, я жив! Нахожусь в госпитале, в Саратове, в Сенькином городе. Спасла меня, друзья, одна колхозница. Нашла у себя в огороде, в подсолнухах. Укрыла в погребе до прихода наших войск. Скоро к вам вернусь. Так что писем мне не пишите. Они уже меня не застанут. Обнимаю вас. Ваш Аким».

— А тебе... он разве не написал, Наташа? — спросил Семен.

На него лукаво смотрели большие темно-синие глаза девушки.

— Да что с вами в самом деле? — не понимал Сенька.

В эту минуту в дверях показался высокий и худой солдат.

— Аким! — заревел Ванин. — Аким! Чертяка! Вот те на... А как же письмо?

— Вот Вера принесла. А я следом за ней пришел. Вхожу в дом, смотрю — читают.

— Аким, — Сенька вдруг замялся. — Ты... ты знаешь что... прости меня. Я был не прав.

— Собственно, что ты... в самом деле? Не надо об этом, Семен.

Они смотрели друг на друга, не скрывая большой радости.

* * *

Вечерело. Аким, Шахаев и Сенька зашли в беседку, присели у маленького круглого столика. Парторг достал из полевой сумки помятый лист бумаги.

— Мое заявление? — удивился Аким.

— Твое. Может, допишешь?

— Давай... теперь допишу.

Взявшись за руки, разведчики спустились по каменной лестнице к берегу Прута. Здесь они заметили Бокулея. Румын в глубокой задумчивости смотрел на родную землю.

— Бокулей! — окликнул его Ванин. — Вот ты и добрался до своей родины.

Румын вздрогнул и обернулся.

— Шпасибо! — сказал он. вдруг. — Шпасибо, Сенька.

— Получай свою Румынию, Георгий, да помни: никаких чтобы антонесков в ней больше не было! Понятно?

Бокулей утвердительно закивал головой.

— То-то, — торжественно продолжал Ванин. — Теперь ты знаешь, кто у тебя враги и кто друзья.

— Бун, Сенька, бун! Карашо!.. Мы знаем друзей. Мы знаем врагов...

— Ого-го-го-го-го! — от избытка чувств закричал Семен Ванин.

Ему ответило эхо с той, румынской стороны.

———