Медленно угасает апрельский день. Я и мой старый приятель Володя Трипецкий лежим на мягкой весенней траве, смотрим в темнеющее небо и мечтаем.
Незаметно для себя я начинаю рассказывать свою боевую биографию, хотя моему приятелю она давным-давно известна. Один за другим к нам подходят разведчики. Нескладен и нестроен мой рассказ. Но меня слушают со вниманием.
Я уезжал на фронт. Утром выгрузились в Курске. Город пылал после бомбежек. Где-то недалеко, на линии, горел вагон с винтовочными патронами. Оттуда раздавались сухие разрывы и взлетали кверху снопы искр. На меня повеяло незнакомым, но уже тревожным запахом войны.
До фронта было еще далеко. К тому времени наши войска, отбив наступление немцев на Курской дуге, сами перешли в наступление, заняли Орел, Сумы и неудержимо двигались к Днепру.
От Курска до Днепра я прошел пешком и впервые узнал, что такое марш. Просоленная гимнастерка торбой висела на мне и терла мокрое тело. За Днепром меня вызвал командир роты старший лейтенант Соколов. Заставил разуться, посмотрел на мои ноги — в порядке.
Потом окинул меня оценивающим взглядом, толкнул упругим кулаком в грудь, улыбнулся и вымолвил торжествующе:
— Подойдет!
Я мог тогда только догадываться, что этим коротким, отрывистым, как выстрел, словом определена моя судьба. Соколов был командиром разведроты. Он провел меня в небольшую хату и, уходя, сказал:
— Вот ваши новые друзья, знакомьтесь!.. Сегодня ночью пойдете с ними в поиск.
Я не знал в то время этого слова — «поиск». Однако смутная догадка немножко напугала и обрадовала меня.
В комнате было трое солдат. Они чистили автоматы, снаряжали диски, завинчивали запалы в «лимонки», один, самый пожилой, примерял маскировочный халат. Он первым заметил меня. Быстро подошел, окинул всего пронизывающим взглядом и бросил то ли с презрением, то ли с сожалением:
— Новичок?
Потом, постояв с минуту, добавил:
— Ну что ж, будем знакомы — Бобровский... Петр Бобровский, — повторил он и — к друзьям: — Чего ж вы не подходите к новому товарищу?..
Я был уверен, что Бобровский и есть командир отделения. Однако ошибся. Низкорослый, коренастый казах, завинчивавший запал в гранату, тщательно вытер руки холстинкой, подошел ко мне и произнес с резким акцентом:
— Сержант Догбаев — командир отделения!
А третий отрекомендовался коротко:
— Вяткин!
Через час я уже знал, откуда кто родом.
Приближалась ночь. У нас было все готово к поиску.
Ночь была лунная. Бобровский то и дело посматривал на мигающие звезды и недовольно ворчал:
— Вот, чертовщина, опять светло, хотя бы одно облачко. И лунища — дьявол ее вынес на нашу шею...
Он шел, по-медвежьи переваливаясь с ноги на ногу, и разговаривал сам с собою:
— Глухая, темная ночь, автомат, граната — вот что надо разведчику.
Мы шли молча. Мне вообще не о чем было говорить — новичок. Иди и слушай, что говорят старые разведчики. Я инстинктивно держался поближе к Бобровскому. Этот пожилой, кряжистый сибиряк своей медленной уверенной походкой, степенным словом с первых минут внушил к себе доверие. Мне казалось, что он никогда не может сделать необдуманного шага. И то, что он все время покрикивал на отчаянного Семена Вяткина и других разведчиков, еще больше поднимало его в моих глазах. Мне было непонятно, почему не он наш командир, а молчаливый и угрюмоватый Догбаев. И я признался в этом шедшему впереди меня Бобровскому. Тот остановился, изумленно вскинул на меня свои большие черные глаза:
— Ты еще ничего не знаешь, Мирошников: Догбаев — лучший командир. А я горяч. Погубить могу все дело...
Я не верил Петру. Только спустя много дней убедился, что он говорил правду...
Впереди, в километре от нас, на фоне неба темной громадой маячила высота 244,5. Оттуда то и дело вылетали и рвали ткань ночи пунктиры трассирующих пуль. Это вел наобум огонь немецкий пулеметчик. Вот его-то мы и должны были захватить. Нас было семь человек. Вел группу лейтенант Дешин. Высокий и сутуловатый, он часто останавливался и вновь объяснял задачу. Я и еще два разведчика должны поддерживать огнем группу захвата, в которую входили сам лейтенант, Бобровский и Семен Вяткин.
В полночь прошли передовую линию. Я невольно оглянулся назад. Там, внизу, мчал к морю свои серебристые волны Днепр.
Мы поползли. Я следил за Бобровским и Вяткиным. Они ползли по-кошачьи, ловко и быстро. Я старался не отставать от них, но удавалось мне это с великим трудом. Неумолимо тяжел был автомат, терли бока, попадали под живот и мешали ползти гранаты. Нестерпимо жег глаза попадавший в них соленый пот. От перенапряжения мелко дрожали мышцы.
С пронзительным свистом рядом с нами взвилась в воздух ярко-белая ракета. На миг стало светло как днем. Мы застыли в неподвижности. Где-то над самым ухом загремел пулемет. Пули по-пчелиному пропели над нами, и вдруг опять все стихло.
Разведчики лежали не шевелясь. Время тянулось мучительно долго. В висках моих буйно клокотала кровь. Не выдержав, я оторвал от горькой травы голову и... не увидел своих товарищей.
Я чуть не крикнул от горя. Собрав все силы, пополз вперед, забыв обо всем на свете. А потом события стали развертываться с головокружительной быстротой. На мгновение перед моими глазами выросла широченная фигура Петра Бобровского. Взмахнув рукой, он коршуном опустился на что-то невидимое мне. В ту же секунду раздался короткий, нечеловеческий крик.
Пока я опомнился, Семен Вяткин и Бобровский уже тащили за руки прямо на меня здоровенного, перепуганного насмерть немца. Во рту у него торчал кляп.
— Прикрывай нас! — на ходу и, как мне показалось, зло крикнул Бобровский, заметив меня. Я открыл огонь. В это время мимо меня пробежал с немецким пулеметом лейтенант Дешин, а за ним еще несколько разведчиков.
Я остался на враждебном поле. И страшное одиночество черной птицей опустилось на меня...
Опомнившись, немцы открыли бешеный огонь. Я им ответил длинной автоматной очередью. В ту же секунду чья-то тяжелая рука опустилась на мою спину. Холодок пополз по коже. Я рванулся — и увидел смуглое, скуластое лицо сержанта Догбаева.
— Мирошников? — проворчал он. — Чего тут лежишь? Сейчас же ползи за мной.
Через полчаса мы уже подходили к своей хате.
В ночь на 6 ноября 1943 года командир бригады вызвал к себе старшего лейтенанта Соколова. Соколов застал его за картой, разложенной на большом крестьянском столе. Голубой извилистой лентой разрезал карту Днепр. Там, где был обозначен Киев, красные стрелы уходили далеко вперед и цепкими клещами захватывали город.
— Вот идите сюда... Видите, Пущеводица. А тут — Гатное. Вот Житомирское шоссе. Его мы должны перерезать...
Комбриг оторвался от карты, несколько раз прошел взад-вперед по скрипящим половицам:
— И сделаете это вы с разведчиками.
...Днем начался прорыв. Наша бригада наступала правее Киева. Разведчики шли в головном дозоре. Стемнело. Моросил мелкий дождь. Слева, в нескольких километрах позади нас, горел Киев. Огромные зарницы дрожали на темном горизонте.
Из тьмы, весь мокрый и взъерошенный, выскочил Семен Вяткин — он шел впереди.
— Товарищ старший лейтенант, там чей-то обоз! — запыхавшимся голосом доложил он.
— Возьми с собой Мирошникова и выясни, — приказал командир роты.
— За мной! — начальнически позвал меня Семен.
Мы пробирались вдоль кювета. Грязь чмокала под ногами, и мы боялись, что нас могут услышать.
Позади раздались шаги. Вяткин камнем плюхнулся в воду, заполнившую кювет. Мне было страшно, но лезть в воду не хотелось. Семен с силой рванул меня за ногу, и я упал рядом с ним.
Шли двое. Немцы. Мы узнали их по плоским каскам и мундирам. Один, высокий, сказал что-то второму, и они остановились. Я мельком взглянул на Вяткина. Его кошачьи глаза неотступно следили за врагами, а правая черная от грязи рука сжимала «лимонку». Я хотел выстрелить, но левая рука Семена стальными тисками сжала мою кисть.
Немцы постояли с минуту, которая мне показалась вечностью, и быстро зашагали за своим обозом. Вздох облегчения вырвался из моей груди. Вяткин встал, укоризненно посмотрел на меня.
— Не годишься ты в разведчики, Володя, терпения у тебя нет... Сам когда-нибудь погибнешь и людей сгубишь.
— Обнаружили обоз немцев! — доложил он старшему лейтенанту. Тот немедленно разбил нас на две группы. Первая, в которую входил и я, пошла в обход обозу справа, вторая — слева.
Нашей группой командовал Догбаев, а другой — сам Соколов.
Дорога, по которой двигался обоз, вела в село Гатное. Случилось так, что на окраину села мы пришли раньше немцев. Я и Петр Бобровский постучали в крайнюю хату. Вышла хозяйка — в ее глазах крайнее изумление. Спросили, есть ли немцы. Ответила, что днем не было.
— Зайдите в хату, трохы обогрейтесь, — предложила хозяйка.
— Нет, мамаша, сейчас нам и без того будет жарко...
Бобровский послал меня предупредить ребят, чтобы готовились.
Мы засели у крайних домов, по обеим сторонам дороги.
Немцы не подозревали об опасности. Первую повозку мы пропустили без единого выстрела — это еще больше убедило врага, что впереди — все в порядке. Но как только подошла вся колонна, мы сразу открыли огонь.
Весь обоз с продовольствием и боеприпасами попал в наши руки. Через час мы были уже в Софиевке, где проходило Житомирское шоссе. Вслед за нами туда вошли наши танки. Задача выполнена!
Немцы перешли на нашем участке в сильную контратаку и, пока мы с Вяткиным сладко спали, отбили у наших войск маленькое селеньице Вильшки. И сейчас, когда мы, плотно подзаправившись вкусными галушками доброй Параськи, выходили на улицу, на восточной окраине этого села громыхала артиллерия, злыми дворняжками заливались пулеметы.
— Отдохнуть не дадут, сволочи...
Бобровский сокрушенно вздохнул и пустил в воздух ядреное ругательство. Больше обычного переваливаясь с ноги на ногу, он медленно зашагал к хате, в которой располагался командир роты.
Бой длился весь день, а к ночи стих. Нам приказали достать «языка» из только что занятого немцами села Вильшки. Времени на подготовку не давали. Нас спешно посадили на «додж» и выбросили почти к самому селению. Возглавлял группу младший лейтенант Кочергин. Нашим отделением по-прежнему командовал Догбаев.
Дождь не прекращался третьи сутки. Обмундирование на нас вновь промокло до последней нитки. Грязь пудами налипала на сапоги. Передвигались с большим трудом. Вяткина и меня опять послали вперед. Подошли к крайним домикам. Прислушались. Ни звука. Только на церковной колокольне дважды проплакал сыч да в каком-то хлеву жалобно промычала корова. Дождь сыпал точно сквозь частое сито, проникал за воротник и холодными червями полз по нашим голым спинам. Бр‑р‑р...
Мы сделали еще несколько шагов, вступили в какой-то темный, глухой переулок, вновь остановились.
— Ты ничего не слышишь? — шепотом спросил я Вяткина.
Тот отрицательно покачал головой.
— А я слышу...
Где-то совсем близко чавкала грязь. Кто-то ходил. Пошли на звук. У низкого сарая увидели темную фигуру человека. Он маятником ходил взад и вперед. За правым плечом человека тонкой палкой торчала винтовка. Часовой!..
— Захватим?..
— Вот опять ты, Володя, торопишься, — Вяткин предостерегающе взял меня за плечо. — Раз часовой, значит, в сарае что-то есть...
«Как я еще глуп», — недовольно думал я, прислушиваясь к гулкому биению собственного сердца. Только сейчас я понял одно из правил разведчика: не спеши, обдумай все как следует.
— Позови сюда остальных, — шепнул Вяткин.
...В голове младшего лейтенанта Кочергина мгновенно созрел план действий. Неуловимо быстро, ловким прыжком, он подскочил к немецкому часовому. Рука его описала дугу и опустилась на череп немца. Тот вскрикнул и мешком опустился вниз. Словно из-под земли рядом с упавшим гитлеровцем выросла квадратная фигура Догбаева. Он и Кочергин схватили часового и потащили к машине.
Мы с Вяткиным следили за сараем. Услышав крик часового, всполошились отдыхавшие в сарае немецкие солдаты. Двое из них пытались выскочить из ворот, но были срезаны моей автоматной очередью. Сарай был без крыши. Воспользовавшись этим, мы бросили туда по три гранаты. Взрывы смешались с душераздирающими криками немцев.
Не помня себя, я вскочил в сарай и туда, откуда неслись крики, пустил длинную очередь. Едва она смолкла, в другом конце помещения раздалась такая же очередь. Это орудовал Вяткин. Крики смолкли.
— Назад! — услышал я его голос и кинулся в едва заметный просвет ворот.
По дороге к машине встретились с Догбаевым и Бобровским. Заслышав стрельбу, они спешили нам на помощь. Через несколько минут мы уже были в своем расположении. Пленного немца младший лейтенант увел в штаб корпуса.
Укладываясь спать, я заметил несвойственную бледность на юношеском лице Вяткина. Его серые большие глаза беспокойно смотрели на промокший до последнего листика комсомольский билет, который он держал в руках. Казалось, с его припухших губ вот-вот сорвется рыдание...
Видно, не суждено было нам отдохнуть в ту промозглую ноябрьскую ночь. Пойманный немец дал ценные сведения, и нас подняли на ноги, едва мы прилегли: требовалось из того же села привести еще «языка» — для контроля.
Проснувшись, я увидел Петра Бобровского сидящим у маленькой, чуть-чуть помигивающей свечки. Разведчик склонился над чем-то и тихо, невнятно ворчал, ероша волосы:
— Вот ведь... какая притча... растет. Тоже небось человек выйдет...
Весь путь до села он не проронил ни единого слова, несмотря на мои попытки заговорить с ним. Не подозревал, наверное, суровый сибиряк о моей привязанности к нему. На этот раз разведчиков было человек тридцать. Недалеко от села оставленный нами еще раньше разведчик доложил, что в Вильшках спокойно. Вел группу капитан Сперанский. Отделение Догбаева было послано вперед. Мы прошли метров пятьсот — и вдруг услышали позади себя шум. Пришлось укрыться в кюветах.
Немецкие связисты вели телефонную линию. Тянули они ее по кювету. Я почувствовал, как на моей голове неприятно зашевелились волосы. Быстрее побежали по кювету вперед, а гитлеровцы, ничего не подозревая, шли вслед за нами. Я слышал их разговор на чужом, непонятном мне языке. Так мы проползли в самое село. С боков на нас настороженно уставились темные глазницы разбитых окон.
— Огонь открывать по сигналу, — успел предупредить всех Догбаев. Сам он пробрался в пролом одной хаты и, выставив автомат, стал ждать. Было отчетливо слышно чмоканье тяжелых немецких сапог. Немцев было человек двенадцать. Их согбенные долговязые фигуры мы уже видели на мутнеющем горизонте. А дальше, вслед за ними, точно тени, перебегали наши остальные разведчики.
Вдруг без всякого предупреждения захлебнулся в злобной скороговорке автомат Бобровского, засевшего у самой дороги. Немцы шарахнулись в разные стороны. В ту же секунду я услышал, как Догбаев пустил в темноту страшное, несвойственное ему ругательство. Но вслед за ругательством из черного провала метнулся в сторону немцев огненно-красный пунктир трассирующих пуль.
Не выдержав, Бобровский первым кинулся на врагов. За ним из-за плетня выскочил Семен Вяткин, а потом уже все. Помню, не успел я выбежать, как лицом к лицу столкнулся с немцем. Видимо, я первым пришел в себя. Рванул из рук фашиста автомат и что было силы ударил его кулаком по роже. Он застонал и тут же поднял руки.
Подталкивая немца прикладом, я повел его в нашу сторону. Вскоре догнал Бобровского и Вяткина. Они вели еще троих пленников. А позади рвали тишину частые винтовочные выстрелы и автоматные очереди. К ним присоединилась артиллерия. Над нашими головами прошуршало несколько снарядов.
Недалеко от своего села остановились передохнуть. Вынимая мелко дрожавшими пальцами из кармана кисет, Бобровский заговорил, медленно выдавливая слова:
— Грех попутал... Погорячился... сплошал... не надо было стрелять. Вот как они теперь там? — мотнул большой головой в сторону, откуда все еще неслась частая стрельба и взмывали вверх ярко-белые ракеты.
Я, словно очнувшись, впервые подумал о судьбе разведчиков, оставшихся нас прикрывать. И беспокойство защемило сердце.
Этот «язык» нам достался тяжело. Около двух дней наблюдал я за посадками, выискивая нашу жертву. Рядом с одним высоким деревом то и дело строчил немецкий пулемет. Мне оставалось выяснить — сколько немцев сидит у пулемета. Как это сделать? Терпеливо наблюдаю дальше. Ночь. По телу пробегает дрожь. Жутко одному в моей норе. Вдруг оттуда, где сидит немецкий пулеметчик, взвилась ракета, вторая... Длинная пулеметная строчка прошила темное полотно ночи. Чуть не вскрикнул я от одной догадки: не может же один человек одновременно стрелять из пулемета и выпускать ракеты, значит, немцев двое!..
Первая попытка взять «языка» окончилась полным провалом. Все дело испортил Гриша. Был у нас такой маленький, шустрый разведчик. Он шел впереди всех, не пригибаясь. Эта лихость окончилась для него гибелью. Сидевший в засаде немецкий автоматчик насмерть сразил нашего Гришу. Всю ночь мы старались вытащить его, но нам не удавалось — стерегли здорово немцы. И только сообразительный и отчаянный, как черт, Сенька Вяткин ужом подкрался к телу павшего товарища и утащил его из-под носа гитлеровцев.
Мы несли Гришу на руках, печальные и злые. Хоронили в пасмурный день. Казалось, небо разделяло наше горе, сея на холодную землю мелкий дождь.
На другую ночь пошли вновь, но также неудачно. Думалось, что с потерей товарища мы потеряли и свой опыт разведчиков. Неудачей окончились третья, четвертая и... седьмая наши попытки захватить контрольного пленного. Мы тыкались в разные точки немецкой обороны, но всюду получали организованный отпор. Стыдно было показываться на глаза начальнику разведки. Командование бригады требовало одного — «языка».
Выручил всех Петр Бобровский. Он предложил сделать повторное нападение на обнаруженных мною пулеметчиков, «поскольку они теперь успокоились». Ветер для нас был встречным. Ночь темная. Все говорило за то, что поиск должен быть удачным.
Взяли по два автоматных диска в запас, по три гранаты. Шли один за другим, неся в сердце затаенное решение: либо умереть, либо взять. Я обернулся и взглянул в лицо шедшего позади меня Вяткина. В серых глазах Сеньки не было обычной улыбки. Он сосредоточен и даже немножко угрюм.
К немцам мы подобрались незамеченными. Охватили их плотным кольцом. Вяткин и Бобровский поползли к фашистским пулеметчикам. Те спокойно сидели в своем окопе. Один все время пытался прикурить и не мог — ветер гасил спичку. Немец вполголоса произносил непонятное разведчикам ругательство. Он чиркнул вновь, пряча маленькое пламя в пригоршне. В ту же секунду на склоненную голову его обрушился страшный, оглушающий удар. На другого пулеметчика коршуном кинулся Бобровский. Ловким и сильным движением правой руки он всунул ему в рот носовой платок. Толкнув прикладом автомата, приказал идти на восток. Немец, спотыкаясь, потрусил. Второго гитлеровца волокли Вяткин и Кочергин. В левой руке лейтенанта находился захваченный исправный пулемет.
Мы были довольны. Но не знали мы в ту темную, счастливую ночь, какое большое горе ожидало нас впереди...
Отбив все атаки немцев, наши войска повели новое наступление на Житомир. Бригада получила задачу прорваться в тыл фашистов и перехватить главную дорогу.
К этой операции готовились несколько дней. Разведрота лунной ночью выступила вперед. Вооружены мы были лучше обычного. У каждого на ремнях висело по пять — шесть автоматных дисков, в сумках — по десятку гранат. Шли, тяжело переставляя ноги. Поскрипывала мерзлая земля.
Следом за нами двигался взвод бронебойщиков.
Я, как всегда, шел рядом с Бобровским. Петр в эту ночь был необыкновенно разговорчив. Кажется, впервые я узнал тогда о его маленькой семье, о его родной далекой таежной деревушке. Он сказал, что думает вступить в партию.
Узким оврагом, поросшим густым колючим кустарником, проникли в тыл к немцам. Вперед выслали группу захвата. Часа через два она возвратилась с пленным немцем. Тот дрожал, заискивающе глядел на разведчиков. Пленный сообщил, что в селе Рачки — штаб немецкой дивизии.
По радио мы связались с командиром бригады, сообщили ему о показаниях немца. Комбриг подтвердил, что показания верны, поскольку другие разведданные говорили об этом же. Мы получили приказ — проникнуть в село и произвести разведку.
Первым подошло к селу отделение Догбаева. В густом вишневом саду на окраине села мы остановились, прислушались. Сеня Вяткин задрал кверху голову и, словно принюхиваясь, стал смотреть на вишневые ветки. Я тоже поднял голову, но ничего не увидел.
— Ты чего смотришь? — вполголоса спросил я.
— А вот видишь...
Сенька подпрыгнул, и я увидел в его руках тонкий красный телефонный провод.
— А вот еще... еще один... вот третий, — Вяткин снимал с веток тонкие, скользкие шнуры и ловко перерезал их финкой.
— Ну и нюх у тебя, Семен! — позавидовал Бобровский.
Обнаружили еще несколько проводов. Они пучком сходились к большому окну школы-десятилетки. Из некоторых окон сквозь маскировку проникал свет. Сомнений не было — здесь размещался штаб немецкой дивизии. Подползший к школе Бобровский видел около нее несколько легковых автомашин и мотоциклов. По ступенькам то и дело, щелкая каблуками, вбегали немецкие офицеры. Где-то ворчали бронетранспортеры.
Наметив место сбора, мы разошлись по селу. Часа через два собрались. Позже всех пришли Вяткин и Бобровский. Петр обнаружил в одном переулке около десяти немецких бронетранспортеров. Вскоре по радио полетело наше донесение. Притаившись в саду, мы ждали подхода бригады.
Она подошла сверх ожидания быстро. Об этом сообщил нам прибежавший из роты разведчик. Наши танки полукольцом охватили село и теперь ждали сигнала.
Сигнал был дан двумя красными ракетами. Послышался низкий рев моторов. Ударили бронебойки. Одна за другой вспыхивали немецкие машины. Бобровский хлестал из автомата по выскакивавшим из хат обезумевшим немцам.
— Та-та-та-та, — сорочьей скороговоркой заливался ручной пулемет где-то на южной окраине села. На широкую, освещенную горящим домом улицу вдруг выскочила «тридцатьчетверка». Танк взревел, круто повернулся на одной гусенице и, содрогнувшись, выстрелил по школе. Из окна школы, лизнув железную крышу, взметнулось яркое пламя. По улицам и переулкам бегали немцы, расстреливаемые невидимыми советскими бойцами.
К утру все было закончено. Немецкий штаб был полностью разгромлен. Осмелевшие красноармейцы выходили на улицы и любовались своей работой. Всюду дымились разбитые машины, валялись трупы немцев.
...Вышел из засады и Петр Бобровский. Он забрался на подбитый транспортер, по-хозяйски осмотрел его. Поднял длинную пулеметную ленту. А в это время из укрытого в сарае немецкого танка на него наводили пулемет. Немец-пулеметчик, сощурив бесцветные, стекловидные глаза, нажал на гашетку. Петр не слышал выстрелов. Обожженный короткой пулеметной строчкой, он круто повернулся, как бы предупреждая, взмахнул рукой... Ноги его дрогнули, подкосились. Он упал на землю, разметал руки, неподвижно уставив большие, потухающие черные глаза в равнодушно холодное декабрьское небо.
Его привезли в центр села на броне танка, только что расправившегося с немецкой машиной, таившей смерть Бобровского. Я смотрел на дорогие, изменившиеся черты лица, и печаль, великая печаль заполнила мое сердце.
— Эх, Петр, Петр!.. Как ты был неосторожен! — с трудом проговорил я.
Меня душили слезы. Жестокая спазма захлестнула горло. Я почувствовал, что впервые в своей жизни понес такую большую потерю. Рядом со мною, сняв шапку, стоял Сеня Вяткин. Его припухлые губы по-детски дрожали.
На сандомирском плацдарме в нашей бригаде была создана специальная разведгруппа. В нее входили три танка, два бронетранспортера, три бронемашины и две самоходки. Она предназначалась для глубоких рейдов в тыл противника. Меня назначили командиром бронемашины.
Долго и болезненно я переживал гибель Бобровского. Будто родного брата потерял. Может быть, еще поэтому я сдружился особенно крепко в эти дни с молодым разведчиком Володей Трипецким. Несмотря на молодость, Володя чем-то неуловимо напоминал мне Петра.
Изменился как-то и Сеня Вяткин. Он посерьезнел, замкнулся. В его серых кошачьих глазах реже вспыхивали озорные огоньки.
С 1 января 1945 года наша группа начала подготовку к большому, глубокому рейду. Командир группы гвардии старший лейтенант Кочергин не знал отдыха.
Морозным утром 12 января фронт содрогнулся от сильнейшей артиллерийской подготовки.
К вечеру, когда были прорваны одна за другой три линии немецкой обороны, нас двинули вперед. Вскоре мы обогнали свои передовые части и, выйдя на дорогу, полным ходом пошли на запад. Впереди редкими огоньками замаячил какой-то населенный пункт.
Трое разведчиков — Вася Чумаков, Демьянов и старший сержант Васильев, сойдя с дороги, направились к селу. Командовал ими Чумаков.
— За мной, — тихо сказал он и, пригнувшись, осторожно зашагал вперед, держа наготове автомат. В угловой хате разведчики заметили свет. Демьянов подкрался к окну и увидел немца, который торопливо пожирал консервы. Разведчик вернулся, предупредил товарищей и в ту же минуту заметил большую колонну немецких машин и бронетранспортеров.
Колонна двигалась с притушенными фарами по дороге, идущей с юго-востока в село. Возле самого села эта дорога делала крутой поворот. Вот здесь-то и развернул свою группу предупрежденный разведчиками Кочергин.
Наши танки, самоходки, бронемашины и бронетранспортеры стояли, ощетинившись жерлами орудий и стволами пулеметов. По бокам залегли с автоматами разведчики. Саперы спешно расстанавливали мины...
Когда основная масса немецких машин подошла к селу, огненная петля захлестнулась. Немцев расстреливали без промаха, в упор. Разве только двум-трем удалось бежать от нас. В наши руки попало много машин, были захвачены пленные. Вася Чумаков с двумя разведчиками повел их в тыл.
Двинулись дальше. По радио Кочергин получил приказ выйти на реку Нида, захватить мост, не дать немцам взорвать его.
Утром возле реки Нида при бомбежке был тяжело ранен в живот Сеня Вяткин.
…Хоронили мы Сеню возле моста. Мимо нас проносились танки, проходила пехота. Могучий поток советских войск двигался на запад, в логово фашистского зверя — в Германию.
Кочергин стоял возле свежей могилы без шапки, и холодный январский ветер яростно трепал его пышные кудри.