— Ты знаешь, баба, мы шли с мамой и видим: на том углу пьяный лежит. Головой прямо на тротуаре и… кровь! — В тонком голосочке ужас, отвращение, брезгливость, маленькая теплая рука вздрагивает в руке бабушки.

Наде шестой год. Светлые, легкие кудряшки взлетают, когда она поднимает голову, качается хохолок на макушке, перетянутый "бантом. Они возвращаются из детсада. Улица залита солнцем. Недавно прошел дождь, прибил пыль. В поблескивающих лужах плавают первые осенние листья.

— Да, это ужасно, — соглашается бабушка. — А погода-то какая хорошая! Мы еще с тобой сегодня погуляем. — Но отвлечь внучку не удается.

— И у него есть дочка, — продолжает Надя. — У того, что лежал… головой, ну, прямо на тротуаре!

— Большая?

— В детсад ходит. В старшую группу.

— Откуда ты знаешь?

— Мама говорила, что у него есть дочка… Боится очень папу, когда он пьяный.

— Бояться не надо, — с тяжелым вздохом говорит бабушка. — Он же папа, дочку так любит.

— Папу-то и я люблю! — с непонятной для бабушки многозначительностью говорит Надя и бежит за кошкой.

Задрав хвост, кошка важно шествует по двору. Заметив приближающуюся Надю, пускается галопом и скрывается в подвальном окне.

— Не дала погладить, — огорчается Надя. И добавляет себе в утешение: — Наверно, к котеночкам торопилась.

Дома Надя занялась своими игрушками, разговаривает с ними, смеется. Но когда узнает от бабушки, что скоро семь часов, притихает, бросает игрушки, ходит по комнатам, беспокойно прислушивается. Мама сидит на диване и вяжет с нахмуренным, лицом, то и дело раздраженно пересчитывает петли.

Наконец щелкает дверной замок. Раздается веселый голос:

— Как поживаете, народ?

Надя мчится в переднюю и повисает на шее у отца с радостным криком:

— Папуля! А у нас в детсаду черепаха убежала!

Папа подхватывает дочку под мышки, поднимает высоко над полом:

— Ну и негодница же эта черепаха! Ничего, назад прибежит!

Болтая в воздухе ногами, Надя восторженно хохочет. И все вокруг довольные, улыбаются, шутят. От этого так приятно и спокойно, и, когда укладывается в постель, Наде спится сладко-сладко.

А через несколько дней, услышав щелканье замка, Надя выглядывает в переднюю и в испуге отскакивает, быстро захлопывает дверь детской.

Кто-то высокий, широкоплечий не входит, а влезает в квартиру, пошатываясь. Этот, кто пришел, такого же роста, как папа, и у него такого же цвета волосы. Но это не папа, нет, нет! У этого дядьки чужое лицо, и он что-то невнятно бормочет.

Через закрытую дверь Надя слышит, как вскрикивает мама:

— Опять! Мерзавец! Скотина!

Смятенный голос бабушки:

— Раздевайся скорей! Иди ложись! Не смей лезть к ребенку! Не смей!

Дверь, за которой притаилась Надя, распахивается. Непапа вламывается в детскую. Бабушка хватает его за плечи. Но Непапа сильнее (конечно, это не папа, ведь папа всегда так ласков с бабушкой!). Он отталкивает бабушку и пошатывающейся походкой направляется к Наде, протягивает длинные руки. Надя отбегает с плачем, мечется по комнате, забивается в угол.

— Ты же пугаешь ее! Убирайся! — Бабушка загораживает собой Надю. Мама колотит Непапу кулаками по спине и всячески ругает.

С трудом маме и бабушке удается вытолкать его из детской в другую комнату. Приблизившись на цыпочках, Надя осторожно туда заглядывает. Готовая каждую секунду убежать, она наблюдает, как с Непапы сдирают пальто, обрушивают его на диван и стаскивают с него ботинки. Все это делает бабушка, а мама ей помогает и в то же время продолжает лупить Непапу чем попало — снятой со своей ноги туфлей, раскрытой книгой. Уже можно бы не лупить: ой не сопротивляется, лежит неподвижный и беспомощный. Но мама от обиды и злости не может остановиться.

— Ну будет, будет, — уговаривает ее бабушка. — И как он домой добрался? Как его дружинники не задержали?

— Товарищи до самой двери проводили, — злым голосом отвечает мама. — Все они заодно. А пили, это уж точно, на его денежки! Сколько же у него было с собой? — Она наморщивает лоб, соображая. Красивое лицо мамы осунулось, обычно аккуратно уложенные волосы висят вдоль щек.

Наде неприятно видеть всегда прибранную маму такой растрепой. И она сердито думает: «Он виноват! Он! Непапа!»

За ужином Надя отказывается от еды. Бабушка сидит возле нее и потихоньку упрашивает:

— Кушай, пожалуйста!

Мама тоже ест нехотя, вдруг бросает вилку, не донеся до рта, и выходит из кухни.

Надя говорит шепотом:

— Пошла проверить, не закурил ли. Прожжет окурком диван, уже сколько на одеяле дырок.

Бабушка смотрит на нее с испугом!

— Да ешь ты, ради бога! — и сама подносит к Надиному рту ложку с пюре.

В эту минуту возвращается мама. И сразу взрывается:

— Кормите с ложки?! Да вы с ума сошли! Избаловали — больше некуда!

Крик обижает Надю, и она начинает плакать.

— А ну замолчи, а то отшлепаю! — сердится мама. Плач переходит в рыдание.

— Ребенок-то ведь не виноват, — тихонько говорит бабушка.

— Больше всего виноваты вы! — резко говорит мама. — Всегда все ему позволяли. Ваш сыночек! Воспитали сокровище!

Бабушка виновато вздыхает и молчит. Наде становится ее жаль. Перестав плакать, она недовольно смотрит на маму и уже открывает рот, чтобы сказать: «Не ругай бабушку!» Но не решается — уж очень у мамы раздраженное лицо — и молча закрывает рот.

Уложенная бабушкой в постель, она засыпает быстро, но во сне мечется, вскрикивает: «Не хочу! Не хочу!» Сквозь сон смутно чувствует, как гладят ее по спине, по голове бабушкины руки, и затихает. Потом снова лезет к ней кто-то страшный, и она снова мечется…

…Наде семь лет. Она уже первоклассница, и к тому же отличница, веселая и живая девочка. Знает она, как ей кажется, очень много. Хоть спросонок ответит, что после точки слово пишется с большой буквы и всякие имена тоже, а если шесть плюс икс равно десяти, то икс конечно же будет равен четырем. Читает она без единой запинки и прочла уже кучу книг. А стихов наизусть и всяких песенок знает уйму.

Обо всех окружающих у нее имеется собственное представление, и действует она соответственно этому представлению.

Учительницу надо любить, потому что она хорошая, и надо слушаться, потому что она учительница, а не кто-нибудь.

С ребятами — девочками и мальчиками — так интересно! То дружишь, то поссоришься на всю жизнь, потом — опять на всю жизнь — помиришься и весело играешь.

Маму нельзя не слушаться: накричит, отшлепает, а это обидно. Правда, обида проходит довольно быстро. Попросишь прощенья, прижмешься к маме, и так хорошо станет: ведь это мама! Хуже всего то, что, рассердившись, мама может запретить гулять, и сиди как привязанная!

Вот бабушку не послушаться очень даже можно. Скажет бабушка: «Сейчас гулять не ходи!» А Надя хвать с вешалки пальтишко, шапку на голову и — вниз по лестнице бегом. Бабушка что-то кричит вслед, а Надя знай себе скачет через ступеньки. Вернется с неразрешенной прогулки и бабушке на шею кинется, обнимет, целует морщинистые, мягкие щеки: «Прости, что я убежала!» Немножко виновато себя чувствует, но на душе легко и спокойно: бабушка только делает вид, что сердится, а сама все равно Надю приласкает, приголубит, и Надя еще больше любит бабушку за то, что ее можно не послушаться.

Папа? О папе лучше не думать, просто радуйся, когда он дома и когда… С ним интересно и весело, как ни с кем, спроси о чем хочешь — на все вопросы ответит, все объяснит. И шутит, смеется. Так хорошо с ним, распрекрасно, когда он «в порядке»…

Давно Надя знает: краснолицый, с мутными глазами, противный до отвращения, который — и не так уж редко! — вваливается в квартиру ничего не соображая, этот краснолицый — все-таки папа! Это она маленькая, глупая считала, что кто-то другой, незнакомый. Да, это папа, хотя смотреть на него тошно. И Надя не боится его, кик бывало. Чего бояться? В один миг она убежит, а то еще кулаком стукнет, маме поможет колотить. Колотушек-то он вполне заслужил: сколько раз обещал и маме, и бабушке, и Наде больше не пить, а слово свое не держит. Надя редко пускает в ход кулаки только потому, что бабушку жалко: еще больше расстроится. А маму тоже не всегда поймешь.

Однажды папа ввалился шатаясь, зацепился за половик и грохнулся на пол во весь свой длинный рост. Чуть-чуть Надя не разревелась: так она его ждала, хотела разгадывать вместе ребус. И все это теперь невозможно. На то, что начнется сейчас, глаза бы не глядели! Мама станет кричать, бабушка засуетится растерянно, потащат его… У Нади навертываются слезы. Но плакать из-за этого бессовестного, который слово свое не держит, — ни за что! И чтобы удержаться от слез, Надя всплеснула руками и громко расхохоталась.

— Как ты смеешь смеяться над отцом? — с возмущением закричала мама.

Вот так так! Мама не на папу, а на нее, Надю, рассердилась. Надя-то чем виновата? И она еще громче расхохоталась. Да мельком взглянула на бабушку, а та вся сжалась, вид до того испуганный, точно ее, старенькую, ударили. У Нади сердце как-то оборвалось. Она круто повернулась ко всем спиной, ушла в детскую, где они с бабушкой жили, села за свой письменный стол, ладони к ушам прижала, чтобы ничего не слышать, а слезы из-под сжатых век сами собой побежали ручьями…

В субботу Надя пригласила к себе в гости подружек. Как раз мама уехала в командировку, так что можно поиграть вволю. Девочки обещали Наде прийти часов в пять.

Накормив Надю обедом, бабушка ушла в магазин покупать папе ботинки. Папа ведь инженер, и все его на работе любят и ценят, а ходит в стоптанных башмаках, конечно, нужно новые купить. Сам папа в этот день был на субботнике у себя в институте, уехал ни свет ни заря.

Надя весело готовилась к приходу гостей. Усадила на диване кукол в ряд, вытащила из ящика с игрушками кукольную посуду, приглядела заранее, где лежат бабушкины платки и мамины шляпки на случай, если они захотят наряжаться и что-нибудь представлять.

Стукнула входная дверь. Вроде для девочек еще рано? Бабушка вернулась или папа приехал с субботника? И тут же Надя услышала сопенье… Неужели? Кинулась в переднюю. Так и есть! Шатается, головой мотает, рот кривит… Но ведь скоро придут девочки. Они увидят… Стыд какой!

— Иди ложись сейчас же! — закричала Надя.

Она толкала папу в комнату, тянула за рукав. Он спотыкался, ноги его не слушались. Папа ласково бормотал:

— Что ты, доченька? Что ты? — Но все-таки шел.

Тумаками слабых своих кулачков она направляла его к дивану, все время прислушиваясь, не раздастся ли звонок, испуганная, торопливая. Она вся дрожала: вот-вот придут девочки! Они увидят, догадаются, что он пьяный, а она столько раз рассказывала им, какой умный, добрый и хороший у нее папа. Да она просто умрет от стыда!

— Скотина! Мерзавец! — твердила Надя, повторяя много раз слышанное от мамы, и ненавидела его в эти минуты остро, жгуче.

Уф-ф! Наконец-то! Он растянулся на диване, лежит на спине. Этот бессовестный в пальто, разве ей под силу снять с него пальто? И некогда, некогда! Надя поспешно набрасывает на него плед.

— Спи! Спи!

Тяжело дыша, Надя стоит возле дивана, с неприязнью рассматривая покрасневшие щеки, вспотевший лоб, полуприкрытые веки отца. Как будто засыпает. Но вдруг он проснется, встанет, вылезет из комнаты и… в детскую, а там девочки? Нет, этого нельзя допустить. Ни за что! Как же быть? Да очень просто: надо его привязать! Скорей! Скорей!

Надя вихрем носится по квартире, находит свою скакалку, сдергивает с металлической перекладины в шкафу галстуки и пояса, все это бросает на спящего. Потом лихорадочно думает, к чему же папу привязать? Привязать не к чему. Значит, надо просто связать, чтобы не встал, не вышел. Он уже похрапывает. Очень хорошо. Но до чего тяжелые у него ноги: она еле-еле приподнимает обеими руками одну, потом другую, подсовывает скакалку и завязывает ее узлом, стягивает изо всех сил. Теперь руки. Тоже тяжелые, как булыжники. И какие огромные! Никогда она не думала, что у папы такие громадные кисти рук. Но подсовывать, стягивать и завязывать галстуки гораздо легче, чем скакалку: они мягкие. Ну, все! Теперь не встанет и не развяжется. Надя снова накидывает на папу плед и, успокоенная, выходит из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

В передней машинально взглядывает на себя в зеркало. Батюшки, она красная, как помидор! Девочки просто испугаются. Надя идет в ванную, чтобы умыться, а выйдя оттуда, слышит какие-то вздохи, мычание, постанывание. Звуки доносятся из спальни родителей… Да это же папа во сне! А если девочки услышат и спросят: «Что там?» Валя тут же побежит посмотреть…

Надя снова бросается в спальню, с минуту стоит в раздумье. Потом вытаскивает из шкафа чистое полотенце, комком засовывает в папин приоткрытый рот, сверху натягивает ему на голову плед. Стоит и слушает. Сопенье стало гораздо тише. А из другой комнаты его и совсем будет не слыхать.

И в эту минуту звонит звонок. Пришли девочки.

— Мы немножко запоздали, — объясняет Валя. — Я зашла за Яной, а она долго копалась.

— Ничего, ничего, — говорит Надя, а сама думает: «И очень хорошо, что запоздали, а то как раз наткнулись бы…»

Они играют в «дочки-матери», ходят друг к другу в гости. Надины дети на всякий случай громко поют. Впрочем, все так шумят, что из другой комнаты не только вздохи, а и крики не сразу услышишь.

Неожиданно в дверь заглядывает бабушка. Никто, конечно, не слышал, как она пришла.

— Играете? А папа еще не пришел?

— Ты уже вернулась? — восклицает Надя. Подбегает к бабушке, шепчет на ухо: — Спит… — И многозначительно подмигивает.

Потом возвращается к девочкам. Игра продолжается?

Дверь в пёреднюю приоткрыта. Надя мельком замечает: бабушка пробегает из спальни в кухню, потом торопится обратно почему-то с тазиком в руках. Что это она? Да все равно. Бабушка дома — можно ни о чем не беспокоиться.

Вскоре Яна заявляет:

— Мне пора домой. Меня ненадолго отпустили, а мы и то…

— Побудьте еще! — упрашивает Надя.

Но подружки уходят. Надя провожает их до лифта, возвращается, и сейчас же ее окликает бабушка.

— Надя! Иди сюда! — Голос у бабушки какой-то странный.

Оживленная, еще вся разгоряченная после игры, Надя входит, улыбаясь:

— Что, бабуля?

Бабушка сидит на стуле у дивана, на котором, высоко приподнятый на двух подушках, лежит папа. Лицо у бабушки совсем белое и какое-то чужое, на нем ни тени обычной мягкой ласковости.

— Надя! — негромко говорит бабушка. — Кто это засунул папе кляп?

— Кляп? — в недоумении переспрашивает Надя. — Какой кляп?

— Ну, полотенце в рот… Это ты?

Надя кивает:

— Я, конечно! Чтобы девочки не услышали, как он тут… сопит, бормочет. Бабушка, подумай! Девочки вот-вот должны прийти, а тут он… явился! Еле-еле я успела его уложить. Девочки бы увидели… Стыд-то какой! Сначала связала, чтобы не вышел, а потом…

— Но ведь он мог бы задохнуться. Об этом ты не подумала?

— Задохнуться? От полотенца? Но через полотенце же проходит воздух. И вообще дышать надо через нос, мама всегда говорит…

Надя смотрит на отца. У него полузакрыты глаза, на лбу мокрое полотенце, ворот рубашки расстегнут, шея голая и мокро блестит.

— Баба… папа заболел? — спрашивает она дрогнувшим голосом.

— Когда человек в таком состоянии, нельзя затыкать ему рот… Ступай отсюда… — В голосе у бабушки что-то такое, что Надя не смеет ослушаться и медленно, нога за ногу, выходит, растерянная и поникшая.

Выпроводив внучку, бабушка долго сидит, бессильно сложив руки. Уловив движение сына, наклоняется над ним и говорит сурово, жестко и очень отчетливо:

— Ты чуть не превратил собственную дочь в убийцу!

Сын широко открывает глаза, взор у него проясняется, он внезапно трезвеет.

А в это время Надя в детской, среди разбросанных игрушек, забившись в угол дивана и вся скорчившись, горько плачет. Она не понимает, что такое произошло. Только что было так весело, и вот все запуталось. Она же хотела сделать как лучше, а получилось что-то непонятное, нехорошее и даже страшное…