Следователь по делам несовершеннолетних Марина Алексеевна Сергеева, лет тридцати пяти, привлекательная, кареглазая женщина, сидела на табуретке в богато оснащенной кухне и смотрела на сидящего у кухонного стола подростка.
Парнишка был низкорослый, щупленький, с детским лицом. На вид лет четырнадцати — не больше, хотя ему уже исполнилось шестнадцать. Слезы струились по бледным щекам мальчишки. Плача от злости, он бубнил:
— Я для них подонок, дрянь последняя, слякоть под ногами! А сами-то, сами! Такие уж чистенькие, да? Почему не указали пистолет? Ну, почему? На суде ни в чем не признаюсь! Отопрусь! Скажу, что меня заставили, вынудили…
— Воло-одя! — протянула Марина Алексеевна с горестным упреком.
Перед ней сидел преступник, чьи деяния заслужили кары, и немалой. И все же она испытывала к нему и жалость, и сочувствие. Мало того: в глубине души, с некоторым смущением, она чувствовала, как ни парадоксально это было, что он ей симпатичнее, чем некоторые из его жертв.
В милицию поступил ряд жалоб: обворованы квартиры. Что украдено? Главным образом, драгоценности, в основном — бриллианты.
В поле зрения угрозыска попал подросток. Не верилось, что именно он мог совершить кражи. Однако… К нему стали внимательно присматриваться.
Несколько месяцев назад парень этот вернулся из детской воспитательной колонии. Попал туда за участие в групповой краже. Отца у него не было. Мать — уборщица пошивочного ателье, пьяница и гулёна. Учился мальчишка неважно: постоянно пропускал школу, болтался в сомнительных компаниях. Правда, читал очень много, запоем, был записан в трех библиотеках. В колонии пробыл два года, окончил там восемь классов — отметки отличные. Вернулся к матери в Ленинград, а там все то же: мать часто выпивает с мужчинами, в комнате не продохнешь от спиртного угара и галдежа. Парень приходил домой только ночевать, да и то не всегда. Где-то скитался дни напролет, часами просиживал в читальнях. В милиции сообщил, показав отличный аттестат, что готовится в техникум, осенью будет держать экзамен. Ну что ж, занимайся.
Все это Марина Алексеевна, узнала, когда Володя был уже задержан. Побывала и в школе, где он учился до ареста, и дома у него, изучила документы, связалась с воспитателями колонии. О своем «подопечном» следователь должен знать как можно больше…
Впервые увидев Володю, Сергеева с трудом скрыла изумление. Неужели это и есть «бриллиантщик»? Какой-то цыпленок, вдобавок изрядно пощипанный.
Но взгляд у подростка был спокоен, решителен. Держался он с завидным хладнокровием и, похоже, не очень даже огорчался тем непреложным фактом, что кончилась его довольно бурная деятельность. Очень интересовался, каким образом его раскрыли. Ведь к «операциям» своим он готовился весьма тщательно. Не спеша, обстоятельно выслеживал квартиры, где могли находиться интересующие его ценности, устанавливал, когда жильцов нет дома. Уверившись, что квартира пуста, вскрывал замки. Чутьем, что ли, он каким-то обладал? Или догадливостью, особой сметкой? Как бы то ни было, искомое находил и в ограбленном жилище не задерживался.
Пострадавшие представляли в милицию списки украденных вещей. Кроме бриллиантов и золотых украшений там встречались и другие предметы. Например, мохеровый свитер и иностранные игральные карты. Свитер был обнаружен в скупке. Выяснилось, что сдал его туда именно Володя, за которым уже велось наблюдение. Продавщица скупки узнала парня. А на его пиджаке были найдены ворсинки мохера той же расцветки и выделки. Ниточка потянулась…
Сколько же это раз они беседовали? Сразу и не сообразить.
— Володя, ведь это ты обворовывал квартиры?
— Почему вы так думаете?
— Мы в этом уверены. Неужели ты полагаешь, что совсем не наследил?
В том, что именно он занимался квартирными кражами, Володя признался довольно быстро.
— Да, это делал я. Но работяг я не трогал. Грабил только богачей. Сами-то они честные? Вы уверены, что все эти богатства приобретены честным трудом? Вот, например, тот… вы называли фамилию… Он директор большого магазина, наверняка «левый» товар сплавляет. А косметичка… Да она лопатой деньги огребает со всяких дамочек. Что-то я среди ваших жалобщиков ни одного рабочего не вижу…
Были, оказывается, у него свои принципы. Наметив квартиру, он старательно разузнавал, кто в ней живет.
Итак, преступник — вот он, сидит перед ней. И признание есть. Но нет вещественных доказательств. А они необходимы.
— Где находятся украденные вещи?
— Ищите! — Взгляд становится холодным и отчужденным. — Я все забыл, где, что, когда…
— Пожалуйста, не выдумывай! Память у тебя отличная. И способности хорошие. Вот захотел учиться, и — ни одной троечки. Так что нечего прибедняться.
Подумала, но вслух не сказала: «Да разве, не, обладая умом и тонкой наблюдательностью, организуешь все эти сложные кражи?»
Во время одного из допросов Марина Алексеевна сказала задумчиво:
— Понимаешь, Володя, среди украденных вещей есть очень особенная: старинные часы. Такие старинные, что давным-давно не ходят, не действуют. Они золотые, но не в этом их ценность. Часы — память, понимаешь, память. Старушка, у которой ты их взял, просто убивается. Эти часы принадлежали ее деду, а потом отцу. Она хранила их свято. Часы — единственная вещь, которая осталась ей от любимого отца, погибшего в бою еще в гражданскую войну. И от деда. Маленькой девчонкой она, бывало, сидела на дедовых коленях, теребила его бороду, когда он заводил часы. Раздавалась музыка — когда-то в часах и музыка играла, — и они слушали ее, прижавшись друг к другу. Вот какая это память! — Марина Алексеевна вздохнула. — Владелица часов — блокадница. Но и в блокаду, погибая от голода, она не сменяла часы на продукты, хотя ей не раз предлагали. Она просто не могла с ними расстаться. Ей казалось, что в них как бы осталась частичка души ее близких, которых давно нет на свете…
Негромко рассказывала она про часы, скорее не сидящему напротив рассказывала, а самой себе, — как бы думала вслух.
Лицо подростка дрогнуло. В какой момент это случилось? Кажется, когда она сказала про музыку, некогда в часах игравшую. Быть может, какие-то воспоминания детства в нем всколыхнулись, ведь и он сидел когда-то на чьих-то коленях…
— Так вот эта старушка говорит: «Я бы сама с радостью заплатила, все бы продала, лишь бы мне часы вернули». Но вообще-то вещь антикварная, дорогая. А пенсия у старушки невелика. Ты за сколько их продал?
— За семьдесят рублей, — буркнул он угрюмо.
— Совсем продешевил. А кому продал?
— Есть такая шахермахерша, все берет. А уж за сколько она, эта… — Он побледнел и замолчал: чуть не вырвалось у него имя. В своей растерянности был сейчас похож на провалившегося у доски семиклассника, если не шестиклассника.
— Володя! Забери у этой твоей… шахермахерши старушкины часы, пожалуйста! Может быть, она еще никому их не спустила. Видел бы ты, как старушка переживает!
Колебался он не больше минуты. Решительно встал со стула, махнул рукой:
— Ладно, поехали. Только скорей! Ведь правда сбагрит…
Выехали сразу. Возбуждение подростка передалось и ей: скорей! скорей!
Милицейскую машину оставили за углом. Конечно, сотрудники в штатском следовали за Сергеевой и ее подследственным.
Но в квартиру к «шахермахерше» он пошел один. Марина Алексеевна осталась на лестничной площадке этажом ниже. В этом был риск. Но так она с ним условилась. И ведь скупщицу краденого надо было еще «прояснить»…
— А ты не убежишь от меня? Через какой-нибудь черный ход?
— Вернусь. Сказал же! Ждите.
— Я верю тебе.
Тон-то какой: «Сказал же!» А ведь волевой парень.
Пришлось ей постоять на лестничной площадке в ожидании. И поволноваться.
Стукнула дверь этажом выше. Володя спускался с лестницы с торжествующим видом. В руках что-то тряпкой обернуто. Объявил:
— Вот они. Часы!
— Что же ты ей сказал? И без денег согласилась отдать?
Спускаясь по ступенькам впереди Марины Алексеевны, он хмыкнул:
— Попробовала бы не отдать! Я про эту Стэлку много чего знаю. А сказал, что подвернулся выгодный покупатель: старину любит, дает хорошие деньги. И я ей с приплатой верну ее деньжата.
К владелице часов они отправились уже без сопровождающих. Машину поставили открыто, напротив дома. В квартиру поднялись вместе.
Аккуратная, седая до серебряной белизны старушечка открыла дверь и при виде Марины Алексеевны расплылась в приветливой улыбке:
— Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, пожалуйста!
Из-за спины следователя выступил Володя. Шагнул к старушке, протянул ей сверток и брякнул:
— Вот они, ваши часы!
— Как?! Господи! — Приняв сверток, старушка сунула его на столик под зеркалом, развернула дрожащими руками и буквально заметалась, заквохтала: — Они! Точно они! И где ж вы их, родимые мои, сыскали? Радость-то какая, господи! Ведь дедушкины еще, и папочка их так любил!
Слово «папочка» в устах бабки, десятков восемь, а то и с хвостиком, прожившей уже на свете, было смешно. Подросток сжал губы, но не выдержал — усмехнулся.
— Чайку попейте! Я сейчас, сейчас! — суетилась старушка, за руки втягивая их в комнату. — Люди вы занятые, я понимаю. Но уж не обижайте! Да я живо, живо!
Усадив дорогих посетителей на диван, она засеменила в кухню и обратно в комнату, достала из буфета чашки и прочее для чаепития. А сама что-то все говорила слегка дребезжащим, старческим голосом, захлебываясь от радости.
Очень вкусный был чай, горячий, крепкий. Старушка подкладывала варенье в розетки, едва они пустели — у Володи это происходило довольно быстро; — подвигала поближе вазочку с дешевым печеньем.
— Кушайте, дорогие, кушайте! Вы ж меня как на свет заново народили. А это, значит, помощничек ваш? — подув на блюдце с чаем, показала она подбородком на Володю. — Молоденький какой!
— Да, помощник, он мне очень… — Марина Алексеевна не успела кончить фразу.
Володя покраснел малиново, не только лицом, а и ушами, шеей. Произнес резко:
— Это я украл у вас часы!
— Ты-ы? — Пораженная старушка поставила на стол блюдце, из которого пила, по-старинному держа его на пальцах. — Как же это ты, милый? Вот бедненький! — И вдруг потянулась к Володе, сухонькой, морщинистой рукой погладила его по голове.
Парнишка вздрогнул, слезы выступили на его глазах.
— Он же не знал, какая это для вас память, — промолвила Марина Алексеевна.
— Верно, верно! — закивала старушка. — Уж такая память! Да ты кушай, мальчик, кушай! Дай-ка я тебе еще налью.
В передней, когда уже уходили, она опять осторожно провела рукой по Володиным волосам:
— Ну, будь здоров, милый! — В блеклых от старости глазах были жалость и вопрос, даже много вопросов: как же ты дошел до жизни такой, и есть ли у тебя мать, и как вообще ты живешь, мальчик? А в тюрьму-то не сядешь? Но вслух она ни о чем не спросила, только легонько перевела дыхание.
В ожидавшей их машине Володя сидел молча, насупленный и хмурый.
— Вот видишь, — мягко сказала Марина Алексеевна. — А ты говорил, что только богачей грабишь. Бабушка эта всю свою жизнь трудилась.
— Это случайность, — пробормотал он. И громче: — Исключение из моих правил!
А у нее в кабинете он заговорил торопливо, напористо и откровенно. Все рассказал, называл адреса ограбленных квартир, которые, впрочем, она и без него знала, и где какие вещи брал, и — главное! — куда их затем девал. Бриллианты, всегда по дешевке, относил Стэлле, девице без определенных занятий, уже побывавшей в колонии за неоднократное хулиганство в пьяном виде. Золото — цыгану, чистильщику сапог у станции метро «Площадь Мира». Прихваченную в одном месте болонку редкой породы продал за несколько рублей тут же на улице, отойдя всего несколько шагов. Кстати, этот поступок также помог пойти по его следу: купившие болонку описали внешность подростка. А нашли болонку быстро: ветеринар хорошо знал ее хозяев и сразу признал тоскующую собачонку, как только новые владельцы ее к нему принесли.
— Зачем ты болонку-то стащил? — спросила Марина Алексеевна.
— Она на меня лаяла. А на руки взял — замолчала. Так с ней и вышел. Не нести же назад.
— Резонно… А скажи, Володя, квартира на проспекте, — она назвала проспект, — ведь тоже твоих рук дело?
— О, это было давно! Я уж как-то… не то чтобы забыл, а просто… Там очень противные живут…
Заявление об этой квартирной краже действительно было давнее. Это было «глухое дело». Раскрыть его не удавалось. А похищены были опять-таки золотые вещи и бриллианты. Просто «по наитию» она, как бы между прочим, спросила об этой квартире Володю. И попала в точку.
— Что ты там взял, помнишь?
— Покажите список.
Она нашла старое дело, извлекла из папки список похищенных вещей. Он склонился над бумагой с видом эксперта — ей даже забавно стало. Прочитал раз-другой, помедлил, помялся, заерзал на стуле. И вдруг выпалил:
— А тут не все указано!
— Да-а? А что же они забыли указать?
— Хорошую одну штуку. Из-за нее я и молчал про эту квартиру. Давно было, в самом начале… Думал, уж вы отступились…
— Какая штука? Володя!
Она не стала ему напоминать о чистосердечном раскаянии и об активном способствовании раскрытию преступления: уже много раз об этом ему говорила.
— Ну… так что же? И где она, «эта штука»?
— У меня… спрятанная… Мало ли, вдруг понадобится… — Еще поколебался, вздохнул… Но действовал тогда — еще как действовал-то! — настрой тот, своего рода вдохновение, которое получил он от встречи с владелицей старинных часов, счастливый тот перелом. И он решился: — Это — пистолет!
— Неужели? В самом деле пистолет тут не значится.
Большинство ценностей с помощью Володи удалось разыскать. Цыган, оказалось, ничего не перепродал: сам любил золото до страсти, к тому же явно хранил его для каких-то особых целей. Стэлла «сбагрила», как выражался Володя, лишь небольшую часть наживы: боялась, решила переждать. Но вот как раз похищенное из квартиры по «глухому делу» нашли не полностью: куда-то оно уплыло, слишком много времени прошло.
Отправились возвращать то, что удалось найти.
Это была большая квартира. Жил в ней с семьей очень ответственный работник, часто выезжавший по делам за границу. Он и сейчас отсутствовал, дома были его жена и теща. Жену Марина Алексеевна тут же забыла, только заметила мельком ее сверхособенный заграничный пеньюар. Зато теща! Молодящаяся, сильно накрашенная, несмотря на немалые годы, разряженная — пальцы в перстнях, на морщинистой шее колье (не все, видно, было украдено, или уж вновь приобрели).
По тому, как следователь потребовала, чтобы указал подросток, где он что брал, сверкавшая украшениями дама сообразила, что это и есть грабитель! И накинулась на него с яростью рассвирепевшей кошки.
— Подонок! — кричала она. — Негодяй! Повесить тебя мало! У-у, отродье проклятое! Зачем ты и на свет родился?
— Перестаньте! Сейчас же перестаньте!
Но голос Сергеевой потонул в этих неистовых воплях. Вдобавок озверевшая владелица драгоценностей, брызжа слюной, наступала на парнишку — вот-вот ударит…
Володя побледнел до синевы. Он весь дрожал. Раздув ноздри, выдавил сквозь зубы с ненавистью и с презрением:
— Сами-то вы! Такие ли уж чистенькие? Почему пистолет не указали? Почему?
Марина Алексеевна схватила его за плечи и насильно увлекла в кухню.
В комнате остались ее помощник со списками и вещами для опознания и понятые.
— Ничего не скажу! Ни-че-го! Отопрусь! — бубнил Володя.
— Будь мужчиной! — убеждала она его. — Будь выше этой мещанки! Она вела себя как базарная торговка. Обзывала тебя по-всякому, потому что за свои бриллианты готова на части разорвать. А ты пренебреги!
— Я — подонок! Распоследний! Мне и на свет не надо было появляться! А они почему пистолет не указали? Почему?
— Перестань о пистолете! — Марина Алексеевна уже знала, что ни у ответработника, ни у его жены, ни тем более у тещи разрешения на ношение оружия нет. С этим еще предстояло разбираться. И напрасно он выпалил про пистолет при этих дамах. — Пистолетом мы сами займемся.
— А я его не верну!
— Вернешь, Володенька! Он очень нужен следствию. Не суди ты о всех по этой расфуфыренной мещанке. Вспомни других, к которым тебя приводили, — разве все так относились? А уж старушечка… с часами-то! Ты бы попросился, она бы тебя, наверно, жить к себе взяла. Вместо внука.
Он стиснул зубы, замолчал, замкнулся, заперся на сто замков. Больше в этот день не произнес ни слова. Так и увезли его, в состоянии немоты, обратно в тюрьму.
Никогда еще не видела Марина Алексеевна Володю таким озлобленным. Ни разу. А ведь уже сколько часов просидели они рядом. И постепенно он раскрылся. Появилась в нем почти ребячья доверчивость. По-своему он был честен: начав рассказывать, рассказывал все, до конца. Даже о том, как в колонии познакомился с «очень интереснейшим типом», который и посоветовал ему красть «настоящие» ценности, ерундой не заниматься. Научил его разным тонкостям подготовки ограбления, тщательного выслеживания.
— Интересно-то как! — с воодушевлением говорил Володя. — Это не в карман залезть или паршивый ларек грабануть!
Она только головой качала, думала с досадой: «Повезло же мальчишке наткнуться на такого спеца! Надо будет о нем разузнать. Еще кого-нибудь выучит». Впрочем, имени его Володя предусмотрительно не назвал, мимоходом заметил, что тот давно «выписался» из колонии. В этом, очень, может быть, и соврал…
Вместе они строили планы дальнейшей Володиной жизни. Вот отбудет срок и пойдет учиться. Захочет, так и в институт поступит. В колонии окончит десять классов, а способностей у него хватит. Ведь ему всего шестнадцать, вся жизнь впереди. Володя слушал Марину Алексеевну, и полудетская, неуверенная улыбка озаряла худенькое, бледное лицо.
Где она теперь, эта улыбка? Угрюмый, ощетинившийся, ушедший в себя. Все пошло насмарку — доверие, раскрытость. До чего же скверная эта старая модница!
И потянулись их «свидания». Одно за другим. Чуть ли не ежедневно Марина Алексеевна приезжала в тюрьму. К ней приводили Володю.
Он входил, здоровался с подчеркнуто безразличной вежливостью, усаживался. Чинно, наклоном головы, слегка при этом привстав, благодарил за протянутую ему конфету, отправлял ее в рот.
Как-то, в пору доверчивости, он признался, что очень любит сладкое и «доходы» свои щедро тратил на пирожные и всякие сласти.
— Все люди умственного труда любят сладкое, — сказала она шутливо. — А тебе наверняка приходилось напрягать мозг, чтобы проворачивать свои безобразия.
Он засмеялся:
— А ведь и правда! Иной раз сижу, думаю-думаю, прикидываю, как и что. Чтобы не засыпаться. Что скажу, если на лестнице кого повстречаю… да всякое. Даже, бывало, голова заболит. Тогда бросишь думать, отложишь как бы… решение задачи. В читальню пойдешь — для отдыха. Я детективы люблю читать и про всякие приключения. Исторические книги тоже. Чтобы узнать, как люди прежде жили.
Неплохой ведь мальчишка, думала она тогда. Попал бы в другую среду — вышел бы толк. Кругом мать виновата. Но ведь была же и школа, и пионерия. А вот пересилила домашняя обстановка. Школу забросил, хороших товарищей. Такое дома видел, что одноклассники ему, наверно, наивными казались, к тому же уроки учить негде. Ну, и покатился… Где, когда он перешел черту? А, да, групповая кража — ограбили вчетвером какой-то ларек (как презрительно он сказал, вспоминая о своем «наставнике» в колонии: «Бриллианты это не паршивый ларек — куда интереснее!»). Нет, черту Володя перешел раньше… В ограблении ларька участвовал, вероятно, уже без колебания, внутренне подготовленный к преступлению. И не нашлось никого рядом, чтобы остановить подростка. Остановить — вот главная задача! Удержать, пока не затянуло в омут!
Теперь на допросы она захватывала с собой конфеты. Другие следователи давали допрашиваемому закурить, а она вот — конфеты. Володя не курил. И не выпивал. Очевидно, слишком насмотрелся на материных собутыльников. Так и сказал однажды: «Выпивка? Это мне ни к чему. Вспомню этих вот… у матери в гостях которые, даже тошно становится, в глотку не лезет».
Приходил на допрос Володя охотно — она это быстро приметила. И не из-за конфет, а, похоже, здесь, возле нее, он отдыхал.
— Плохо тебе в камере? — спросила она однажды.
— Да нет, ничего. Там народ не вредный. — Слегка пожал плечами. — На воле, конечно, лучше…
Чувствовал себя на допросах он явно неплохо, но — что за скверный парень! — стоял на своем: на суде от показаний своих отопрется и пистолет не отдаст. А вообще он все больше помалкивал, посасывая конфету. Говорила Марина Алексеевна.
Долбить без конца о том, что чистосердечное признание, оказание помощи следствию сокращает срок наказания, было бы нелепо. Разговор Марина Алексеевна вела о том, как правонарушители и гораздо старше его, Володи, отбыв наказание, находили затем свое место в жизни. И вспоминала случаи из своей практики.
Один случай явно навел его на размышления. Слушал он не сводя с нее глаз, даже рот приоткрыл от внимания.
На группу подростков произвел сильное впечатление фильм «Адрес неизвестен». Несколько раз они его посмотрели и решили применить увиденное на практике.
Пять мальчишек — всем по 13–14 лет — договорились заняться грабежом на «большой дороге», так сказать. Взяли немецкие автоматы, найденные когда-то на Синявинских болотах и тщательно припрятанные, и отправились к кладбищу 9 Января. Затаились в кустах. Среди бела дня, около полудня. Почему выбрали столь несуразное для грабительства время? Так им показалось еще увлекательнее.
На допросе они объяснили:
— Интересно было, поймают ли? Там ведь народу мало ходит, милиции нет. И прохожих днем хорошо видно — светло… Испугается или нет? Будет ли сопротивляться?
Первая попытка ограбления оказалась неудачной. На дороге показались женщина с девочкой, как впоследствии выяснилось, семиклассницей. Подростки выскочили из кустов и направили на них автоматы:
— Кошелек или жизнь!
Мать растерялась. А девочка, ровесница нападавших, смело на них накинулась.
— Вы что — с ума сошли? — закричала она. — Да кто вас, дураков, боится? Прочь с дороги! — И шагнула прямо на автомат: отнять хотела.
И грабители… попятились. Отступили, повернулись спиной и удрали. Стрелять, если б и умели, им все равно было нечем: патронов у них не было. И уж очень неожидан был яростный наскок девчонки.
Не повезло около кладбища, отправились на само кладбище. Крались, озираясь, между памятниками. А кругом никого — пустынно. И вот за оградой с распахнутой калиткой они заметили две женские фигуры. Старушка и девушка сажали на могиле цветы. Прячась за памятниками, мальчишки подобрались поближе.
Девушка выпрямилась, с ведром в руке вышла из оградки, пошла по дорожке прямо на злоумышленников, не подозревая об их существовании.
— Почему не напали на девушку? — спросил следователь.
— Она такая… красивая! — промямлил один из мальчишек.
Да, девушка отличалась редкой красотой — Марина Алексеевна ее видела, когда допрашивала свидетелей, — настоящая русская красавица. Сергеева отчетливо представила себе всю сцену. Притаившиеся за памятником готовы выскочить, и вдруг… перед ними такое! И они онемели, замерли.
Но когда девушка скрылась из виду, оцепенение прошло. Подростки бросились к оградке. На старенькую женщину был направлен автомат. Плача от испуга и вся дрожа, старушка поспешно протянула им тощий кошелек. Всего там и было один рубль, несколько медяков и три трамвайных талона. «Часы!» Но не помог грозный окрик: часов у старушки не было.
— Значит, перед храбростью — своей же сверстницы! — вы спасовали, — насмешливо сказала Сергеева. — На красоту напасть не осмелились. А вот старость не пожалели. Беспомощную, слабую старушку победили — герои, нечего сказать! Рыцари! А если бы старая женщина умерла от испуга? Вы стали бы убийцами! К счастью, она осталась жива, хоть и находится в тяжелом состоянии. Но все равно вы ответите за свое преступление по всей строгости закона!
На кладбище события развивались так. Подростки не успели убежать со своей жалкой добычей, когда вернулась девушка.
— Что здесь происходит? — воскликнула красавица и кинулась к старушке, обняла ее. — Бабушка, что они тебе сделали?
Мальчишки пустились наутек. Но и до ворот кладбища не добежали. Задержала милиция.
— Приключений они хотели. Романтики, знаете… — задумчиво проговорил Володя. — Испытать чувство риска. А потом — ощущение удачи…
Она поняла, что говорит он и о себе.
— Да, романтика. Но какая вредная, нелепая! Какая бездумность поступков! Хоть на секунду представили себе те мальчишки возможные последствия своей скверной затеи? Не для самих себя последствия. Что плохо им придется, если попадутся, они, конечно, понимали, но надеялись ловко избежать возмездия. А вот последствия для ограбленных ничуть их не волновали. Кстати, и тебя тоже, когда ты совершал свои кражи.
— Я ни одного человека не поранил. Не испугал даже.
— Тебе удавалось ни на кого не наткнуться. А если бы? Представь, ты забрался в квартиру, а там человек, может быть ребенок…
— Я ведь точно разузнавал, чтобы квартира была пустая, ни души в ней. И я… старался не трогать квартир, где есть дети.
— Ну, а если бы? Случается непредвиденное. Как бы ты поступил?
— Не знаю. Удрал бы. Уж ребенка-то, во всяком случае, не обидел бы.
— Ребенку, допускаю, ты бы вреда не причинил. А если бы тебя схватил кто-нибудь взрослый? И держал бы крепко? Особенно «противный» кто-нибудь, как ты говоришь. Что тогда?
— Чего вы привязались ко мне с этим «если бы»? — Все эти дни сдержанный, подчеркнуто хладнокровный, внезапно он вспылил, глаза сузились, щеки пошли розовыми пятнами.
— Еще и огрызаешься? До чего ты мне надоел!
— Так не вызывайте меня! — выкрикнул он грубо.
— Неужели без надобности вызывала бы? Ты прекрасно это понимаешь, достаточно умен, чтобы понимать. И способный, и… не злой ты человек, совсем не злой.
— Откуда вы знаете? Может, я как раз очень злющий.
— Знаю, знаю. И что упрямый ты, как десять ослов сразу, тоже теперь знаю. — Помолчала и всегдашним своим тоном, спокойным, мягким и неторопливым, сказала негромко: — Когда будешь в колонии, станем с тобой переписываться. Ты почаще пиши, не ленись, слышишь?
Сказано это было с такой уверенностью, так убежденно и просто, будто он уже сегодня, прямо сейчас уезжает в колонию, а суд над ним и все связанные с судом неприятности давно позади.
Володя посмотрел ей в лицо долгим, пристальным, изучающим и вместе с тем недоуменным взглядом. И она смотрела на него — слегка устало и очень по-доброму, а в глубине карих глаз улыбка: «Не пропадешь, ты со мной, нет, не пропадешь!»
Володя откашлялся, голос прозвучал хрипло:
— Ладно, чего там… Пора уж! Пожалуй, и верно — надоело. Ниша есть… глубокая… в одном подвале. Покажу… там он и лежит… пистолетик-то!
Переписывались они часто. Как бы ни было Марине Алексеевне некогда и как бы ни устала, она хоть ночью, но не откладывая, усаживалась писать ответ Володе на его письмо.