Мальчик, бедный и худенький, сидел на скамейке в школьном вестибюле. Ноги его не доставали до полу, он ими осторожно болтал.
Мамы, бабушки и немногочисленные деды загодя пришли за своими первоклассниками. В ожидании звонка они сидели на скамьях возле гардеробных, стояли, прислонившись к колоннам, подходили к стендам, читали объявления.
Низенькая старушка в синей мохеровой шапочке, из-под которой выбивались седые кудерьки, подсела к мальчику. Ноги в заскорузлых, нечищеных сапожках настороженно замерли, потом снова заболтались — быстрее, с вызовом.
— Брата ждешь? — улыбаясь, спросила старушка.
— Нет. Друга.
— Сам ты на будущий год пойдешь в школу?
— Да уж, наверно, пойду! — нахмурился мальчик.
— А в детсад ты ходишь?
С усталым раздражением мальчик развел руками:
— Вы же видите, что я здесь сижу! Как же я могу быть в детсаду?
Продолжая улыбаться, старушка внимательно присмотрелась к своему собеседнику. Личико изрядно замурзанное, пальто потрепанное и скособочилось: не на ту пуговицу застегнуто.
— Твой друг учится в первом классе?
— В четвертом. — Взгляд мальчика был откровенно враждебен: мол, чего пристала?
«Такая малявка и такая колючка, — с удивлением и с жалостью подумала старушка. — И это почти взрослое раздражение с примесью усталости».
Она промолвила ласково:
— Значит, с четвероклассником дружишь?
— Значит, значит, пристяжная скачет! — шепотом выпалил мальчонка, соскочил со скамейки и отошел к лестнице.
— А коренная не везет, — машинально и растерянно закончила старушка.
В эту минуту залился звонок. Тишина взорвалась. С широкой лестницы понеслись ребята. По ступенькам бежали, мчались, перескакивали и третьеклассники, и шестиклассники, и даже семиклассники. Будто сорвались все с привязи. Лишь рослые, высоченные старшеклассники — и не разберешь, из десятого или из восьмого эти полногрудые девы и широкоплечие, длинноволосые юноши с пробивающимися усиками, — спускались не спеша, снисходительно отстраняя мечущуюся под длинными их ногами мелюзгу. Гамом, смехом, вскриками наполнился вестибюль.
Дошкольник крутился в водовороте ребят. Смело раздвигал локтями, проскальзывал чуть ли не между ног у самых высоких, — видно, крутеж этот был для него привычен. Вот он ринулся, пробился, ухватил за рукав кудрявого кареглазого мальчишку. Тот обернулся, засмеялся, хлопнул дошкольника по плечу. Дошкольник вывернулся, отбежал за колонну, высунулся оттуда, помахал рукой. Кудрявый кинулся за ним.
«Видно, это и есть друг», — подумала старушка, с любопытством следившая за дошкольником, даже шею вытянула, стараясь не потерять его в толпе ребят.
Мальчонка прятался уже за другой колонной. Выскочил — и сразу его мальчик ростом повыше кудрявого подтолкнул к третьему мальчишке. Третий, обхватив малыша поперек живота, перебросил его кудрявому. Кудрявый ловко его подхватил, точно это мячик. Дошкольник раскраснелся, заливался счастливым, тоненьким смехом.
«Да он же играть сюда приходит!» — вдруг догадалась старушка. И засеменила к лестнице навстречу собственному внуку. Парами, в сопровождении учительницы, в раздевалку спускались первоклассники.
— Подождешь меня во дворе? — спросил Кит. — Я живо домой сбегаю, портфель положу, съем чего.
Тишка помялся: подождать ему очень хотелось. Все-таки покрутил головой:
— Не. Бабушка там… сердится. Хватилась если. Я ведь потихоньку сбежал.
— Ну смотри. — Кит, как взрослому, протянул Тишке руку. Торопливо и радостно Тишка ее пожал.
Когда Кит скрылся в подъезде, Тишка поплелся к своему, часто попадая в лужи, в которых плавали желтые листья, тонули коричневые, сморщенные, совсем уж пропащие.
Пришлось позвонить: ключа у Тишки не было. Он стоял, опустив голову, перед соседкой тетей Дусей. Бигуди на тети Дусиной голове сердито позвякивали.
— Шастаешь взад-вперед. Мне во вторую смену, дел невпроворот, а тут бегай на твои звонки.
Боком, чтобы не задеть тети Дусин халат своим пальто, Тишка проскользнул в переднюю.
В их комнате застыла и как-то сгустилась нудная тишина. Бабушка дремала, по обыкновению. Казалось, в кресло приткнули что-то грузное, закутанное в шаль. Если б не склоненная голова, и не подумаешь, что человек сидит. Седые жидкие волосы, сквозь которые просвечивала серая кожа, слегка шевелились.
Еще недавно — задремлет бабушка, Тишка сразу заглянет ей в лицо: «Не спи! Не спи!» Пальцем ковыряет, разлепляет бабушкины веки. Но теперь другое дело: способность бабы Мани вдруг задремать Тишке очень даже кстати.
Похоже, что не хватилась его, ругаться не будет.
— Баб, я есть хочу! — проныл Тишка и слегка поскреб пальцем бабкино темя.
— А и где ж ты был? — вскинулась бабушка. — Гляжу, а тебя и след простыл.
— Гулял. Есть очень хочу. — Тишка чихнул.
— Не спросившись утек. Вон и насморк похужел, горе ты мое! — Ворча, баба Маня зашаркала на кухню, Тишка пошел за ней.
Жареная картошка у бабы Мани подгорела. Вдобавок сослепу баба сыпанула сверху вместо соли щепотку сахара. Но Тишка, коротко вздохнув, уплел и картошку, и вчерашнюю котлетину, и кисель.
— Я сейчас в магазин сползаю, — прибрав со стола, сказала бабушка. — А ты сиди. Убежать и не помышляй, ишь взял моду! Ежели удерешь, выпорю, право слово, выпорю. И матери пожалуюсь.
«Выпорю» — звук пустой. Баба Маня сроду Тишку пальцем не тронула, только грозилась. Но вот если взаправду пожалуется матери… Мать может и ремнем угостить, а уж накричит так, что в ушах зазвенит и тошно станет. Кому такое терпеть охота?
Тянуло во двор — даже ноги заныли. Но сбежать вторично за один день Тишка не посмел. Вернется баба — он выпросится гулять, по закону поступит. А пока вяло возил за веревочку грузовик, посадив туда зайца с оторванным ухом, красную целлулоидную обезьянку и мягкого Шарика, бывшего когда-то пятнистым, а теперь просто серого: от грязи коричневатые пятна с белой шерстью слились воедино. Настоящую бы собаку завести! Но уж такое-то невероятное везение просто не могло случиться. У кого бы кого, да только не у Тишки. Ни в чем же ему не везет. Баба Маня часто вздыхает: «Незавидная у нас с тобой, Тишка, судьбина! Чего ж поделаешь — стерпим».
В школьной раздевалке привязалась к нему чья-то бабушка с детским садом. Впервые, что ли, спрашивают его: «В детсад ходишь?» Например, когда слоняется он по двору среди дня. Нет, не ходит, не ходит! Прежде ходил, но без конца простужался. Надоело маме по бюллетеню сидеть (а уж по справке и вовсе невыгодно, денег не платят), надоело таскать Тишку в поликлинику, да еще анализы эти — чистая канитель! А дома у них как-никак бабушки, старенькая-престаренькая, за восемьдесят сильно шагнула; по правде, Тишка ей не внук, а даже правнук, а все равно не один Тишка. Ну и бросила мать водить его в детсад.
Сперва бездетсадное житье Тишке понравилось: утром спи сколько влезет, днем делай чего хочешь. Но вскоре скучно стало без ребят, без воспитательницы. Хоть и много Тишка сидел дома со своими простудами, да нет-нет и пойдет в садик, вместе со всеми очутится. А теперь и вовсе безо всех. На вопросы Тишкины бабушка отвечает бестолково, а то и промолчит: не слышала, может, или не поняла. Книжки вслух, как, бывало, воспитательница, бабушка редко-редко почитает, а сам Тишка еще не все буквы знает, какое слово сложит, а какое — никак.
К ребятам во дворе Тишка очень-то не лезет. Все больше в сторонке торчит, смотрит, как играют. Куда ему с завязанным горлом? Того и гляди, чья-нибудь мать или бабка скажет; «Заразишь ангиной, или что там у тебя». Если не видать чужих мам, бабушек, он, случалось, и кинется в гущу ребят, а ему какой-нибудь брякнет: «Куда лезешь, макарона с завязанным горлом? Зашибем невзначай, разбирайся потом с твоей бабкой». Ну и отойдет Тишка не солоно хлебавши. А вступиться за него некому. У каждого есть какой-нибудь защитник: старший брат, сестра, бабушка не такая еще старая, мать, а то и… отец. Да, отец! Вот в этом вопросе Тишке окончательно не повезло. Мать-то у него есть, хоть и очень занятая и сильно крикливая. Придет со своей картонажной фабрики, поест, отдохнет малость и если не стирает, не гладит, не чинит чего-нибудь, ругаясь при этом с бабушкой, то нарядится, подкрасится и опять уйдет «по делам». Мать есть, каждый день утром и вечером и по выходным перед глазами у Тишки и бабушки мелькает. А вот отца у него совсем никогда и не было. Если бы он хоть когда-нибудь был, Тишка непременно что-нибудь о нем помнил бы, потому как память у Тишки «шибко вострая», баба Маня всегда говорит. И то правда. Прочти Тишке стихи два раза подряд, а то и один разик, — без спешки, — он их тут же повторит слово в слово. Сказки, что бабушка ему рассказывала, тютелька в тютельку помнит. И воспитательница в детсаду Тишку часто за хорошую память хвалила. А вот об отце Тишка не помнит ни-че-го-шеньки. Значит, и не было его совсем никогда.
Изрядно унылая была жизнь у Тишки. Вот именно что — была. До тех пор, пока не познакомился он с Китом. А приключилось это так.
Стоял Тишка во дворе недалеко от своего подъезда и смотрел, как ребята играют в пятнашки. Горло у Тишки было, по обыкновению, обмотано белым головным платком. Хоть бы просто шарфом, а то белая повязка сразу в глаза бросается. Впрочем, шарф тоже ни к чему: теплынь на улице, бабье лето, ребята в одних курточках, а то и просто в рубашках, друг за другом гоняются.
Вдруг к Тишке подскочил кудрявый темноглазый мальчишка.
— А ты чего не играешь?
Этого мальчика Тишка всего несколько раз видел, он в их дворе недавно появился, видно, откуда-то приехал.
— Так… — ответил Тишка.
— Смотрю, ты какой-то… все в сторонке. Тебя как зовут?
— Тишка.
Ребята звали:
— Кит! Кит! Иди скорей! — Хоть и недавно появился, а все его знали.
— Тишка? — переспросил мальчик. И зачастил: — Тише, мыши, кот на крыше! А еще лучше так: Тишка-мышка, Кит на вышке! — И расхохотался.
Тишка насупился, совсем собрался обидеться. Но не успел: мальчишка схватил его за руку:
— Бежим играть! — На завязанное Тишкино горло он и не взглянул, притащил Тишку к ребятам: — Я его запятнал. А Олю раньше, сейчас она вода!
Целый час Тишка на равных играл вместе с ребятами. И никто его не прогонял. Его же Кит ввел в игру, а Кита все слушались.
А еще через несколько дней произошел случай, который Тишке, можно сказать, вею душу перевернул.
В их доме жил пес Мавр, громадный, величиной с теленка, косматый и черный, как самая черная тушь. Мавр ненавидел мальчишек. Чем уж они так ему досадили, неизвестно, но при виде мальчишек пес весь напружинивался, сверкал глазами, издавал глухой, грозный рык. Хозяин Мавра, тощий морщинистый пенсионер, поспешно укорачивал поводок, притягивал к себе поближе свое чудище. Ребята спасались бегством, не особенно надеясь на крепость пенсионерских рук. Ходили слухи, что однажды свирепый и сильный, как лев, пес вырвался, повалил хозяина и проволок его по тротуару почти полквартала. Сердце у Тишки замирало и куда-то проваливалось, когда он, хотя бы вдали, замечал черный силуэт гордо вышагивающего Мавра.
Однажды Тишка прогуливался у ворот, поджидая из школы Кита. Решил сбегать домой, вошел во двор и… задрожал. Возле Тишкиного подъезда сидел на скамейке хозяин Мавра, а у его ног возлежал, откинув назад громадную, страшную голову, сам Мавр.
Тишка сделал несколько неуверенных шажков. Пес повернул голову в его сторону. Тишка замер. И в этот момент в ворота вбежал Кит. Ранец подскакивал у него на спине. Кит сразу оценил ситуацию.
— Боишься? — Кит понизил голос. — Но ведь он с хозяином…
— Да хозяин и сам его, наверно… Ой! Смотри! Смотри!
Вытянутое лицо пенсионера, чем-то сильно напоминающее сухую воблу, и в самом деле выразило беспокойство. За поводок он рывком притянул к себе пса, двумя руками повернул его чернущую, в свисающей шерсти голову затылком к мальчикам, чтобы пес их не видел. А Мавр уже не лежал, уже стоял. Уши его поднялись квадратными навесиками. Он упрямо воротил башку, скашивал глаза. Внезапно хозяин ударил кулаком по собачьей морде.
Кит с изумлением, а Тишка с ужасом смотрели на происходящее.
— Убежим, — прошептал Тишка. — На улице переждем.
— Еще чего! Идем! — твердо сказал Кит. — Я тебя провожу. — Крепко держа Тишку за руку, он увлек его за собой.
Подошли к подъезду. У пенсионера слегка покраснели желтые, ввалившиеся щеки. Двумя руками он плотно обхватил шею пса. Утробный грозный рокот сотрясал Мавра.
Кит заслонил собой Тишку, сам стоял лицом к зверю, раскрасневшись, сдвинув брови, всей своей позой выражая решительность. За спиной Кита Тишка на ослабевших от страха ногах прошмыгнул в подъезд. Кит живо проскочил вслед за ним. Мальчики поспешно закрыли входные двери и бегом поднялись на второй этаж.
У Тишкиной двери отдышались.
— Ну и злой, черт! — сказал Кит.
— Он его еле-еле держал! — восторженно воскликнул Тишка. — Ой! А как же ты пойдешь назад?
— Так и пойду. Эта порода называется ньюфаундленд. Обычно ньюфаундленды добрые, к людям относятся хорошо, тонущих спасают.
Тишка смотрел на Кита с восхищением: он же его спас, как ньюфаундленд — тонущего! Сердце Тишкино еще колотилось от пережитого страха. И чувство благодарности к Киту затопило Тишку с головы до ног, до самых пяток и до каждого пальца на ноге, Спас и защитил! Есть теперь и у Тишки друг-защитник, есть!
Иной раз, не в силах дождаться, когда Кит придет из школы, Тишка шел его встречать прямо в школу. Товарищи Кита привыкли к Тишке, любили с ним позабавиться. А товарищей у Кита было хоть пруд пруди. И не только из четвертого, а даже из пятого — шестого класса. Которые в их дворе жили. Ух и весело же бывало Тишке в школьной раздевалке! Правда, приходилось остерегаться взрослых. Раза два школьная нянечка Тишку шуганула:
— Это кто тут бегает, носится, порядок мне нарушает? Ты к кому пришел?
Заметив нянечку или учительницу, Тишка спешил спрятаться за спины ребят, затеряться в толпе.
Как-то, когда они вместе возвращались из школы, пошел сильный дождь. Пустились бегом. Кит ловко перескакивал через лужи, Тишка раза два угодил в самую середину. Дохлюпали до Китова подъезда.
— Пошли ко мне! — предложил Кит. — Вертушку покажу, вчера сделал, здорово вертится.
Войдя в переднюю, он сбросил сапоги, в носках помчался в комнату, крикнул оттуда:
— Гляди, гляди, как здорово!
Тишка бросился на зов. Бумажная мельничка-вертушка, насаженная на палочку, быстро крутилась в руке Кита, бегавшего по комнате. Оба хохотали от радости. Вдруг раздался возмущенный возглас:
— Никита! Ты с ума сошел! Что это за безобразие?
В дверях стояла старшая сестра Кита, девушка лет шестнадцати, очень на него похожая, только карие глаза больше и глубже и волосы еще кудрявее. Тишке она показалась настоящей красавицей. Но красавица оказалась очень злой. Пальцем показывая на грязные следы на паркете и на линолеуме в передней, она кричала на Кита и Тишку, ругала их «поросенками».
Тишка чувствовал себя очень виноватым: ведь это он забыл разуться, из-за него попало другу. За спиной сестры Кит показал ей язык, шепнул Тишке:
— Может, двойку схватила в своем техникуме, вот и разоряется.
— Я пойду, — прошептал Тишка.
Кит его не удерживал.
К себе Тишка пригласить Кита не решался: вдруг бабушка или соседка чего-нибудь разворчатся и Киту у них не понравится… Знакомство домами не сладилось.
Случалось, они не виделись по нескольку дней. То Тишка окажется в постели не только с завязанным горлом, а и весь в горчичниках, так прочно затолканный бабушкой под одеяло, что уж не выскочишь, то погода очень плохая, и баба начеку: «На улицу не моги и думать!» В такие дни Тишка сильно скучал, мечтал, полеживая, об играх с мальчиками в школьной раздевалке. Потом опять наступили погожие деньки.
И тут вдруг случилось нечто ужасное, невообразимо плохое, скверное до полного отчаяния!
Вместе с Китом Тишка гулял во дворе.
По высокому небу проплывали белесые облака. Солнечные лучи просачивались сквозь них и, низвергаясь с высоты, озаряли отвесные стены домов. Двор-колодец сразу светлел и делался уютно-приветливым.
Мальчики прогуливались по асфальту вдоль подъездов. Повернувшись лицом к другу, задрав голову, насколько позволяла шея, туго обмотанная бинтом, а под ним толстый слой ваты — сегодня баба Маня действовала с особой беспощадностью, — Тишка самозабвенно слушал. Кит весело рассказывал: вчера один из их класса, Пучков, схватил у доски двойку по математике. Что такое па-ра-лле-ле-пи-пед, и мно-жество, и уравнение всего лишь с одним иксом, было Тишке неведомо. Но тем сильнее захватывал его рассказ Кита: жизнь четвертого класса поражала своей загадочностью.
Мальчики присели на скамейку. На другом конце скамейки уже сидели бабушка с внучкой лет пяти.
Бело-розовый капор сплошь в оборках и с розочками по краю, очень похожий на согнутый колесом кремовый торт, красовался на голове у внучки. Из кремовой глубины выглядывали тоже розовые, но ярче капора, щеки, курносый нос и, под русой челкой, два больших прозрачных синих кружка — то ли озерца, то ли пуговицы из яркого стекла, а вокруг густая темная щеточка.
Кит, сидевший ближе, искоса посматривал на девочку и с улыбкой прислушивался.
Посверкивая озерцами-пуговками, девочка важно говорила:
— Знаешь, баба, был большо-ой пожар.
— Ну-у? Где же это? — поинтересовалась бабушка.
— Не знаю где. Но по проспекту ехали, ребята в детсаду сказали, целых три пожарных машины. Больших как… электричка. Я пред-по-ла-гаю, что в каком-то доме только что народился ребенок. Он взял спички, и… — тон у девочки сделался грустно-рассудительным: — …вот, пожалуйста, пожар!
Кит захохотал, придвинулся ближе к девочке, заглянул под капор-торт:
— Ты думаешь, только народившийся ребенок может взять спички?
Тишка сказал пренебрежительно и хрипло:
— Который только что народился и ходить-то не умеет. Как же он спички найдет? Ведь их от детей прячут.
Улыбавшаяся бабушка посмотрела на Тишку и внезапно посерьезнела;
— А почему у тебя горло завязано?
— Я пред-по-ла-гаю, — звонко сказала девочка, — что у этого мальчика шкар-ла-ти-на.
Кит рассмеялся:
— Да просто ангина. Вечно у него ангины. Так что предположения твои…
Но девочкина бабушка всполошилась:
— Ангина тоже очень плохо. Прилипчивая. Ты бы отошел от нас подальше, мальчик.
И тут-то и случилось страшное.
Продолжая улыбаться, Кит сказал:
— Отойди, правда, Тишка. Раз люди боятся.
Тишка не поверил своим ушам. Кто так сказал? Кит? Не может быть! А если Кит, то вот сейчас, сию минуту, он скажет: «Да пошутил я. Сиди себе! Неужто из-за какой-то девчонки я прогоню друга?»
Но ничего такого Кит не сказал. И даже не взглянул на Тишку. Девчонку разглядывал, слегка к ней наклонился, чтобы лучше слышать: девчонка опять чего-то болтала. Что именно, Тишка не разобрал. У него зашумело в ушах, потемнело в глазах.
Еще сколько-то секунд — и он потерял надежду. Сполз со скамейки и зашагал прочь. Смутно почувствовал: в сапоге стало мокро. В лужу глубокую влез, черпнул через край? Пусть! Издалека, может за километр, донесся до него голос девчонки:
— Я пред-по-ла-гаю…
Обидное какое-то слово. Что оно значит? Не все ли равно! И смех, смех, смех Кита.
Двор превратился в мрачное ущелье. Высились кругом равнодушно-неприязненные стены. Окна насмешливо подмигивали: где твой друг? Где? Тишке казалось: стены сдвигаются вокруг него, вот-вот задавят. И никто не придет на помощь, один же он — безо всякой защиты. Слезы душили Тишку. Ничего не видя, просто ногами нащупывая дорогу, он покинул ставший враждебным двор.
Александра Ивановна шла по улице в неизменной свой синей мохеровой шапочке. Тяжелая продуктовая сумка оттягивала ей руку. С такой поклажей быстро не пойдешь. Да Александра Ивановна и не спешила. Внук-первоклассник из школы приведен и обедом накормлен. Часочек и один посидит. Спички спрятаны. Соседские, может, и лежат на виду, но не полезет он к ним, не приучен хватать чужое. А не дай бог, ушибется, заревет — соседка заглянет. Коммунальная квартира имеет свои преимущества: не страшно дитё ненадолго оставить.
Свежий ветерок разогнал облака, выпустил на свободу нежаркое солнце. Засветились оконные стекла, повеселели стены домов. Плотным строем здания, одно к другому впритык, серые, охристые, розоватые, блекло-коричневые. Лужи на тротуарах фиолетово отражали высокое небо. Деревья в скверах, трепеща остатней листвой, распростерли обнаженные ветки, словно кистью нанес их искусный художник на разноцветье зданий. Прекрасен он был, родной Питер, под по-осеннему скупой улыбкой солнца. Да и во всякую погоду он беспредельно хорош. На ходу, любуясь городом, Александра Ивановна отдыхала душой.
Почему именно сейчас вспомнился ей дошкольник, приходивший играть в вестибюль школы? Может быть, по контрасту? Навстречу попался за руку с мамой нарядный мальчуган в новом щегольском пальтеце, в яркой шапочке с помпоном, такой ухоженный, чистенький, благополучный. Не то что… Приходя в школу за внуком, Александра Ивановна присматривалась: не мелькнут ли в толпе ребят светлые настороженные глаза на худеньком лице, криво застегнутое пальтишко? Но почему-то не дожидался дошкольник своего друга-четвероклассника. Должно быть, ходит уже в детсад, и разводить руками с усталым раздражением ему уже без надобности.
Когда-нибудь объяснит, наверно, наука одно странное явление. Вот придет тебе кто-то на ум, вспомнится вполне беспричинно, и вскоре этот, кто вспомнился, тебе повстречается или, в крайнем случае, услышишь о нем. Словно бы вспомнившийся внезапно человек, приближаясь к тебе, подал сигнал, и ты этот сигнал принял, почуял приближение.
Соображения насчет будущих научных объяснений странного явления возникли у Александры Ивановны позднее. А в тот момент она просто удивилась: вот подумала, а он тут как тут. И удивилась-то на секунду — жалость все ее чувства поглотила.
Услышав за своей спиной детский плач, всхлипы безудержные, Александра Ивановна живо обернулась. И что же? Захлебываясь слезами, разбрызгивая грязную воду, потому что ступал куда попало и — прямиком в лужу, брел по улице тот самый дошкольник.
Александра Ивановна шагнула навстречу, взяла его за плечо:
— Что ты плачешь? Потерялся?
Он дернул плечом, высвобождаясь. Весь трясся от рыданий.
— Ну-ну! Успокойся, голубчик! — Она полезла в сумку, порылась в кульке. — Открой рот пошире, ну-ка! — В искривленный плачем разинутый рот проворно вложила шоколадную конфету. — Ты соси, соси! Не подавись только.
Невольно он стал сосать. Плач утих. Александра Ивановна взяла маленькую мокрую — тоже в слезах? — руку в свою, потихоньку повела мальчика. Заговорила вполголоса, подчеркнуто-спокойно и неторопливо, будто пойманного зверька опасалась спугнуть:
— Ты, значит, не потерялся? Нет?
Мальчик мотнул отрицательно головой и всхлипнул, пуская шоколадные слюни.
— А мы ведь с тобой знакомы. Я тебя в школе видела, внизу… Ты куда идешь? Проводить тебя домой?
Опять голова мальчика мотнулась: нет!
— Не хочешь домой? Гм! А знаешь что? Пошли ко мне в гости, я во-он в том доме живу.
Ей надо было возвращаться. А бросить посреди улицы этого утопающего в слезах малого человека было совершенно невозможно.
Обезволенный и обессиленный рыданиями мальчонка покорно переступал рядом с ней. Уже не плакал навзрыд — сладость слегка успокоила нервы, — только всхлипывал и вздрагивал.
Жизнь у Тишки вроде как окончилась. Поэтому ему все равно было, что с ним станется. Повела его куда-то чужая бабушка, ну и ладно. И вот он в какой-то комнате сидит на стуле. На нем чьи-то колготки, приятно сухие и теплые. А его штаны и носки сушатся на батарее.
Посреди комнаты стоит мальчик в пестром свитере и с недоумением разглядывает Тишку. Поразглядывав, спрашивает:
— Баба Саша, ты кого это привела?
— Кого надо, того и привела, — отвечает чужая, вот этого самого мальчика, бабушка. — Давайте знакомьтесь. Сейчас будем полдничать.
— Как тебя зовут? — спрашивает мальчик. — Меня Андрюша.
Тишка молчит, потом говорит шепотом:
— Тишка.
— Странно тебя зовут, — удивляется мальчик Андрюша.
— Тихон, значит? — весело говорит бабушка. — Прекрасное имя! За стол садитесь.
Мальчики за столом. На тарелках перед ними блинчики с вареньем. Андрюша уплетает за обе щеки. Тишка сидит неподвижно, опустив глаза.
— Ешь, пожалуйста! — просит бабушка. — Не стесняйся! Мы люди свои, что нас стесняться? А как поживает твой друг?
Тишка вздрагивает, глаза наливаются слезами. Он сопит, раздувает ноздри, слезы уже текут по щекам ручейками. И, хлюпая носом, он выплескивает из себя вместе со всхлипом:
— Нет у меня друга!
— Поссорились? — Александра Ивановна сильно смущена: опять разбередила мальца. Но кто мог думать, что именно этот вопрос задавать не стоит? — Ничего, помиритесь…
— Он… он… — вскрикивает Тишка, — сказал: «Отойди!» На девчонку польстился-а-а…
— Подумайте! — Присев рядом с Тишкой на стул, Александра Ивановна сочувственно качает головой. — А… большая девчонка?
Внук Андрюша таращит глаза, рот у него набит — от удивления забыл жевать.
— Ма-а-ленькая, — плачет Тишка. — Глупая. «Я пред-по-ла-гаю!» Это она так. А Кит: «Отойди! Раз люди боятся».
Проглотив наконец, Андрюша говорит:
— Врешь ты, что рыба сказала: отойди! Рыбы же не говорят.
— Какая рыба? — сердится Тишка. — Кит мой друг… бывши-и-ий… — Последнее слово тонет в потоке слез.
— От Никиты часто зовут Китом. — Александра Ивановна осторожно гладит Тишку по голове. — И кит не рыба, а животное морское. Ну, не плачь, Тишенька! Кушай! — Она натыкает блинчик на вилку, подносит ко рту Тишки. — Открой! Вот так.
Тишка машинально жует.
— А почему он… этот с рыбьим именем, сказал: «Отойди, раз люди боятся»? — допытывается Андрюша.
— Это та, глупая, что «пред-по-ла-гаю»… она сказала: «У него шкар-ла-ти-на!» — Тишка с возмущением шмыгает носом и тычет себя пальцем в забинтованное горло.
Выражение лица у Александры Ивановны становится напряженным: не привела ли к Андрейке заразу?
— У тебя болит горло?
— Да ничуть! — восклицает Тишка. — Да-авно болело когда-то. А баба Маня все мотает на шею. Гулять не пускает незамотанного.
— Ты уже ходишь в школу? — спрашивает Андрюша.
— Я бы ходил! — В тоне у Тишки зависть и обида. — Мне уже через месяц семь лет будет. Попросить бы — и приняли б! Всего-то двух месяцев, ну еще три дня, не хватало. Просто маме некогда было записать меня в школу. Вот!
Поколебавшись — кто знает, какой вопрос вызовет слезы у этого бедолаги, — Александра Ивановна спрашивает:
— В детсад так и не ходишь?
— Некогда маме со мной на анализы таскаться, — угрюмо говорит Тишка, уже самостоятельно принимаясь за второй блинчик.
— Все твоей маме некогда! — восклицает Андрюша. — Так пусть папа тебя в школу запишет!
Тишка усмехается и произносит пренебрежительно-снисходительным тоном, который ясно дает понять, что слова Андрюши глупы до чрезвычайности:
— Так у меня же нет папы! И никогда не было.
— А поче…
— Андрей! Ты носом ел, что ли? — торопливо говорит Александра Ивановна. — На кончике носа у тебя варенье. Клевал, видно. Вишь какой дятел!
Андрюша хохочет:
— Я дятел! Я дятел!
Тишка скупо улыбается. И вдруг, снова став сумрачным, выпаливает:
— Я зря родился!
Минута тишины. Андрюша пялится на Тишку, не зная, как отнестись к его словам. Александра Ивановна растерянно моргает. Сильно закашливается — даже слезы на глазах выступают, — бормочет:
— Чем-то я поперхнулась… — Откашлявшись, говорит: — Мне кажется, Тихон, я услышала от тебя какую-то глупость. Никто не родится зря. Даже маленькая мушка, лягушонок или… комар. А ты человек. Ты еще летчиком станешь.
— Нет, — говорит Тишка.
— Почему?
— У меня самолет упадет.
— Чего ради? Ну, космонавтом. Там некуда падать… в безвоздушном пространстве. — А сама подумала: «Из такого болезненного какой космонавт?. И вообще мелю какую-то чушь… кажется, падают и из космоса…»
— А я буду моряком! — радостно заявляет Андрюша. — Пойдем покажу, какие у меня пароходы! — Он тащит Тишку в другую комнату.
Убирая со стола, Александра Ивановна все время слышит через открытую дверь веселый, бойкий голос Андрейки, лишь изредка — хрипловатый, стеснительный Тишкин. Этот их неожиданный гость младше Андрея на полгода, меньше ростом, не умеет читать, что они уже выяснили, но Александру Ивановну не оставляет ощущение, что он старше ее внука — отличника и спортсмена.
Дав ребятам поиграть, Александра Ивановна напяливает на Тишку, поверх колготок внука, Тишкины штаны, просохшие на батарее, обувает его в старые Андрюшины сапоги — побывавшие в лужах еще полны сырости — и провожает Тишку домой.
На прощание Андрюша подарил Тишке резинового страусенка, очень симпатичного. Тишка не хотел брать. Андрюша совал ему страусенка, а Тишка прятал руки за спину. Баба Саша забрала у внука игрушку и со словами: «Спасибо, Андрюшенька» — положила страусенка Тишке под пальто — голова торчит между пуговицами, а одна пуговица не застегнута. Так страусенок и пропутешествовал к Тишке домой.
Теперь надо было познакомить его с Шариком, обезьянкой, грузовиком и одноухим зайцем. Страусенковым клювом Тишка тыкал по очереди во всех жителей и шептал:
— Здравствуйте, здравствуйте! Я родом из Африки и бегаю быстрее лошади. Подрасту — я ведь еще маленький — и тебя, грузовик, обгоню в два счета.
О том, что страусы — лихие бегуны, Тишка узнал от Андрюши и очень за страусенка гордился. Шарик пофыркивал и ворчал:
— А я зато лаять умею! — считал, что страусенок слишком хвастается.
Копошась в своем углу, Тишка краем уха прислушивался к разговору двух бабушек — своей бабы Мани и Андрюшиной бабы Саши.
Рядышком они сидели на диване, на котором на ночь стелила себе мама, когда была ей охота стелить, а не просто повалиться в халате, прикрывшись пледом, и тогда бабушка подходила, наклонялась и принюхивалась, не пахнет ли, не дай бог, от мамы вином; Сидели обе бабы такие разные, друг на дружку непохожие: одна широкая, расплывшаяся, еле шевелящаяся, только голова трясь-трясь помаленьку, другая сухонькая, узенькая и даже сидя подвижная, то выпрямится, то седыми кудерьками тряхнет и рукой их подправит, то плеча бабы Мани коснется — птичья лапка взметнулась, — то сморкнется в платочек, из кармана вязанки вынутый.
Разговор бабушек протекал по взгорьям и оврагам: вздымнется кверху, потом вниз ухнет, пропадет и опять вздымнется, Андрюшина баба Саша шелестела чуть слышно, слов не разобрать — овраг. А баба Маня гудела — взгорье, разобрать-то можно, но зато все такое привычное, что Тишке совсем не хотелось слышать: сто или тысячу раз уже слышал.
— Притопталась я… за всю-то жисть! — гудела баба Маня. — Скоро девять десятков стукнет, поди, натопчешься. И все-то померли. Которых хвороба или что, которых война сглотала. Одна только Клашка и осталась, меньшого мово сынка самая младшенькая. Да я, старая кочерга. Вот и живем. А было у меня восемь дитёв.
Чего-то прошелестела баба Саша, и снова гуд:
— Польстилась на его посулы, поверила. Конешно, дело ее молодое, ну и не соблюла себя. А как энто самое обнаружилось, так его, охламона, и след простыл. Эва как! Сама яще вовсе шалая. И нужон он ей, малый-то? Зря он, конечно, родился…
Бурно зашелестело, настойчиво. Птичья лапка опустилась на плечо бабы Мани.
— Так я рази чего говорю? — прогудела та. — И очень даже хороший. Смышленый. Так ведь болеет бесперечь. Оброшенный, ясное дело. Клашке недосуг об ём заботиться. Работает она справно, и заработок хороший, а опосля-то работы знай вертится где ништо. Уж один раз осеклась, так живи аккуратно. А то не ровен час…
Что мама «вертится где ништо» и про какой-то «неровен час» у Тишки навязло в ушах, как затяжной дождь за окном поздней осенью.
Страхи какие-то и воркотня бабы Мани, переругивания ее с мамой, когда та, возвратившись поздно, вздыхала, потягиваясь, утомленно и радостно: «И натанцевалась же я!» А Тишка, разбуженный голосами, сонно взирал на них с кровати… Все это ему надоело, опостылело. И зачем о всей этой паршивой неразберихе баба Маня рассказывает Андрюшиной бабушке? Рассказала бы лучше, как мама иной раз красиво приберется в комнате, приготовит вкусное, смотришь, пирожных даже купит, и кормит их с бабушкой, веселая, ласковая, смеется: «Птенчики вы мои, старый да малый!» И после ужина книжку почитает Тишке. Случается ведь и такое.
— Ты зачем бабе Саше говоришь про всякое худое, а? — подал Тишка из угла голос. И прозвучал в нем сильный упрек.
Баба Саша засуетилась на диване.
— Что ты, Тишенька! Ничего худого твоя бабушка не рассказывает. Мы просто так про жизнь говорим. Охота же нам побеседовать.
— Ишь ты! — усмехнулась баба Маня. — Указчик нашелся! Волю взял. Поверишь, Ляксандра Иванна, сбегать удумал!
— Как — сбегать? — удивилась баба Саша. — Неужели?
— Гулять он, само собой, ходит. Негоже не гулять. Куда такому квёлому без воздуху?
— Еще бы! Еще бы! — поддакнула баба Саша. — Нельзя не гулять.
— Ну и гуляй себе! — прямо-таки паровозным гудком отозвалась баба Маня. — Но мне с им несподручно это самое… прогуливаться, ноги страсть пухнут. В магазин ежели сползаю, и на том спасибочки. А и в магазин внучка все больше сама. А он, Тишка-то наш, моду взял, пошел погулять, и — нетути, сгинул!
— Никуда я не сгинаю, — сердито сказал Тишка. — Ты, баба Маня, часов не понимаешь. Я полчаса гуляю, а тебе кажется: три часа прошло.
— Эва! Слыхали? — затрясла головой баба Маня. — Я не понимаю! А он, вишь, все понимает! Мудрец!
— Выпал он из сферы, — грустно промолвила баба Саша.
— Чего? — баба Маня приставила руку к уху, из которого как-то даже задорно торчал пучок седых волос.
И Тишка изумился:
— Откуда это я… выпал?
Баба Саша рассмеялась:
— Это я просто так… Подумала вслух…
Что объяснять этим двоим «оброшенным»? Не поймут ничего, только обидятся. Семья полноценная, детсад, общество сверстников — вот та сфера, обычная, необходимая… Лишен ее этот мальчик, «выпал»…
— Ежели сбег, где его искать? — упорствовала баба Маня. — И кто подсобит? Клашки дома нетути, у меня ноги не ходют. В компанию худую встревать вроде мал еще. А все опасностев прорва.
— Никаких опасностев у меня нету! — Сидя на корточках, Тишка из-под спутанных, давно не стриженных волос бросил на бабушку гневный взгляд. — Наговорила… с три короба!
— Тишенька, — просительно сказала баба Саша, — ты слушайся бабушку. Старенькая ведь она, трудно ей. Марья Кузьминична, а вы, пожалуйста, отпускайте к нам Тишу почаще. Внук у меня немножко постарше, поиграют вместе. Тут совсем близко, через три дома.
— Сказывался б, куда побег. А так что ж? Пусть играют.
— Тиша, ты запомнил, где мы живем? — спросила баба Саша.
— Нет, — сказал Тишка.
— Ну, я зайду за тобой. На днях зайду. Не убегай далеко, чтобы тебя можно было найти.
Тишка пожал плечами.
— А куда мне бежать? Было б куда, может, и побег бы. А то некуда.
Не очень Тишка надеялся, однако баба Саша и вправду зашла за ним. На другой же день и зашла вместе с Андрюшей. По пути из школы. Нашли Тишку дома, он как раз обедал. Баба Маня без возражений отпустила его в гости.
Дома у Андрюши Тишка подождал, пока тот пообедает, тоже поел компота. Потом втроем, вместе с бабой Сашей, они погуляли в ближнем сквере. Вернулись домой. Тишка думал: станут играть. Но баба Саша сказала:
— Сейчас Тиша сам поиграет в игрушки. А ты, Андрейка, садись за уроки.
Тишка покраснел, побледнел, опять покраснел и сказал отрывисто, как в яму прыгнул с размажу:
— Я тоже хочу… уроки.
— А тебе, во-первых, ничего не задано! — закричал Андрюша. — У тебя и тетрадей, в-третьих, нету!
У Тишки задрожали губы. Он молча пошел к двери.
Баба Саша ухватила его за рукав.
— Ты куда? Андрей! — сказала она строго. — Занимайся своим делом. Пиши что задано. А мы своим делом займемся. Пошли, Тихон! — Прихватив книгу сказок, она повела Тишку в другую комнату.
А через три дня Тишка увидел во дворе Кита.
Улыбаясь, Кит шел навстречу. Тишка обмер, спина у него вспотела, он весь затаился. Сейчас, вот сейчас Кит скажет; «Я тогда нечаянно тебя прогнал. Ты уж меня прости! Я никогда, никогда не буду так делать!» И все опять повернется по-хорошему…
— Ты куда исчез? — спросил Кит. — Опять болел? — Выражение лица было у него дружески-вопросительное и самое-пресамое обыкновенное.
— Нет, я не болел, — пробормотал Тишка.
— А чего же не гулял? Погода хорошая.
— Я гулял. Не здесь…
Не поинтересовавшись, где именно гулял Тишка, Кит предложил:
— Давай с нами в прятки! Вон Петька с Мишкой бегут. — Крикнул весело: — Петька, ты будешь искать!
Тишка стал играть в прятки. И в другие дни он играл во дворе вместе с ребятами. И с Китом! Будто ничего не случилось… Однажды мимоходом сообщил Киту:
— А я читать умею! И немножко писать. И считать до двадцати туда и обратно.
И правда, через два гостеванья у Андрюши и его бабушки Тишка научился читать. Оказалось, что почти все буквы он уже знает; а которые не знал, сразу запомнил. Теперь по вечерам он не знал, что такое скука. С увлечением разбирался в словах и фразах, и смысл прочитанного прояснялся с каждым днем все быстрее. Баба Маня сладко посапывала под громкое, со спотыками Тишкино чтение.
— Да ты молодец! — похвалил Кит.
Прежде похвала Кита привела бы Тишку в восторг. Но теперь он принял ее равнодушно. Даже самому странно стало; хвалит его Кит, а ему — хоть бы что.
Кит и теперь нравился Тишке. Еще бы, такой смелый, веселый, все его любят и слушаются. Но… кто его знает? Сейчас с Тишкой он очень хороший, а вдруг появится кто-нибудь, и наплевать будет Киту на него, Тишку.
Заноза недоверия остро и бескомпромиссно вонзилась в Тишкино сердце да там и застряла. На всю жизнь. И невдомек было Тишке, что друг его Кит, которому так беззаветно и преданно отдал он всего себя без остатка, даже не заметил, какое страшное предательство он совершил.