— Давай его усыновим!

— Ты с ума сошел! Ведь у него есть мать.

— Никудышная. Пьянчуга. Что с нее толку?

— Какая ни есть, она — мать… Кстати, как ее состояние? Ты хотел сегодня позвонить.

— Да уж идет на поправку. Но пролежит еще порядочно. Шутка ли — кости таза, чудом не повреждены почки. А плечо уже срослось. Здоровущая баба. — Герасим Петрович нагнулся, приоткрыл дверцу газовой духовки и заглянул в нее: — Дай нам с Сашкой пирожочка!

Марина Викторовна хлопнула мужа по руке:

— Да ты что открываешь раньше времени! Потерпите. Скоро поспеют.

— А пахнет как вкусно! — Герасим Петрович втянул ноздрями воздух. — М-м-м!

— Дя-а-дя Гера! — раздался из столовой тонкий голос. — У меня задача не получается!

— Иду-у! — прогудел Герасим Петрович.

В маленькой, тесной кухне сразу стало просторно. Высокий, большой, уже грузноватый в свои сорок два года, Герасим заполнял ее — и не повернешься. А здорово он все-таки потолстел за эти десять лет. Как ребенок, любит сладкое. И всякие «пирожочки».

Десять лет? Да, они женаты уже почти десять лет. Судьба подарила ей целые годы счастья с этим обожаемым ею человеком. Счастье было бы безоблачным, если бы…

На какие только курорты она не ездила, каким врачам не показывалась, подвергалась мучительным процедурам… Заподозрив Герасима, она и его погнала к медикам. Он возмутился:

— Маришка, я же все-таки врач! Хирург, правда, а не этот самый… Но кое-что понимаю.

Но у врача, конечно, побывал — разве мог он в чем-нибудь ей отказать? И у него не нашли никаких отклонений.

Без горечи она не могла видеть, как Герасим, раскатисто хохоча, катает на плечах своих племянников, возится с ними. В сквере стоило им пять минут просидеть на скамейке, и уже какой-то ребенок оказывался возле его колен. Герасим разговаривал и играл с ним так самозабвенно, что ей приходилось решительно напомнить: им пора идти.

С год назад, решив, что дольше ждать бессмысленно, она предложила взять ребенка на усыновление.

— Не было бы тебе трудно? — сказал он заботливо и тут же просиял: — Я буду помогать! Вот увидишь.

Дело оказалось очень сложным. Так называемых «отказных» детей в домах ребенка почти не было. И те, на которых матери подписали «отказ», были или больные, ослабленные, и предложить их усыновителям не имели права, или их разбирали с поразительной быстротой: на детей была очередь.

Марина Викторовна записалась в нескольких домах ребенка, ждала вызова. Раза три ей предложили посмотреть детей. Но этих, предложенных, взять она не решилась: один был рыжий, как огонь (ни у нее, ни у Герасима рыжих в роду не было), другая — резко выраженного кавказского типа, третий уж очень, бедняжка, некрасивый: нос крючковатый, лицо несколько асимметричное — вполне ли полноценный? Его и предложили с сомнением.

Герасима она с собой в дома ребенка не брала. Боялась, что он схватит первого попавшегося: улыбнется ему ребенок — ну и все…

А с месяц назад в институте, где работала Марина Викторовна в химической лаборатории, умерла пожилая сотрудница бухгалтерии Ольга Васильевна. Жилось ей нелегко. Дочь, шофер грузовой машины, часто пьянствовала, тянула с матери деньги, скандалила. Только из жалости к Ольге Васильевне жильцы не отправляли скандалистку в милицию. От кого-то она прижила ребенка. Во внуке старушка бухгалтер души не чаяла, постоянно рассказывала о своем Сашеньке сотрудницам, приводила его на елки, сетовала, что пришлось отдать его в школу-интернат. Как сам управится, когда из школы вернется? Да и вообще в интернате ему спокойнее. А уж по воскресеньям она глаз с него не спускает.

В квартире щадили непутевую шоферицу. Но кара настигла ее вне дома. В нетрезвом виде (при разбирательстве администрация гаража утверждала, что напилась она уже в поездке, а выехала «в порядке») Лариса, попала в аварию, в тяжелом состоянии была доставлена в больницу. Через три дня, вероятно из-за нервного потрясения, Ольга Васильевна внезапно скончалась от инфаркта.

Все хлопоты по похоронам взял на себя институт: Ольга Васильевна проработала в нем сорок лет. Разные формальности пришлось выполнять и Марине Викторовне как члену месткома.

В морге она увидела мальчика лет восьми. Лопоухий, с неровно отросшими, во все стороны торчащими волосами, в измятой школьной форме, он топтался между какими-то женщинами с испуганным и подавленным видом.

На кладбище небольшая кучка женщин следовала за гробом: две сотрудницы бухгалтерии, Марина, остальные, очевидно, соседки по квартире, какие-то дальние родственницы. Единственным мужчиной среди провожавших был этот мальчонка, похожий на взъерошенного воробья.

Когда шли к выходу с кладбища, мальчика вела за руку остроносая, суетливая женщина средних лет с усталым и сердитым лицом — Марина уже знала, что это троюродная племянница Ольги Васильевны. Женщина что-то говорила мальчику. Почему-то он то и дело спотыкался. Глаза у него были красные, рот кривился в беззвучном плаче.

Приблизившись, Марина услышала ворчливые слова:

— Что ногами заплетаешь? Не маленький!

Марина взяла мальчика за другую руку:

— Тебя, кажется, Сашей зовут?

Он поднял на нее испуганные глаза и промолчал.

— Сашей, Сашей, — отозвалась женщина. — Завтра воскресенье, перебудет у меня. В интернат с вечера надо будет свезти. Не ближний свет, через весь город тащиться. А у меня муж больной. А в понедельник с утра мне и вовсе не успеть до работы. Сам-то не научился ездить! — Она дернула мальчика за руку.

Тот сгорбился, опустил голову, из-под сжатых век покатились слезинки. И вдруг так споткнулся о какой-то камень, что, не поддержи его Марина Викторовна, непременно свалился бы на дорожку.

— Да иди ты по-человечески! — прикрикнула — вполголоса из уважения к месту, где они находились, — троюродная племянница. Вздохнула и проговорила уныло: — Надо похлопотать, чтобы плату с него сняли. Матка в больнице… Да и прежде с нее разве получишь? Все тетя Ольга платила… Теперь един как перст! — Она так и сказала «един», а не «один».

— Мы похлопочем, наш местком, насчет оплаты в интернате, — сказала Марина Викторовна и, движимая жалостью к этому «единому как перст», неожиданно для себя предложила: — Хотите, я его отвезу в интернат в понедельник утром? Выйду на работу попозже.

— Вот спасибочко-то! — обрадовалась женщина. — А то муж у меня больной, я и так с ног сбивши… Только как же оно выйдет? Вы приедете за ним в понедельник утречком? Я ведь на работу чуть свет ухожу. И далеко тоже… А может, он как-нибудь дома у себя перебудет воскресенье?

— Один? — Про себя Марина Викторовна невольно добавила: «как перст».

— Ну, там соседки есть, накормят, поди, чем-нибудь.

— Знаете… просто я возьму его сейчас с собой.

Женщина взглянула на Марину почти с восхищением:

— Ну, если вас не затруднит…

Марина наклонилась к мальчику:

— Саша, поедешь ко мне?

Он кивнул безразлично.

За обеденным столом мальчуган сидел забавно одетый. Дома Марина прежде всего выкупала его в ванне. Облачила Сашу в рубаху Герасима, подвернув рукава до самых плеч, сверху накинула свой фланелевый халат. Несколько раз Саша принимался плакать. Не выпуская из правой руки ложки. Поплакав минуту-две, объяснял извиняющимся тоном:

— Это я по бабушке!

Утирал нос левым кулаком и снова принимался за еду. С аппетитом съел полную тарелку супа и две котлеты с пюре. Напился чаю с печеньем. Похоже, что в этот день его вообще забыли накормить.

Какими глазами смотрел на мальчишку Герасим! Никогда в жизни она не забудет этого выражения на лице мужа: будто в первый раз стал он свидетелем детского горя и не знал прежде, что оно существует на свете.

А ведь было и в его жизни тяжелое: блокадный ребенок многого навидался. Отец Герасима погиб на фронте в первые дни войны. Правда, мать Герка похоронил всего лет шесть назад. А у самой Марины жизнь сложилась удивительно благополучно. Грудной ее увезли в эвакуацию, отца, тоже погибшего на фронте, она совсем не помнила, поэтому и утраты не чувствовала. В конце войны мать снова вышла замуж, и очень счастливо. Живет и сейчас припеваючи со вторым мужем на Урале. Отчим любил Марину как родную дочь. Она росла здоровой, веселой, красивой девчонкой. Отлично окончив ленинградский институт, осталась в аспирантуре. На первом же году аспирантуры встретила своего Герасима. В тридцать три года она давно кандидат наук, работу свою любит, муж ее холит, Одно только горе: нет детей…

В тот первый день своего у них пребывания Саша, наевшись; успокоился и оживился. Чего он тогда сразу наболтал? А, вспомнила…

— Знаете, — говорил он, глядя прямо в лицо Герасиму, сидевшему от внимания чуть ли не с открытым ртом, — знаете, как мне повезло? Ведь я родился в тот же самый день, когда полетел Гагарин! Здорово, правда? Не в тот же год, конечно, но это неважно. В прошлом году я точно в тот самый день родился. А в этом году не совсем. Тринадцатого апреля, а не двенадцатого.

— Ты что же, не каждый год рождаешься одинаково? — с неподдельным интересом спросил Герасим.

— Просто у бабушки не было денег в точно тот день справить мне день рождения… — Саша шмыгнул носом, губы у него стали кривиться.

— Да, это очень здорово родиться того же числа, когда полетел Гагарин, — поспешно и с таким воодушевлением сказал Герасим, что слезы высохли на глазах мальчишки, не успев пролиться. — Выходит, у тебя получается двойной праздник. Со всей страной ты празднуешь первый полет человека в космос да еще вдобавок и свой день рождения.

— Вот-вот! — заулыбался Саша. — А знаете, какое у нас во дворе было происшествие? Вот в то воскресенье. Петька Воробьев на самокате через Старо-Невский ехал. И дружинник у него самокат забрал. Но если бы только самокат он забрал в детскую комнату! А то в придачу он забрал еще что-то.

— Что же он забрал в придачу?

Саша хитро прищурился:

— Не догадываетесь, а?

Герасим развел руками.

— Самого Петьку! — торжествующе воскликнул Саша. — Вот что он забрал в детскую комнату в придачу к самокату!

— Ну-у? — Герасим покрутил головой: мол, вот так история! Потом сказал: — А ведь дружинник правильно поступил. Твой Петька вместе со своим самокатом очень просто мог угодить под машину.

— Конечно! Конечно! — закивал Саша. — Особенно если шофер пьяный.

Герасим с Мариной обменялись взглядом: сейчас мальчик вспомнит о попавшей в аварию матери, ведь он еще ни разу об ней не обмолвился. Но нет. Мать и сейчас не пришла ему на ум, а если и шевельнулась у него мысль о матери, то он ничем этого не показал. Внимание Саши привлек кот, любимец Герасима. Огромный, пушистый, тот важно потягивался на диване.

— Такой котище поборет нашего Шарика. Который у нас в интернате, — сказал Саша с почтением в голосе, зевнул, оперся локтем о стол, положил голову на ладонь.

— Ты что притих? — спросила Марина. — Спать захотел?

— Он уже спит, — негромко промолвил Герасим и, чтобы мальчик не упал со стула, взял его в охапку, посадил к себе на колени. Пушистая после мытья Сашина голова лежала на его плече, веки были плотно сомкнуты.

Она постелила на диване. Сашу уложили.

Муж обнял Марину, прикоснулся губами к ее виску, сказал тихонько:

— А ты еще лучше, чем я всегда думал!

«Благодарит за то, что я привезла мальчишку, — поняла она и вдруг почувствовала себя уязвленной: — Как, значит, ему мало одной меня!»

С вечера она выстирала Сашину рубашку, трусы и носки, утром все выгладила, отпарила и тщательно выгладила его школьную форму. Мальчик принял совсем другой вид. А когда явился из парикмахерской, куда сводил, его Герасим, то казался просто хорошеньким, как будто даже пополнел. Под мышкой Саша зажимал большую треугольную коробку. Вертолет.

«С места в карьер баловство», — подумала Марина.

— Я говорил дяде Гере, что не надо такой дорогой покупать, — виновато сказал Саша.

Неужели что-то почуял в ее взгляде, брошенном на коробку? Она смутилась, пригладила ему чуб:

— А хорошо постригли! Сейчас будем обедать.

— А потом опробуем эту штуку! — С детской радостью Герасим разглядывал вертолет.

Из кухни она слышала, как они о чем-то заспорили. Вдруг Саша захохотал заливисто и звонко, что-то упало, послышалось пыхтенье, возгласы. Она заглянула в столовую: Герасим и Саша боролись на диване. Они были счастливы обществом друг друга.

А после ужина, усталый и сонный (еще бы, часа три подряд, в компании каких-то случайных мальчишек, они запускали в сквере вертолет), Саша в первый раз помянул свою мать. Вышло это так.

— Не забыть бы завести будильник, — сказала Марина. — Завтра нам надо выехать очень рано. А на чем же отсюда ехать до твоего интерната? На какой он улице?

— На… — Саша замялся, покраснел, — я немножко забыл…

— Вот так штука! — сказал Герасим.

Марина догадалась спросить о номере школы-интерната. Номер Саша знал. По телефону узнали в справочном адрес. Да-а, далековато…

— Тебя кто туда отвозил? — спросила она. — Наверно, то мама, то бабушка?

Саша презрительно усмехнулся:

— Что вы — мама! Разве она встанет? Дрыхнет себе и бабушку ни за что ругает. А бабушка… — голос у него стал глухим, — бабушка, старенькая такая, до самых дверей меня ведет. И стоит, рукой машет. Даже в метель. А там через пустырь идти… А мама… ей хоть бы что!

— Твоя мама сейчас очень тяжело больна, — нахмурившись, сказала Марина.

— А не пьянствуй! — отрезал Саша. И добавил, явно повторяя чьи-то слова: — Ладно, никого не задавила, а то за решеткой бы ей сидеть.

В следующую субботу Герасим забеспокоился с самого утра:

— Ты поедешь за Сашей или мне съездить?

О том, возьмут ли они его к себе на воскресенье, вопрос для Герасима не стоял…

— Сама съезжу, мне надо поговорить с директором насчет платы.

Еще через неделю Герасим поехал в интернат сам, застал Сашу в изоляторе, простуженного, привез его на такси. И вот уже несколько дней Саша не ездит в интернат. Оба стараются вернуться домой пораньше. Но Сашка и один не тужит в обществе кота, заваленный заводными игрушками и детскими книгами. По вечерам Герасим с ним занимается, чтобы не отстал. И вот — пожалуйста! — «Давай его усыновим!».

Об усыновлении при живой матери не может быть и речи. Только Герасим способен предложить такое. Но и бросить мальчика, отказаться от заботы о нем уже невозможно. Нет, невозможно. И что же будет дальше?

С содроганием Марина Викторовна представила себе ситуацию. Мать выписывается из больницы… Куда будет приезжать Саша по воскресеньям? И на каникулах? Она посетила эту Ларису в больнице. Смазливая, разбитная бабенка. Подобострастно благодарила за заботы о Саше и тут же, как-то ухмыльнувшись, с деланной небрежностью и со страхом в глазах, что получит отказ:

— Трешки у вас не найдется? Право слово, отдам.

Марина поспешно вынула из сумочки три рубля. Потом сообразила, что деньги по бюллетеню Лариса получает, товарки, очевидно, приносят их в больницу. Впрочем, сколько она получает по бюллетеню? Ведь места работы меняла… Неужели, из-за Саши, и дальше придется иметь дело с этой отвратной теткой? Ужасно!

Со вздохом Марина Викторовна вытащила из духовки противень с пирожками. Два подгорели. Так задумалась, что пропустила время.

В коридоре звонкий голос Саши:

— Я спровоцировал Тимофея попить водички, а он все пролил. Какой неловкий, ага?

Густой смех Герасима:

— Спровоцировал? Это что же значит?

— Да не знаю. Мама все, бывало, кричит: «Спровоцировали вы меня на скандал!» Ну, а я кота…

Что-то, видно, смешное пробасил Герасим: Саша расхохотался. Им было весело. И они ни о чем не думали…

Саша выздоровел и уже третий день находился в интернате, когда пришло письмо из районного дома ребенка: Марину Викторовну приглашали приехать.

«Опять ничего не выйдет», — подумала Марина, почему-то не ощущая прежнего энтузиазма: непременно, непременно взять ребенка. Но не поехать было неудобно: столько беспокоила людей. И любопытство разбирало.

Девочке было немногим больше двух лет. В приемную ее вынесли сонную: только что подняли после дневного сна. Беленькая, курносая, пухленькая, она сердито хмурила крошечные брови, таращилась исподлобья на руках медсестры. Круглые светлые глаза рассеянно остановились на Марине. И вдруг блеснули. Девочка потянулась к ней. Хрипловатый — со сна или простужена? — голосок произнес:

— Ма-ма!

Марина взяла девчушку на руки, почувствовала теплую тяжесть малого, беспомощного существа, доверчиво приникшего к ней. Внезапно волна нежности нахлынула на нее.

— Конечно, я твоя мама, — прошептала она, прижимая губы к мягким волосам. — Ты моя доченька!

Неужели случилось такое совпадение и она оказалась похожа на мать этой малышки? Но ведь та была гораздо моложе…

Историю девочки Марине рассказали еще до показа ребенка. Родители не отказывались от нее. Оба молодые, здоровые, они одновременно погибли при автомобильной катастрофе. Близких родных у девочки не было. Полгода ждали, не объявятся ли какие-нибудь дальние родственники.

Формальности по усыновлению заняли немного времени: все необходимые документы были давно приготовлены и лишь возобновлялись.

Катя водворилась у них в доме и — вот уж неожиданность! — почему-то невзлюбила Герасима. Махала на него рукой и гудела:

— Уйди, дядька!

— Катюша, это же папа! — уговаривала Марина.

— Не папа! — сердито говорила Катя. — Дядька, у-у-у!

Она была маленького для своих лет роста, но говорила много и отчетливо, хоть и не произносила некоторых букв. Большая удача: можно изъясняться! Марина знала, что ребята, находившиеся в доме ребенка с грудного возраста, начинают говорить поздно. Но эта-то воспитывалась в семье.

А Герасим, едва переступив порог, задавал неизменный вопрос:

— Сашка не звонил?

Он заставил Сашу заучить номер их телефона, иногда мальчику разрешали позвонить из канцелярии.

— Нет, не звонил. Все Саша да Саша, — проворчала как-то Марина. — Катю бы к себе приучил.

Герасим обиделся:

— Не стараюсь я, что ли? А ты, кажется, ревнуешь меня к этому мальчугану?

— Я не полоумная!

— Ревность бывает разная…

Они привезли Катю в понедельник. А в субботу Герасим задержался на срочных операциях. Марина не могла оставить Катю: по субботам ясли, куда сразу устроили девочку, не работали. Съездить за Сашей было некому. «Хоть бы позвонил в самом деле, — думала Марина с досадой и тут же упрекнула себя: — Мне надо было позвонить директору, чтобы тот предупредил Сашу, ведь ждет мальчишка! И Герасим хорош! Вечно суматошится, а не сообразил…»

И вдруг звонок. На пороге — взволнованный Саша и незнакомая женщина. Оказывается — воспитательница интерната, из другой группы:

— Я ехала в эту сторону. Он так просил, так плакал, чтобы я его отвезла. Но может быть, сегодня вам неудобно его принять?

— Нет, нет, спасибо большое! Неожиданно получилось, что съездить за ним некому. Спасибо. Раздевайся, Сашок!

Сев на стул в передней, Саша разувался, когда в дверь просунулась любопытная Катина мордочка:

— Кто плишел?

— Познакомься, Катенька, — весело сказала Марина, — это Саша. Саша, это наша дочка Катя. Дядя Герасим теперь уже скоро придет.

Саша встал со стула и стоял — на одной ноге сапог, другая в чулке. Лицо у него было растерянное.

— Ну, что ты стоишь? Сейчас я тебя накормлю.

— Я обедал, — стесненно сказал Саша. — Вы, значит, взяли эту… в дочки? И она все время будет здесь жить?

— Конечно. Нравится тебе Катя?

Саша пожал плечами. Снял наконец второй сапог и пробормотал, явно из вежливости:

— Хорошенькая… Бант на ней какой красивый…

— И фалтук! — Катя горделиво ткнула пальцем в вышитый фартучек. — А у нас кот Тимоса!

— Я знаю, — грустно сказал Саша.

Машинально переоделся в домашний костюм, убрав в шкаф школьную форму, вымыл руки, покорно пошел за тащившей его за руку Катей, сел на ковер, стал вертеть в руках целлулоидную куклу.

Катя топталась вокруг него, гостеприимно совала ему в руки игрушки. Он молчал. Оживился только, когда пришел Герасим. Рассказывал, как удалось ему приехать, потом — про какие-то происшествия в интернате.

Марина хлопотала в кухне, время от времени покрикивая оттуда:

— За Катькой присматривайте! Чтобы чего не набедокурила!

— Мы присматриваем! — отзывался Герасим.

Вскоре он пришел в кухню сам не свой.

— Мариша! Это ужасно! Знаешь, что спросил меня Саша? И так, знаешь, робко, в глаза не глядит… спросил: «Дядя Гера, а я смогу теперь к вам приезжать?» Ты ничего ему такого не говорила?

— За кого ты меня принимаешь?! — возмутилась Марина. — Я заметила, что Сашка что-то… — Она кое-как вытерла руки и помчалась в столовую.

Саша сидел на диване. Катя стояла на диване коленями и пыталась засунуть Саше в ухо хвост маленького резинового крокодила.

Марина рывком посадила девочку к себе на колени, отвела ручонку с крокодильим хвостом от Сашиного уха:

— Сашка, ты что выдумываешь? Дядя Гера мне сказал, что ты сомневаешься, можно ли теперь к нам приезжать? Почему такая глупая мысль?

Саша сильно смутился, у него покраснела даже шея. Потом он, наоборот, вдруг побледнел. Проговорил негромко, но с неожиданной решительностью:

— Но ведь теперь у вас эта… — подбородком он показал на Катю, которая теперь прилаживала своего крокодила к Марининой голове. — Двоих ведь и прокормить… гораздо труднее. Но я могу не есть. Разве в воскресенье немножко, а в субботу я ведь уже там ел…

— Дурачок! — Марина обняла Сашу за плечи, пригнула его голову к своей груди, потрепала по затылку: — Вот дурачок! Да хватит у нас!

И замерла пораженная: он заплакал так обильно, что ее коже в вырезе халата стало мокро.

— Саса дулачок! — запела Катя.

— Не смей брата ругать! — строго сказала Марина. — Он же твой братик.

Кажется, Герасим за ними подглядывал. Он вошел с нарочито обиженным видом:

— Нежничают тут! А папа умирает с голоду — это вам что? Баран начихал или как?

Саша поднял голову и фыркнул:

— Баран начихал! — Щеки у него были мокрые и в грязных подтеках: руки вымыл плохо.

Ничего не понимая, тоненько засмеялась и Катя.

А ночью она выла. Уже не в первый раз. Сидела в кроватке и тянула противно, тягуче, гнусаво, в нос, и вместе с тем пронзительно:

— У-у-у!

Не понять было, чего ей надо. На все вопросы: «Хочешь попить? Хочешь на горшочек? У тебя что-нибудь болит?» — девочка не отвечала. Не действовали никакие уговоры.

— Обструкция! — бормотал Герасим.

— Все-таки у нее что-нибудь болит, — в отчаянии сказала Марина. — Объяснить не умеет… Да сделай ты что-нибудь, черт возьми! Ты же врач!

— Но не педиатр… — Герасим пощупал Кате животик, заглянул в горло. Девочка сопротивлялась, извивалась. Растрепанная, измученная Марина в кое-как наброшенном халате держала лампу:

— Не сделай ей больно! Ты уж очень крепко хватаешь…

— Горло чистое, живот мог бы быть помягче, но ничего страшного, температура нормальная. Оснований для вызова неотложки не вижу.

— А я, пожалуй, вызову! Раз опытный, казалось бы, хирург ничего не понимает…

Из столовой, где он спал на диване, пришлепал босиком, в пижаме, сонный Саша. Посмотрел на них, поежился, — видно, после теплой постели пробрала дрожь — и посоветовал:

— Поставьте ей клизьму!

— «Клизьму»! — передразнил Герасим. — Почему тапки не надел? Опять простудишься. Зачем ей клизма?

Но Марина оживилась:

— А что, правда? Ведь у нее сегодня стула не было.

— Но ведь она и позавчера устроила такую же… обструкцию, причина в чем-то другом…

— Поставим, поставим. Попробуем! — решительно сказала Марина.

Катя открыла зажмуренные глаза и ненадолго притихла: заинтересовалась суетой. Марина бегала из спальни в кухню, грела воду, Саша, пытаясь помочь, ронял то мыльницу, то клеенку. Герасим бестолково топтался вокруг кроватки.

Во время процедуры Катька орала оглушительно. Марина кричала на Герасима: «Осторожнее! Медведь!» А когда все кончилось, девочка, сидя на горшке, вдруг протянула к Марине руки, сказала кротко: «Катя хочет бай!» — и, уложенная, крепко заснула.

Герасим вытер со лба пот:

— Сашка, быть тебе медиком! Моя квалификация была поставлена под сомнение… Гм! А ну, марш все в постели! Впрочем, завтра воскресенье, есть надежда выспаться…

«Обструкции», как называл их Герасим, Катя устраивала все реже и реже, потом они совсем прекратились. Марину перестали тревожить сомнения, что удочерили они невротичку: Катя была здоровенькая и смышленая, только очень упрямая. Как что заладит — не собьешь с глупой точки. К Марине она привязалась сразу и безоглядно. И какое же это было счастье: мягкие, теплые ручки вокруг твоей шеи, доверчивые, наивные, как у котенка, глаза заглядывают в самую душу, тоненький голосок: «Мамуля моя!» Да, ей хотелось ребенка. Но она даже не подозревала, что дочка — это такая радость.

А Герасима Катя не слишком жаловала: то ли побаивалась, то ли что… Неизменно он был с ней ласков, пробовал шутить, девочка отталкивала его, надутая и сердитая. Странно: все дети так тянулись к Герасиму, а тут, можно сказать, своя — и не желает признавать. Называла она его «дядя Гела», иногда «дядя папа», а рассердившись — просто «Гелка». Не найдя сочувствия у приемной дочки, Герасим тем крепче привязался к Саше. Когда они были вместе, то и дело раздавались взрывы смеха: заливисто-звонкого — и густого, раскатистого. Занимаясь хозяйственными делами, Марина из кухни, из ванной прислушивалась к их болтовне.

— Сегодня в нотной тетради писали древесный ключ. И ноту си, — рассказывал Саша.

— Ключ не древесный, — говорил Герасим, и по голосу слышно: усмехается.

— Ах да, тряпичный!

Герасим гогочет:

— Сам ты тряпичный! Скрипичный ключ, понял? Скрипичный!

— А что Катя делает? — кричала она ревниво. — Почему ее не слышно?

Саша прибегал в кухню:

— Тетя Марина, не беспокойтесь! Катя играет с будильником.

Отставив сковородку, чтобы не подгорели котлеты, она врывалась в комнату.

— Герка, ну что ты позволяешь? Ведь испортит! Как мы по утрам будем вставать?

Она отнимала будильник. Катя ревела: «Мама бяка!» Случалось, девочка получала от Марины шлепка, от Герасима — никогда. Выходило, что мама строгая, сердитая, а «папа Гела» — добряк. И в конце концов Катя это оценила, заявила как-то: «Любу Гелу тоже, он доблый, позволяет Кате и Сасе все блать».

— Заработал дешевый авторитет, — насмешливо сказала Марина. — Совсем девчонку разбаловал.

— Так она же маленькая, — оправдывался Герасим. — А помогать я стараюсь…

И правда старался помочь: ходил в магазин, пылесосил ковер. Иногда мыл посуду, по воскресеньям гулял с детьми. И все-таки она отчаянно уставала. Главное — не высыпалась. И очень многое не успевала сделать. Где идеальная прибранность и порядок в квартире? Везде игрушки, какие-то железки и палки — это уж Сашка натащил, а Герасим не позволяет выбрасывать. Необходимых вещей часто не найти. Где тихие, уютные вечера, когда она сидит в кресле с книгой, а Герасим рядом смотрит, приглушив звук, чтобы ей не мешал, спортивную программу по телевизору? Теперь и фильмы-то поглядеть некогда. К докторской диссертации, начатой еще в прошлом году, она просто-напросто не притрагивается. Пытались найти домработницу — куда там… В гостях не вспомнишь когда и были. Друзья заходят гораздо реже: у большинства свои ребята, и тоже некогда, а одинокие пары не любят детской кутерьмы. «Что я сделала со своей жизнью?» От усталости, прежде всегда ровная, спокойная, она иной раз сильно раздражалась. Герасим пугался не на шутку:

— Маришка, ну зачем так резко? Устала ты, моя бедняга! Заставляй меня делать побольше. Что ж бы нам придумать, чтобы тебе было полегче?

— А что придумать? Отступного нет. Когда что-нибудь дарят, разве подарок потом отнимают?

Помогая ей развешивать детское белье и Сашины рубашки, он взглянул с недоумением.

— Ну, если ты подарил кусок своего сердца… — объяснила она. — И кому? Ребенку…

— Понял. — Он чмокнул ее в щеку. — Так ты ничуть не жалеешь, что взяла Катю?

Она остолбенела: вот так «понял»! Сказав «отступного нет», она имела в виду Сашу: дополнительная стирка, тревога, как он доберется из интерната, когда Герасиму некогда за ним съездить, постоянный страх, что мальчишка заболеет гриппом, скарлатиной, корью и заразит Катюшу, а впереди перспектива общения с ужасной матерью… Как мог Герасим хоть на секунду подумать, что она жалеет, что взяла Катю?! Да отними у нее эти ручонки, смех, топот маленьких ног, все это малое существо… подумать страшно! Жизнь потеряет смысл…

— Ступай отсюда, — сказала она. — Сама развешу, ты мне только мешаешь.

— Кажется, я что-то не то сказал? Извини.

Избегая его проницательного взгляда, испугавшись, что он догадается об ее мыслях, показавшихся самой ей постыдными — бедный мальчик так любит Герасима, и весь их дом, и ту же Катю, и разве он виноват, что у него такая мать? — Марина подтолкнула мужа в спину, пошутила:

— От тебя так тесно, что некуда белье вешать…

Когда он ушел, еще раз упрекнула себя: я несправедлива к мальчику, фу, какой стыд!

Чтобы иметь возможность у них бывать, Саша проявил немалую инициативу: научился сам приезжать из интерната на двух трамваях, убедил директора, что прекрасно изучил дорогу, и та скрепя сердце отпускала его одного. Он стал появляться и по средам — день, когда также разрешалось посещать родных. Утром уезжал чуть свет и ни разу не проспал, не опоздал. Придя, еще с порога спрашивал Марину: «Что надо помочь?» Катя кидалась к Саше и визжала от радости.

А вскоре он совсем у них поселился, стал ходить в обычную школу. Школа-интернат, где учился Саша, закрылась, ребят переводили в другой интернат, за городом. Саша был в отчаянии: как он будет ездить в такую даль и кто же сможет приезжать за ним? Объясняя, что получается, он плакал навзрыд. Катя тоже громко плакала, просто так — за компанию. Застав дома этот вселенский рев и разобравшись в его причинах, Герасим вздохнул с облегчением:

— Я-то думал, невесть что случилось! Закрой, Сашук, свой фонтан, ты просто уйдешь из этого интерната, вот и все!

— Но нет же другого рядом! — ревел Саша.

— Школы-то есть. Совсем близко, даже дорогу переходить не надо. Просто будешь жить у нас.

Она и продумать ничего не успела, как все было решено. Возражать было бы бесполезно. Она чувствовала: всегда покладистый, Герасим в этом вопросе будет непреклонен. Изрядно медлительный и неповоротливый в организационных делах, он проявил недюжинную энергию: съездил в больницу к Ларисе, заручился ее письменным согласием на проживание у них сына, съездил в гороно, в отдел опеки и в отдел школ, и добился разрешения, чтобы Саша учился в ближайшей школе и жил в их семье.

И неожиданно стало легче. Теперь можно было даже уйти вечером: Саша был разумный мальчишка, ненадолго с ним вполне можно было оставить Катю. Тем более что девочка слушалась его больше, чем Марину, не говоря уж о Герасиме. Саше случалось и шлепнуть ее, и прикрикнуть — девочка не обижалась.

— Я ведь только за дело, — объяснял Саша. — Она понимает. Еще как понимает-то, не думайте! Маленькая, а соображает.

— Правда, хорошая у нас Катюшка? — спрашивала Марина, лаская девочку.

— Только немножко вредная, — честно отвечал Саша. — Упрямая, как три осленка сразу. А так, конечно, очень даже хорошая. Еще бы!

Месяца через четыре после того, как Саша у них поселился, его мать выписалась из больницы. Организм у этой Ларисы был действительно крепкий, поправилась она вполне, только легкая хромота осталась. Лишь через неделю после выписки она навестила сына. Сидела за столом стесненно усмехаясь, поглядывала на Сашу. Тот стоял возле стола ни жив ни мертв: отчаянно боялся, что мать его заберет, и приготовился к отпору. Герасим сидел мрачнее тучи, казалось, сразу погрузнел и даже постарел.

Поблагодарив за заботы о сыне, Лариса сказала удивленно:

— А говорили, что вы бездетные, а у вас вон дочка…

— Да, у нас дочка, — подтвердила Марина. — Но мы любим Сашу, как родного.

Лариса откровенно обрадовалась, слегка покраснела, сказала извиняющимся тоном:

— Еще немножечко вы его у себя не подержите? Я, видите ли, уезжаю… Да, да! Завербовалась на стройку. И мой… муж со мной едет. Устроимся на новом месте — мы Сашку зараз выпишем. Комнату я забронировала, ведь Саша там прописан. Ключ оставила соседке, так что, если надо, вы комнатой пользуйтесь.

Уже при первых ее словах «еще немножечко не подержите ли у себя» хмурое лицо Герасима просветлело. Он стал любезным, даже галантным.

— Вы очень удачно придумали поехать на интересную стройку! Прекрасная мысль! Не беспокойтесь за Сашу. Если вздумает баловаться, уж я его приструню! Поезжайте спокойно!

Поколебавшись, Лариса попросила денег:

— Вы мне взаймы не дадите? Отдам все непременно. С первой же получки вышлю по почте.

Денег у них было в обрез: через три дня зарплата и у того, и у другого. Герасим поспешно отдал последние тридцать рублей:

— Пожалуйста! Пожалуйста!

Когда мать его ушла, Саша сел на ковер и крепко-крепко обнял примостившуюся возле него Катю. На глазах мальчика блестели слезы.

Писем Сашина мать не писала. Месяца через три позвонила по телефону соседка Ларисы по квартире: кто же будет платить за комнату? Подумав, Марина пошла в райсовет, в Сашину комнату жакт пустил временных жильцов из маневренного фонда, они и стали вносить квартплату.

Сашины опасения были напрасны: на еду им, конечно, хватало. Но вообще с деньгами стало гораздо труднее. Одежда и обувь детей — оба росли, — множество каких-то расходов, о которых прежде и не помышляли. А Герасим никак не мог отучиться от всегдашнего своего транжирства: по-прежнему дарил ей дорогие духи, цветы по рублю штука, игрушки детям — охапками, книги, и взрослые, и детские, — пачками… Давно бы ей нужно новое пальто. Вот, например, такое. Сколько оно может стоить?

Через стекло витрины Марина разглядывала выставленные пальто. Потом вошла в магазин. В зеркале увидела свое отражение. И поморщилась. Как она постарела и подурнела! Шапочка зимняя сидит на голове как-то нелепо. Шапочка тоже старая. Впрочем, покупать, кажется, надо уже весеннюю. От вечной спешки, усталости она и времен года уже не замечает.

Так и не приценившись к пальто, в дурном настроении; Марина вышла из магазина.

Медленно шла по проспекту. Сегодня Герасим сам возьмет Катю из садика, она предупредила, что задержится с дипломанткой. А дипломантка не явилась. Неожиданный резерв времени. Обед Герасим сумеет разогреть. Впрочем, и Саша уже научился сам разогревать… Воздух-то совсем весенний. Лужи блестят. Посидеть бы на солнышке, ни о чем не думая. Прежде они в выходной непременно поехали бы за город, куда-нибудь к заливу подышать. А хорошо ли Герасим одел Катю, не забыл ли повязать шарфик? Непременно надо напомнить Саше, чтобы не ходил нараспашку, он легко простужается, весенняя погода предательская. А масло Герасим не забыл купить? Нет, это просто наваждение: не отвязаться от мыслей о доме, о хозяйстве! Как она устала! Ей все надоело…

Как нарочно, едва переступив порог, Марина попала в атмосферу домашнего неблагополучия.

Катя капризно плакала и топала ногами. Босыми. Хоть по ковру топала, а не по голому полу, и то хорошо. На ковре валялись рейтузы, колготки, носки. Все мокрешенькое. И тут же — а не в передней — стояли Катины сапожки. Мельком Марина в них заглянула: светлая подкладка потемнела от сырости.

Когда, сбросив в передней пальто и обувь, Марина вошла в столовую, Герасим и Саша растерялись. Из-за Катиного плача не слышали, как отпирается дверь, ее появление было для них неожиданным.

— Не хочет переодеваться, — виновато сказал Герасим.

Саша торопливо объяснил:

— Она прямо в лужу прыгнула. Ни с того ни с сего. Когда мы шли. Мы за ней вместе ходили.

— А ну перестань! — Марина схватила девочку за руку, шлепнула по голому задику. — Где у вас сухое?

— Трусики вот! — Герасим протянул ей трусики, казавшиеся крошечными в его больших руках. — А колготки вон, на диване.

— Как это вы вдвоем упустили девчонку в лужу? — свирепо спросила Марина. — Да у нее ноги совсем холодные!

— Это произошло с катастрофической внезапностью.

У Сашки неувязка: двойка по математике…

Саша сконфузился, пробормотал:

— Дядя Гера, зачем ты…

— Значит, плакались друг другу в жилетку, — насмешливо сказала Марина, — а ребенок иди в лужу! Совести у вас нет!

Саша кротко вздохнул. А Герасим надулся, как маленький:

— Мы же не нарочно! Ну, не усмотрели… Маришка, не злись ты, право!

Окинув взглядом комнату, она пробормотала:

— А кавардак-то, господи!

Сдерживаясь, чтобы не раскричаться, чувствуя себя раздраженной, некрасивой, неуклюжей, она заметалась по квартире: подобрала с полу мокрые вещи, унесла в переднюю Катины сапожки, что-то рассовала по местам.

— Обедали, надеюсь? Ты и Саша.

— Да, знаешь, не успели еще. Саша меня ждал, сразу пошли за Катей.

— Уж парня-то мог бы накормить!

— Я в школе завтракал, ничего, — поспешил Саша выгородить Герасима.

Она отправилась в кухню. И здесь черт ногу сломит. Линолеум в каких-то пятнах, раковина полна грязной посуды, — вчера после ужина не успела вымыть, и утром добавилось. Поставив разогреваться суп, Марина пустила в раковину горячую воду. Тарелки, блюдца замелькали в ее руках.

И вот уже оба сидят за столом. От тарелок с супом идет пар. Катя грызет яблоко. Ее обедом кормить не надо: недавно полдничала, позднее, поужинает.

— А ты почему не садишься? — спросил Герасим.

— Мне не хочется.

— Напрасно. Суп очень вкусный.

Катя погрозила коту пальчиком и строго сказала:

— Нет у тебя совести, Тимоса!

Герасим и Саша переглянулись, но засмеяться не посмели.

Убрав со стола, она решила вымыть пол в кухне. Но сначала — опять проклятая посуда!

В кухню вошел Герасим.

— Тебе чем-нибудь помочь? — И, не дожидаясь ответа: — Мариночка, что-то я не нахожу чистой рубашки. Мне завтра с утра на конференцию, да и вообще…

О господи! Она и правда забыла приготовить ему рубашку. Когда такое бывало?

У Марины вдруг потемнело в глазах — от досады на себя, от возмущения мужем — неужели вчера не мог напомнить? — от ощущения: да ведь этому конца-краю нет! И она закричала грубо:

— Я вам не робот!

Лицо у Герасима стало по-настоящему испуганным. Ей было больно, просто невыносимо видеть таким лицо мужа. А в дверях, привлеченные ее криком, стояли дети — она увидела их краем глаза. Они стояли взявшись за руки, и лицо у Саши было тоже испуганное, а у Кати глаза совсем круглые.

За плечи Герасим торопливо вытеснил детей из кухни. Вылез сам и прикрыл за собой дверь. Донесся его шепот — Теркин шепот за версту слышно!

— Мама немножко заболела. Голова у нее болит. Идите, милые, не приставайте…

Марина плюхнулась на табуретку, уткнулась лицом в кухонное полотенце и расплакалась.

Нет, так продолжаться не может! Она превращается в какую-то сварливую тупицу, погрязшую в кухонной сутолоке, в посуде, в стирке. А ее любимая работа на каком-то двадцатом месте. И Герку ничуть не волнует, что она почти не прикасается к диссертации. Бездумный увалень, тряпка избалованная! На словах — «помогу, помогу», а на деле…

Скрипнула дверь. Марина услышала шаги мужа, почувствовала его присутствие. Но не подняла головы.

— Мариша! — Голос у Герасима был странный. — Он говорит: это все из-за меня… Это я, говорит, мешаю. Он там собирается…

— Кто собирается? Куда? — Она посмотрела в лицо мужу. Беспредельная, совершенно ребячья растерянность в глазах. И губы распустил. Тоже по-ребячьи.

— Да Сашка же! Говорит: поеду в свой интернат, попрошусь, чтобы взяли обратно. Он считает, что из-за него у нас… такое…

— Еще чего? — Марина вскочила, оттолкнула Герасима, кинулась в столовую.

Саша стоял у стола и складывал в стопку учебники. На полу — раскрытый старенький чемодан, его чемодан, в котором почти год назад они привезли его скудный гардероб. Вытащил, значит, из кладовки! Катя сидела возле чемодана на корточках и, что-то приговаривая, укладывала туда куклу.

Вид этого обшарпанного чемоданишки живо напомнил ей Сашу, каким она увидела его впервые. Мальчонка с торчащими во все стороны волосами идет с кладбища и спотыкается, сидит за столом завернутый в ее халат, плачет, не выпуская из руки ложку: «Это я по бабушке…» Сейчас у него совсем другое выражение лица: не испуганно-отрешенное, а, наоборот, сосредоточенное и решительное. А вырос-то как!

Волна нежности захлестнула ее. Если он уйдет, как же они — без него? Герка… да он с ума сойдет. Катюшка, которая в Сашке души не чает. И она сама… она-то будет ли хоть секунду спокойна, не зная, что делается с этим вот… поросенком?

— Ты куда это собрался? — спросила она строго и тут же сорвалась, закричала, с каждым словом распаляясь все больше: — Ты что выдумал? Забыл, что это твой дом, негодный мальчишка? Изверги! Уж и рассердиться на них нельзя! Неженки! И твой драгоценный дядя Гера, и ты! У меня скверный характер? Ничего, еще испортится. Я еще заставлю вас самих обед готовить! Уйди-ка попробуй! Да я с собаками розыскными тебя найду! И пусть кто-нибудь посмеет не вернуть мне тебя! Какой пример ты подаешь младшей сестренке своими нелепыми выдумками, об этом ты подумал, бессовестный?

Саша стоял с учебником в руках и с разинутым ртом. Странное дело: лицо его все больше светлело. И вот он улыбнулся смущенно и счастливо, пробормотал чуть слышно:

— Прости меня, тетя Мариша!

В первый раз он обратился к ней на «ты», Герасиму «тыкал» давным-давно. Сам он этого «ты» не заметил, но она-то заметила…

Сидевшая на полу и глядевшая исподлобья то на Сашу, то на Марину Катя вдруг развеселилась, похоже, приняла всю сцену за не совсем понятную игру. Воскликнула в восторге;

— Мама Шашу и ш шобаками найдёт! — Буква «с» в последние дни почему-то стремительно превращалась у девочки в «ш».

«Не пришлось бы вести к логопеду, — мельком подумала Марина. — А это что за фырк?»

Она обернулась. Герасим, большой, грузный, поместился в кресле, сидел прикрывая руками подбородок.

«Ах, тебе смешно?» Марина гневно раздула ноздри и… внезапно успокоилась.

Да как же она до сих пор не поняла? Ведь для них — и уже порядочно времени — наступила совсем другая жизнь. Они с Геркой не прежние и уже никогда не будут прежними. Бездетное житье, житье для себя — кончилось, к нему нет возврата. И детей у нее не двое, а трое. Потому что этот, что хихикает в кресле, при всем своем уме, знаниях и, казалось бы, жизненном опыте, в чем-то недалеко ушел от Сашки. Сам остановить мальчишку он, конечно, не мог — кинулся к ней за помощью. Она в ответе за всех троих, и ничего тут не поделаешь, и нельзя иначе! Если вдруг, не дай бог, чертова мамаша востребует Сашку, то она за него поборется, не отдаст. Кажется, с десятилетнего возраста спрашивают детей в отделе опеки, в суде, с кем они хотят жить, а Сашке через полгода исполнится десять…

Подчеркнуто высокомерным тоном Марина сказала мужу:

— Давай, изверг, свои рубахи, я их постираю, к утру высохнут. А ты, Сашка, живо поставь чемодан на место. Чтобы через секунду я эту рухлядь не видела! Ясно?