Когда Март постучался в лабораторию Тесака, ему никто не ответил. Лекан помедлил секунду, прежде чем надавить на ручку двери. Дверь была не заперта. В красно светящейся печи потрескивали угли, но ни за лабораторным столом, ни у компьютера, ни на кушетке никого не было. Март застыл на пороге, колеблясь. Тесак ни за что не оставил бы кабинет открытым. Март замер вслушиваясь. Наконец, решился и скорым шагом пересёк комнату, пройдя мимо застеклённых шкафов с реактивами и лекарственными препаратами в крохотную тёмную каморку без окон, служившую мяснику спальней.

Тесак был там. Сидел на краю кровати рядом с мечущимся в бреду мальчишкой. Когда Март отдёрнул занавеску, даже не поднял взгляд, проворчал только, отжимая в миску кусок ткани:

— Почему всякий раз, как ты притащишь кого-то из Города, мне приходится работать сиделкой?

Расправив тряпицу, он положил её на лоб мальчика. Поправил сбившееся шерстяное одеяло. Мальчишка застонал мучительно, попытался выпростать руки, отбросить одеяло прочь. Тесак мягко придержал его, и через минуту тот успокоился.

Март шагнул, тронул горящий лоб, поджал тонкие губы.

— Извини, — пробормотал он.

Тесак хмыкнул. Встал, забрав с придвинутой к изголовью табуретки миску.

— Сам бы посидел с ним, чтобы не извиняться.

— Я не могу, — Март покачал головой.

— Почему я не удивлён? — в голосе Тесака сквозила бесконечная усталость.

— Лек хочет снова разогнать Комбинат, он велел мне заняться этим, — сказал Март, возвращаясь в лабораторию.

Как? — Тесак поставил миску на стол, снял с плиты кастрюльку. Тут только Март понял, что голоден. Он не ел уже двое суток. Став леканом, он нередко забывал о простых человеческих потребностях, но его тело в чём-то осталось прежним, хоть и функционировало теперь по-другому. Ему всё ещё требовались и сон, и пища. Конечно, он мог при желании обходиться и без того и без другого, но его тело работало лучше, получая дополнительную энергию. А ещё ему нравилось чувствовать себя живым: ощущать вкус еды, её аромат. У него осталось не так уж много простых человеческих радостей.

— Я тоже спросил его, он сказал, что всё будет.

Тесак снял крышку. Над густым варевом взметнулось облако пара. Две алюминиевые ложки, звякнув, упали на столешницу.

— Это ещё не всё, — продолжил Март, присаживаясь за стол рядом с Тесаком. — Скоро сюда явится новая толпа уродов. Лек хочет разместить их у себя в подвале.

Тесак замер, не донеся ложки до рта. Поморщился, отодвинул кастрюльку.

— Не нравится мне все это, — сказал он, доставая портсигар из заднего кармана джинсов. Открыв, посмотрел на две оставшиеся в нём сигареты и снова закрыл. Отвёл взгляд в сторону. Принялся вертеть портсигар в пальцах, постукивая углами о стол. В больших лётных очках отражалось красноватое свечение раскалённой печи.

Март почувствовал, что, наконец, согрелся. Кровь быстрее побежала по жилам. Придвинув кастрюльку к себе, зачерпнул полную ложку. В густой похлёбке плавали комья перловки с редкими вкраплениями мяса. Чтобы насытиться, лекану хватило всего пары ложек. Утолив лёгкий голод, Март поднялся плеснуть себе кипятку.

— Ты не смотрел график сегодня? — спросил он, беря с плиты чайник. Налил полную кружку и, став у стола, принялся греть руки.

— Когда б я успел? — буркнул Тесак, но поднял взгляд, блеснув на лекана стёклами своих лётных очков.

— Посмотри. Где-то час назад. Нет там ничего интересного?

Мясник молча прошёл к рабочему месту, тронул мышку присаживаясь. Свернул одно окно, открыл другое.

— Что это? — спросил он после секундной заминки.

Март шагнул ближе, заглянул через плечо. На графике, где неуклонно, по крутой дуге, ползла вниз кривая расхода магической энергии, крохотным бугорком обозначился короткий всплеск.

— Это волки, — ответил Март. Судя по ещё одному быстрому взгляду, Тесак ничего не знал о том, что произошло на территории Комбината меньше часа назад. — Мёртвые твари вернулись и принялись убивать всех без разбора, — Март не стал вдаваться в подробности. — Лек как-то почуял это. А если верить твоему графику, сумел оттянуть на себя, по крайней мере, часть энергии, высвободившейся во время этой бойни.

— Как? — Тесак переключился на столбцы цифр и теперь внимательно изучал данные.

Март пожал плечами.

— Похоже, он часами сидит в этом проклятом кресле.

Тесак покачал головой.

— Кресло тут ни при чём. Это просто передатчик, по которому энергия идёт от аккумуляторов к амулету. Кресло не могло перекачать энергию извне. Нужное оборудование осталось на арене. Нет, здесь что-то другое…

— Тогда не знаю. — Чай подостыл, и Март сделал первый глоток, наслаждаясь вкусом и ароматом. Тесак любил хороший чай не меньше, чем сигареты. — Мне кажется, Лек сам не понял, что он сделал.

— Наше счастье, — пробормотал Тесак, всё ещё не отрываясь от монитора. — Если он действительно сам, без вспомогательных устройств может забирать энергию страха и смерти, скоро тут наступят последние дни мира, никакого Губителя не понадобится….

Март подумал об этом.

Если Леку для того, чтобы выжить, понадобится убивать, он начнёт убивать.

От этой мысли стало как-то не по себе.

Март зябко поёжился.

Тесак всё ещё просматривал данные, переключаясь с экрана на экран и невнятно бормоча. Март сел на освободившуюся кушетку, привалился спиной к стене. Глотнул ещё чая, из-под полуопущенных век наблюдая языки пламени, мечущиеся за печной заслонкой. Тепло разливалось по телу, даря расслабление напряжённым мышцам. Приопустились плечи, голова коснулась штукатурки, дав отдых шее. Март прикрыл глаза на секунду.

— Папа, стой! — крикнула девочка с безмятежным лицом Урода.

Март распахнул глаза, выпрямившись. Тряхнул головой, снимая сон. Ему нужно было умыться. Встав, он отставил кружку с чаем на стол и прошёл к ржавой покосившейся раковине. Из неплотно закрученного крана срывались редкие капли. Март повернул вентиль, вода побежала тонкой струйкой. Нагнувшись, он сложил ладони ковшиком и, набрав полные пригоршни, плеснул в лицо. Вода была как лёд. Пальцы закостенели под струями, металлические пластины на фалангах неприятно холодили кожу. Закрутив кран, Март опёрся о раковину обеими руками. Длинные, светлые, давно не стриженые волосы намокли на концах и слиплись сосульками. Март ладонью зачесал их назад. Поднял взгляд, посмотрев на потемневший осколок зеркала, закреплённый двумя погнутыми гвоздями на уровне глаз. На подбородке отросла короткая щетина. Стоило бы побриться.

— Я начал забывать её лицо, — сказал он, пристально всматриваясь в себя.

— Не удивительно, — Тесак прекрасно знал, о ком речь. — Сколько лет прошло?

— Семь, — ответил Март. — Семь.…

Он думал, что никогда не забудет тот день. День, когда в его жизни не осталось ничего прежнего. Когда сам он стал совершенно другим. День, когда он впервые встретился с Леком.

Теперь это всё казалось бесконечно далёким, осело под тяжестью лет и не болело уже так остро. Просто тянуло тупо и мучительно, словно застарелая рана.

— Я пойду, — сказал Март. — Дел много.

Тесак коротко хмыкнул.

Март невольно поморщился.

Семь лет он провёл рядом с Леком, выполняя его малейшие прихоти, но раз за разом ему приходилось начинать всё заново. Вот и теперь… Он уже не верил, что добьётся успеха. Просто действовал по привычке, надеясь заглушить боль рутиной.

— Шед сорвался сегодня, — добавил Март, шагнув к двери. — Губители расчленили Кальдера и забрали с собой его голову.

Это заставило Тесака оторваться от цифр.

— Зачем? — спросил он, блеснув стёклами лётных очков.

— Не знаю, — пожал плечами Март, переступая порог.

В коридоре уже было пусто.

Комбинат, измождённый внезапной атакой, спал, и только часовые на крышах бодрствовали — чуткое ухо лекана различало далёкий отзвук шагов да редкие переговоры по рации. Ему тоже нужно было б поспать. Хотя бы час. Четверо суток на ногах, и он начинал терять в силе, скорости, реакции. Внимание рассеивалось, становилось труднее концентрироваться на чём-то одном. Мысли текли вяло и замедленно. Но теперь, стоило ему хоть на секунду сомкнуть веки, он видел перед собой пустой, безразличный взгляд, и девочка с безмятежным лицом Урода кричала «папа, стой!», а за спиной её стенал, надрывно скрипя узловатыми, искорёженными стволами, густой, дикий лес.

Папа, стой…

Он привалился к стене рядом с дверью, запрокинул голову, глядя на тускло мерцавшие лампы. После полуночи напряжение в сети падало едва не вдвое — Лек и тут экономил энергию. Подумалось запоздало, что можно было бы взять у Тесака снотворного, и тогда он мог бы провалиться в глубокий, многочасовой исцеляющий сон без сновидений… Непозволительная роскошь. Март отлепился от стенки, пошёл на крышу, надеясь, что морозный воздух снимет вдруг подступившую дремоту, хоть немного приведёт его в чувство.

Здесь шаги часовых стали громче. На противоположном краю виднелся чёткий на фоне звёздного неба силуэт, трепетал, едва угадываясь, слабо тлеющий огонёк задуваемой ветром сигареты. Человек горбился, пытаясь защититься от ледяных порывов, автомат соскальзывал с покатого плеча, и он поправлял его то и дело.

Март развернулся, пошёл в другую сторону. Он хотел побыть немного один.

Стал на краю крыши, спрятав голые руки поглубже в карманы. Невнятно, отстранённо подумалось, что с утра нужно будет зайти к коменданту: выписать на мальчишку паёк и найти себе новые перчатки взамен тех, что он обронил где-то.

Впереди белым пятном раскинулось озеро. Ветер гнал позёмку по льду, крутил, высоко поднимая, снежные вихри. На противоположном крутом берегу сразу, сплошной, неприступной стеной вставал лес. Чёрный, непроницаемый, качал верхушками сосен. Отсюда он выглядел вполне мирно…

Март зябко передёрнул плечами, вспомнив.

Тогда лето было в самом разгаре, и солнце просвечивало лес насквозь. В Городе перегретый асфальт уже давно бы парил, отдавая тепло, обволакивая тело нестерпимым жаром, но зелёные пушистые лапы хранили прохладу и источали густой, дурманный аромат. В терпком запахе угадывались тонкие смолистые нотки. Воздух пьянил.

Она вдохнула его полной грудью, остановившись вдруг у края насыпи, по гребню которой бежала прокинутая через лес железнодорожная ветка. Рассмеялась тихонько — впервые с тех пор, как они вышли из Города. Оглянулась, улыбнувшись робко, и Март улыбнулся в ответ. Провёл ладонью по нагретым солнцем волосам. Подумал невольно, что, может быть, этой ночью она заснёт, наконец, спокойно — без слёз и лихорадочного блеска огромных, переполненных ужасом глаз.

Вторую неделю они шли вдоль разрушенного временем и сдвигами полотна железной дороги. Родившийся и выросший в городе Март понимал: шаг другой от насыпи, и они заблудятся, сгинут в чащобе навсегда. А железная дорога давала надежду выйти, в конце концов, к людям. Он усмехнулся невесело, качнул головой. Бежать от одних людей, чтобы прибиться в итоге к другим… «От добра добра не ищут», говаривал некогда его отец, сжимая невольно трёхпалую руку. Март помнил человека, из-за которого отец стал калекой, неспособным держать в руках скальпель. Он забыл его имя, но лицо, потное, перекошенное, с трясущейся от страха нижней губой, он представлял себе очень чётко — стоило лишь чуть прикрыть веки. «Убью!» — орал тот, дёргаясь в ремнях на операционном столе, пока отец отнимал чёрные, омертвевшие уже ткани от распухшей, посиневшей ладони… Не убил. Просто вернулся спустя пару месяцев и, приставив нож к горлу насмерть перепуганного мальчишки, заставил мясника проделать с собой то же.

Март хорошо усвоил этот урок, и с тех пор внимательнее вглядывался в лица людей, приходивших к его отцу за помощью. Брал скальпель и оперировал, готовый в любой момент полоснуть по горлу — ему хватило бы и одного косого взгляда… Но тонкие, плотно сжатые губы тринадцатилетнего мальчишки были красноречивее любых слов. И хотя ему ни разу не пришлось убить пациента, он очень скоро понял, что Город боится его. Боится так, как никогда не боялся отца.

Осознание факта ударило в голову, заставило поверить в собственную исключительность. До тех пор, пока жизнь не преподала ему новый урок. Годы спустя, когда отца уже не было в живых, а Март по праву занял его место, молодая женщина легла под его нож, а потом — расплатилась собственным телом. Нет, она не была первой. Но она сумела стать единственной. Два месяца. Два бесконечно долгих месяца он был безумно счастлив с ней, пока она не ушла, чтобы вернуться вдруг через полгода. Измученная непрекращающимися схватками, она была всё так же красива. Глаза лихорадочно блестели, тёмные круги оттеняли взгляд, придавая ему небывалую глубину, болезненный румянец красил щёки, а губы были искусаны в кровь. Он попытался заставить её остаться, потребовав ребёнка в оплату… Она отдала его, не колеблясь.

Март любил эту женщину, но не мог удержать её ни силой, ни хитростью. «От добра добра не ищут», бормотал тогда Март, глядя на недоношенного младенца и не представляя себе, что он будет с ним делать. Крохотная девочка была слишком слаба, чтобы плакать, но она крепко держалась за его палец, глядя серьёзно и скорбно своими большими, тёмными, как у матери, глазами. Через год она уже смеялась заливисто, чётко выговаривала слово «папа» и сама поднималась в кроватке ему навстречу, едва заслышав его шаги. Эта девочка стала средоточием всей его жизни, и он снова чувствовал себя баловнем судьбы.

Всё закончилось в один день.

«Какая красавица», сказал бритый мужчина с иссечённою шрамами головой, принимая лекарства из рук Марта и глядя на девочку, склонившуюся над шитьём рядом. Яркий румянец залил белую и прозрачную, словно тонкий фарфор, кожу, тёмная головка опустилась ещё ниже, а Март почувствовал, как его захлёстывает дикий, неконтролируемый ужас.

Он проводил клиента до двери. Шагнул следом за порог, в душный сумрак наступающей летней ночи, поймал за рукав и, притянув ближе, шепнул горячо в самое ухо: «Ей одиннадцать лет, Скал».

«Я вернусь за ней, когда она войдёт в возраст», — ответил Скал, сбрасывая ладонь. — «Ей недолго осталось, Март», — добавил он, усмехнувшись, и, кивнув своей свите, канул в развалинах близлежащего дома. А Март остался стоять, парализованный страхом. Только тогда он вполне осознал, что много лет назад чувствовал отец, когда человек с тремя пальцами на правой руке держал нож у горла его единственного ребёнка.

Если бы только они ушли сразу… Тогда, возможно, ему не пришлось бы гладить ночами судорожно вздрагивавшие плечи, повторяя, как заклинание «всё хорошо, всё хорошо». Но он не мыслил себе жизни вне Города и не знал, куда ему бежать от Скала. А теперь они стояли тут, у железнодорожной насыпи, и где-то далеко, за смыкающейся впереди стеной сосен пронзительно и протяжно, словно олень в гон, ревел поезд.

— Март! — его тряхнули за плечо, колени подогнулись вдруг, и он пошатнулся, едва не упав. Его тут же подхватили под локоть. — Да ты спишь! — Барн озабоченно вглядывался в лицо.

Март встряхнулся, выпрямился, расправляя сведённые усталостью плечи.

— Нет. Нет. Я не сплю, — ответил он хрипло, всё ещё видя перед собой лицо дочери. Образ стремительно растворялся, таял в непроглядной черноте ночи. Март почти вспомнил его. Почти вспомнил.

Снова раздался протяжный, тоскливый вой, и Март понял, что это выли волки.

— Пойдём-ка, — всё так же поддерживая под руку, Барн настойчиво тянул его к выходу с крыши.

— Что? — Март вяло попытался высвободиться из захвата. — Что случилось?

Барн помедлил секунду, подтверждая догадку Марта.

— Шед снова распсиховался. Они со Штефом орут друг на друга. Я подумал пойти найти тебя, пока они не поубивали друг друга…

— Идём, — Март снова дёрнул плечом, и на этот раз Барн разжал пальцы.

Металлическая лестница загремела, когда они быстро сбежали во внутренний двор. Луч фонаря мазнул по лицам, охранник кивнул, пропуская, и они пошли к зданию рядом. В тишине зимней ночи крики двух ссорящихся мужчин должны были бы раздаваться предельно чётко, но Март шёл, не слыша ничего, словно на уши давила многометровая, непроницаемая толща воды. Лишь вздрогнул невольно, когда ударил вдруг по глазам яркий свет, а Барн рявкнул: «Заткнитесь оба!» — над самым плечом.

Март поднял затуманенный усталостью взгляд.

Шед и Штефан посмотрели на него, потом переглянулись.

— Идём, идём, — Барн снова тащил его куда-то под локоть. — Тебе надо лечь, поспать.

Шед сорвался вдруг с места, сдёрнул покрывало с застеленного лежака у стены.

В два шага Март прошёл туда и рухнул ничком, почувствовав внезапно, что действительно чудовищно, нечеловечески устал.