На шканцах повисла тишина.

«Э, нет, — расстроенно решил Пётр. — В южную Никань нам плавать пока рано».

И теперь уже поскорее приступить к постройке нового флейта. Сразу, как они вернутся домой.

«Домой?».

— Ладнова! — вернул себя к делам Пётр. — Что деять будем? Надо в реку плыть! До города.

И тут ему устроили! Шкипер Акаситаку обозвал его неучем, коему сколь в голову знаний не клади — всё в дыру высыпается. Он просил его вспомнить, какова осадка у «Ивашки», и хоть чутка призадуматься, что станется с флейтом на реке, коли тот на мели окажется.

— А он окажется! Всенепременно! Речка-то плюгавенька! Это пусть никанские плоскодонки по рекам да по великим каналам шастают, а флейт для морских походов создан! Государь, ну ты, ровно дитёк! Просто представь «Ивашку» на реке: ему в ей не повернуться, ни разогнаться! Галсами он ходить не сможет. А вёсел у нас так-то нема!

Пристыжённый Пётр даже спорить не стал. Но желание выпороть Акаситаку в Хаде в душе его окрепло до каменного состояния.

— Делать-то что будем? Можа, к крепости подойти?

— Там пушки на стенах, — покачал головой Демид. — Я б не стал.

А в крепости и впрямь можно было приметить брожение — Дагу готовилась достойно встретить неведомо чей великанский корабль. По итогу черноруссы решили послать к ней лодку с посланниками, надеясь, что Господь оборонит и не даст потопить вестников.

Обошлось. Олексий объяснил тамошнему начальству, кто и по какому делу прибыл. Вскоре по реке спустилась большая ладья с парусом и двумя дюжинами вёсел, которая приняла «великого посла» с двумя десятками сопровождающих (включая одного молодого саженного десятника Преображенской сотни)и неспешно доставила в город.

Что ж… Надобно признать, что Тяньцзиньвэй Петра потряс. Даже ранее, просто глядя на многолюдную Никанскую землю, у царевича от удивления брови ползли к волосам. Людишки тут освоили каждый вершок земли! Ничего не пустовало: если не дом стоит, то сарайчик, если не сарайчик, то поле. Каждый уголок земли подо что-то, но приспособили. Всюду зеленели лоскуты проса, гаоляна, кое-где даже проблёскивали заливные рисовые поля. Ежели где какой взгорочек-пригорочек — так и там никанцы всё выровняли, обустроили террасы и тоже их засеяли!

По чести, Пётр толком не понял, когда они оказались в городе. Просто со временем полей становилось всё меньше, а жилищ — всё больше. И вот уже вокруг, по обоим берегам речки Хайхэ уже одни сплошные домики, улочки. И бессчётные тысячи куда-то снующих людишек.

Ядрищем этого людского муравейника был местный кремль. Стены оного в одну сторону тянулись на версту, а в другую — почти на две. По углам — великие башни. Как раз возле того кремля черноруссов уже встречали.

— Здесь находится одна из богатейших провинций империи — Чжили, — пояснял Олексий, шествуя оплечь с севастократором. — Главный её город считается Баодин, но Тяньцзиньвэй настолько богат и значим, что наместник-сюньфу предпочитает жить здесь. Судя по всему, это его люди нас и встречают. Вообще, это честь. В годы, когда я еще жил в Великой Цин, именно суньфу провинции Чжили считался первым и самым важным среди всех прочих.

«Первый и важный» наместник оказался крепким суровым маньчжуром с обвислыми щеками и хитрым прищуром. Он гордо восседал на постаменте в зале приёмов, цедил слова еле-еле, но те слова были полны мёда и елея. Посла Мартемьяна приняли тепло, впереди намечалась новая череда пиров и прочих удовольствий, так что «десятник» с чистой совестью принялся знакомиться с жизнью неведомой земли.

Если в Чосоне их проводником стал почти мальчишка писарь, то в цинском Тяньцзиньвэе наоборот — дремучий старик. Довольно высокий для своего никанского роду-племени, прямой, как палка и с жидкими, но невероятно длинными волосами и бородой, он неясным способом опознал в Олексии какого-то «Искателя Пути» и долго выпытывал, к какой школе относится советчик Петра и какова его степень посвящения. Однако, настырный дед получил отпор; лекарь с улыбкой отвечал, что он лишь ничтожный ученик, даже не приоткрывший завес Тайны у паланкина Истины — и дед унялся. Причём, унялся довольный, даже с улыбкой, ровно, он что-то понял.

«Я вот ни черта не понял» — нахмурился Пётр, однако, спутник им попался весьма занятный. Старик был умён, много знал, с радостью водил черноруссов по городу и, что дивно, вовсе не уставал.

Царевича прогуляли по всем крупным рынкам города, поразившим его своим богатством. Показали знаменитую Барабанную башню. Нет, даже завели на башню, и Пётр своими глазами увидал знаменитый железный колокол эпохи Мин, который каждый день звонит ровно 108 раз.

«Тяжко жить рядом с этой диковиной» — усмехнулся Пётр.

А черноруссов сводили еще в театр, потрясший царевича месивом жутких звуков и обилием ярких красок, и в библиотеку, которая, напротив, спасла всех своей тишиной, покоем и умиротворением. Библиотека в Тяньцзиньвэе не была общедоступной, в ней почти не было людей, но шустрый старичок уговорил местных хозяев пустить почётных гостей. Пётр бродил вдоль красивых коробок, обтянутых шёлком, и не мог поверить, что бывает столько книг. Да еще и разных.

Угодливый старик даже вынул парочку из коробок, дабы похвастаться учёной мудростью своего народа. И всем-то эти книги были неправильные: мягкие, открывались не с той стороны, значки-иероглифы в них шли сверху вниз, а строчки — справа налево.

— Тяжкий труд, — похвалил он старание переписчиков. — Такие сложные знаки и так много книг. Даже у нас стараются облегчить труд — повадились книги печатать. Уж больше века как!

— О, — неискренне восхитился старичок. — У нас книги печатают почти тысячу лет!

Пётр закусил губу, а счастливый старичок повёл их в особый зал. Здесь, как великие драгоценности, на почётных местах возлежали очень большие книги.

— Вот высшая мудрость Срединного Царства! — торжественно развёл он руки. — Четверокнижие и Пятикнижие. Отпечатаны ещё при прошлой династии…

Пётр подошёл к одному увесистому тому. С вопросом в глазах ткнул в него пальцем: можно ли? Чиновник с улыбкой поклонился.

— И Цзин… — почти пропел он. — Книга Перемен… Надобно изучать её 50 лет, чтобы понять всё происходящее в этом мире!

Пётр полистал «великую мудрость». Бумага — нежная. Оттиски — великолепные. Не только паучки иероглифов, но и рисунки.

«Но их тут всего пара десятков, — огляделся он. — Все же прочие — сотни и сотни — рукописные».

Царевич в своей жизни видел гораздо меньше книг — русских и немецких — но почти все они были отпечатаны. Почему никанцы, имея печатные станки «тысячу лет», пользуются ими так редко — неясно.

Библиотека оказалась частью большого комплекса. Невысокие, светлые залы, скромные, но одновременно восхищающие своей предельной аккуратностью. Старик щебетал, не останавливаясь, рассказывал, что в одних помещениях ведётся обучение, в других — исследуются разные тексты.

— А это залы кэцзюй, — добавил он между прочим. — Здесь экзаменуются те, кто будет управлять в империи…

Пётр остановился.

— Кто? Что?

Он понял. Просто не поверил, что понял правильно.

— Образованные мужи приходят сюда раз в год, чтобы показать свою степень владения Шестью Искусствами, — пояснил дедок. — Лучшие из них войдут в систему управления Срединным Царством, уважаемый. Так у нас повелось испокон веков. Я знаю, что не все народы это практикуют. Но здесь принято, чтобы груз управления империей ложился на плечи самых умудрённых.

— И сюда может прийти любой человек с улицы? — царевич всё ещё не мог до конца поверить в услышанное.

Старик задумался.

— Формально именно так… Хотя, не каждый человек способен в достаточной мере не просто прочесть, но и исследовать классические тексты, иметь навыки старинного стихосложения… Но ежели таковой талант найдётся — никто не воспретит ему пройти кэцзюй. И занять место достойное его способностей.

— Такой… талант сможет стоять над знатными сановниками?

— Опять же, не всё так просто. Здесь, в Тяньцзиньвэе соискатель может получить лишь степень сюцая — это не очень высокое достижение. И только в Пекине и Мукдене проходят испытания, в коих можно стать цзиньши. Для последних открыто много возможностей. И им открыто многое. История знает немало примеров, когда простые, но сверхобразованные люди добивались рубинового шарика на шапочку…

Пётр попросил Олексия ещё раз перевести последнюю фразу, но всё равно не понял.

— Господин десятник не знаком с системой девяти рангов? — улыбнулся он. — В Срединном Царстве любой чиновник занимает четкую ступень в иерархии государственного управления. Как правило, служба начинается с низов, с одной из ступеней девятого ранга — и самые успешные, преданные делу продвигаются по ним вверх. В этом заключается сама суть разумного устройства Срединного Царства — страной управляют мудрые. Чем выше мудрость — тем выше ответственность.

— Рубиновый шарик… — придержал Пётр неистощимый поток слов старца.

— Шарик? Ах да! Чиновники различаются по цвету шарика на официальной шапочке. И вышивке на груди. Рубиновый шарик и журавль — отличительные знаки первого ранга. Коралловый вкупе с вышивкой яркого фазана — второго.

— Твой голубой шарик…

— Лазуритовый. Мне повезло, империя высокого оценила мои таланты и даровала мне лазурит и дикого гуся на грудь — знаки четвёртого ранга, — дедок изо всех сил изображал скромность.

«Четвёртый — это высоко, — прикинул Пётр. — Видно, и посты этот старик занимает немалые».

— Во многом это случилось от того, что я успешно сдал экзамен на степень цзиньши. Более того, я был вторым… «Обладатель глаз по бокам», — замечтавшись о прошлом, старец говорил уже больше сам с собой. — Я девять лет имел честь служить в Лесу Кистей. Более дюжины знатоков минских текстов получали от меня указания… Но годы берут своё, — с грустной улыбкой чиновник вернулся к своим спутникам. — Ныне я скромный помощник сиятельного суньфу Чжили.

Пётр совсем по новому смотрел на лазуритовый шарик на голове у старца.

— Мой… В Русском царстве правитель тоже ввёл систему рангов, — пояснил царевич никанцу. — Там тоже теперь нужно достигать высот… своими талантами.

— Этот правитель молодец, — дедок на всякий случай поклонился царю, которого здесь не было. — Но у нас ранговая система появилась…

— Да-да, тысячу лет назад, — излишне зло отмахнулся Пётр.

— Да, пожалуй, две тысячи, — снисходительно улыбнулся старец. — Но, возможно, и раньше. В ней воплотилась мудрость великого Конфуция.

Пётр обрадовался: вот и здесь всплыло имя какого-то царя, без которого никанцы жить не могут. Но он ошибся. Оказалось, древний Конфуций не царь. Не князь и даже не воевода. А какой-то мудрец. Который при жизни был обычным чиновником. Ну… не обычным. Но всё же! А ныне его почитают как бога. Ну… не совсем. Но храмы точно ему понастроили.

— Конфуций открыл миру глаза, — кажется дедок оседлал самую любимую свою историю, и теперь остановить его просто нельзя. — Он показал, как должно сосуществовать людям. Любое общество в любое время — это всегда семья. И жить оно должно соответственно. Любой правитель — это всегда отец своему народу. И его власть — это, прежде всего, ответственность. Его народ — это не подданные, не скот, а дети, о которых потребно заботиться. Но и которых следует вести по пути гармонии. Может быть, даже насильно, как порой приходится наставлять непослушных детей. Жить людям следует на основании трёх устоев, каждый человек должен понимать своё место в этой огромной семье и достойно исполнять свою задачу. В одном лишь нет различий между правителем-отцом, старшими членами семьи — управителями и меньшими детьми-простолюдинами: все они должны развивать в себе пять постоянств. Постоянства эти: любовь к людям, чувство справедливости, тяга к мудрости, знание ритуала и искренность в мыслях и поступках. Только идущий по этому пути человек — есть достойный член великой семьи. И неважно, где он стоит в иерархии; на самом верху или у её основания.

Петра невольно заворожил рассказ старца. Это была сказка, дивная сказка про Царствие Небесное. Которое местные жители хотят построить сами, без Господнего волеизволения. Севастократор был совершенно убеждён, что ни в старой Никани, ни в новой Цин даже близко ничего такого нет. Но они стремятся. Хотя бы, на словах.

«И дивно то, что — сами…».

— В мире, следующему заветам Конфуция, есть все условия для возникновения цзюнь-цзы — совершенного мужа. Ты, юный воин, смотришь недоверчиво, и я тебя прекрасно понимаю. Вряд ли, возможно существование общества из одних совершенных мужей. Их всегда меньше, чем сяо-жэней, живущих лишь только ради личной выгоды и благополучия. Но, согласись, если именно меньшинство цзюнь-цзы и есть те, кто управляют, кто принимают решения — то это уже совсем другое государство, нежели варварские страны, существующие лишь ради наживы.

«Что ж, испытание кэцзюй ладно вписывается в этот мир Конфуция, — ушёл в свои думы Пётр. — Неужели у них здесь во власти находятся совершенные мужи?».

Он наспех, но успел пообщаться с местным чжилийским суньфу-наместником. Все-таки Пётр здесь «простой десятник», негоже такому с державными мужами лясы точить. Но парой слов перемолвился, а ещё больше слушал и смотрел. И не выглядел этот наместник «совершенным». Мудрость? Та, наверное, у него есть. Своя, хищная, царедворческая. А вот прочих «постоянств» там и рядом не валялось.

«Но вдруг это потому, что маньчжуры власть захватили и на высокие посты только своих ставят? Вот и сидят на лакированных помостах те самые варвары, пекущиеся о выгоде. А вот ранее, когда Никань была сама по себе царством… Может, тогда?».

«Ну, и на кой тогда нужны эти постоянства? — прорезался в голове, словно, чужой голос. — На кой упали те совершенные мужи, если пришли варвары-маньчжуры, думающие о брюхе своём — и почти всё царство под себя подмяли!».

Нехорошо как-то стало Петру. Будто, сам себе на горло ногой наступил и душить принялся. А так дышать захотелось! Дышать сказочкой никанского дедка.

«Может, не в силе дело? Не в одной ней? Ну, покорили местных маньчжуры. А всё одно: живут в их городах, торгуют их товарами, ритуалы и традиции переняли. Кэцзюй этот (будь он неладен!) тоже у них взяли и вовсю пользуют! Так кто ж тогда победил?».

Удивительна никанская земля. Из всего, что Пётр видел, о чём слышал — ничего похожего нигде не встречал. Ни по укладу жизни, ни по вере, ни по иным каким чертам. Про богатство же Никани он был наслышан ещё в Москве. И верно в книжице Дурнова прописано: то богатство не в земле их хранится, а в людях. Людях, что перекопали всю страну, расчертили ее террасами и собирают богатые урожаи. Что исхитрились тянуть нити из червяков и делать из них лучшую ткань — шёлк. Что из глины, такой же, как и во всём божьем мире, стали делать самые лучшие горшки. Из бронзы и чугуна — льют дивной красоты вещицы. Даже в Темноводном литейное дело завёл именно никанец. А ещё у Дурнова в книжице прописано, что как раз никанцы придумали порох, бумагу и много иных хитрых придумок. В книжке той читалось, как хвастовство, а ныне, в Тяньцзиньвэе, Пётр начинал верить.

«Это мы норовим с землицы жить, — хмурился царевич. — Рухлядь пушная, злато вот тоже… Их добыл — и они сами по себе уже в цене. А чтобы труд вложить… Никанцев же землица разве что чаем осчастливила».

Начал Пётр сосредоточенно искать, куда на его новой земле пытливый ум вкладывают… И по хорошему вышли только те самые корабли, что черноруссы мастерят на своих верфях.

«Нужен флот! Нужен и для торговлишки, и заради гордости земли чернорусской!».

Тем же вечером, отделавшись от заботы гостеприимных хозяев, Пётр подобрался к Демиду — такому же истомлённому насыщенной никанской жизнью.

— Пора нам Большак возвертаться домой!