— Выбирай! Выбирай шкотину, говорю! Да что ж ты деешь, сс… севастократор хренов⁈

Ладони жгло — так крепко Пётр вцепился в непокорную верёвку, но парус (стаксель? или как его…), ровно, силач-великан лёгким подёргиванием вырывал шкотину из рук.

— Да вона же утка литая стоить, дура ты саженная! Накинь петлю! Накинь да тяни!.. Нет, вспоможите ему ужо или я сам его прибью!

Надсаживался стоявший у штурвала Акаситаку — шкипер флейта «Ивашка». Тот самый куру-айн, что в осаждённом Кремле водил его к умирающему Артемию Измайлову.

«И ведь на суше — добрейший инородец, — скрипел зубами Пётр, силясь накинуть петлю шкотины на двурогую чугунную утку. — На море же просто звереет! Нет, вернёмся — велю выпороть!».

Но это только на суше. Тут, на палубе флейта, шкипер — царь и бог. И никто не смеет шкиперу перечить. Так Пётр самолично прописал в морском уставе. И от своих слов он не откажется.

Натяг верёвки заметно ослаб. Царевич оглянулся: дюжий казак и его тёзка Петро ухватился за шкотину повыше и без зримых усилий притянул непокорный конец. И ведь ниже севастократора на цельную голову, а какая силища! Богатырь.

— От так, государь, накинь, — Петро показал Петру, как лучше закрепить шкотину. — Вишь? Внахлёст. Парус эту верёвку тянет, и тоя сила сама нижнюю прижимает. Сразумел? Теперя, глянь: шкотину к себе притяни и скоренько петельку протяни. От так, по чутку, по чутку ее и выбирай.

Вместе они быстро выбрали непокорную шкотину и закрепили угол болтающегося паруса. Тот, наконец, перестал хлопать, разбух от крепкого (хоть и не попутного) ветра и потянул флейт в открытое море.

Открытое море! Да какие обиды, какие обожженные верёвкой ладони смогут с этим сравниться! Царевич встряхнул уставшими руками и с любовью взглянул на пенящиеся лихие воды. Он уже не пытался ухватиться за опору (хотя, море ныне было не в пример неспокойнее того, первого раза), нет, севастократор уверенно стоял на досках палубы, широко, по-моряцки расставив ноги.

Он пройдёт и это море.

— Государь! — перекрикивая общий гам, обратился к царевичу Петро. — Ты бы шёл на шканцы… Ить погода смурнеет, кораблик и так непросто удерживать. А нам вёрст триста пройтить надобно…

Вроде, и с вежеством сказал, а Петра в краску бросило. Не считает его ватага флейта моряком. Всё ещё не считает…

И он покорно двинул к лесенке, поднялся на шканцы, где Акаситаку распекал уже какого-то другого ватажника, щедро смешивая родную, курульскую ругань с русской. Странный он. Это поначалу помощник Ивашки показался царевичу самым обычным азиятом. В строящемся Петрограде он быстро приметил, что Акаситаку — да и прочие айны-куру — очень сильно отличаются от прочих чернорусских племён. И росточком повыше, и кожей посветлее, а уж до чего волосатые! И любят те волосы растить — страсть просто. У Акаситаку на голове всяческие узлы из волос, а бороду мало что за пояс не заправляет.

Сам-то Быстрый Говорун (так его имя звучало по-русски) уже 15 лет, как жил в Пасти Дракона. Ходил за серой ещё на самом первом коче, коий ныне постыдились бы кораблём назвать. Он давно уже переоделся в нормальные порты и рубаху — но волосы растил, как всё его племя. И всё-таки, несмотря, на дикарские повадки, был он одним из самых опытных мореходов Темноводья. А потому, когда встал вопрос: кому же верховодить первым флейтом чернорусского флоту — почти все указали на Быстрого.

«Да! Мы всё-таки его построили» — сызнова повеселевший Пётр с любовью погладил резной борт. «Охранную» резьбу нанесли гиляки, чтобы, значит, опасные морские духи не потопили «великанскую лодку». Но до резьбы ещё столько всего пришлось сделать…

Постройка одного флейта отняла у Петра и у всей Черной Руси кучу сил и море средств. Демид уверял, что всё потребное для постройки в Хадю уже было завезено, но то и близко не оказалось правдой. Кажен раз вдруг чего-то на верфи не находилось, и за этим чем-то потребно было плыть в Пасть. И то! Не всё удавалось в Пасти Дракона найти. Бывало, что нужной вещи — как тех же чугунных уток — вообще не имелось. Нигде! И шли дощаники до Темноводного, где литейщики делали эти утки из чугуна, опосля чего их долго везли обратно… А к той поре в Хаде требовалось уже что-то новое!

«Зимой вовсе тяжко стало, — вспоминал Пётр. — Залив заледенел практически полностью, про Пасть Дракона и говорить неча. Через горы налегке ходить опасно, а с грузами… Застыла тогда стройка, — он хмыкнул. — Только и было дел, то обереги на бортах вырезать».

Главные сложности начались, когда занялись оснасткой. Быстро все поняли, что голландец Стрёйс не особо-то разбирается в том, как оно на флейте всё устроено. Брандт тоже был силён больше по плотницкой части. Ну, а прочие, никогда ничего сложнее коча не ладили. А у того паруса не в пример проще устроены. Пришлось думать и гадать всем миром: какие паруса, какого размера и формы… но сложнее всего — такелаж. У Петра до сих пор кажен раз зубы ныли, только он слышал это чудное слово.

И ведь, при всём при том (будто, мало им этих забот) вечно не хватало рук! С людишками севастократора по берегу Хади расселилось уже более полутысячи человек. Но у каждого работы было — хоть не спи и ночами делай! Да что там — Пётр Алексеич сам порой хватал топор или тесло в руки и шёл на стройку. Нет, поначалу он такое творил с охотки. Хотелось самому понять, каково это — строить такой корабль. Он мучил Стрёйса и Брандта, требуя пояснения по каждому новому делу, учился у знатоков тайнам их работы…

Зимой его просто принудили на пару месяцев выехать в Дурнов-городок — дел властных накопилось преизрядно. Но Петра тянуло назад, к морю. Пусть оно замёрзло, пусть и работы в зимнюю стужу почти нет, но ныне там билось его сердце. Тогда-то впервой севастократор и осознал, что чернорусское самоуправство — это не так уж и плохо. Есть Большак с его ватажкой стольников, есть деятельные атаманы да князья в острожках, есть чернорусская привычка решать дела на сходах и кругах. И очень многое можно оставить на их плечах. С одной стороны, не душишь их волю, а с другой, забота о себе — больше их дело.

И всё одно — из палат Пётр почти не выходил. То с думой лаялся, то с отдельными боярами лясы точил. А те, нет бы по делу! Нет, каждый — каждый! — непрестанно вёл речи о землях. О своих личных поместьях, которых все они лишились по берегам Сунгари.

Новые давай!

А с новыми тяжко (и Демид об том честно предупреждал). Здесь места с одной стороны населённые, а с другой — лесные. Конечно, поле на семью найти — не проблема. Только боярам же достойные владения потребны! Им даже сто четей — это почти поруха чести! Ну, и не дашь же им голый лес. Там, чтобы засадить поле, допрежь надо столько сил в целину вбухать… А некому.

Вечная беда Руси Черной — рук не хватает.

Из дельных встреч вышла лишь беседа с Иваном Нарышкиным, который решил, что потребно выжать всё из нового договора с Цин. Коль, открылась торговлишка с империей, то надо изо всех сил в неё вложиться.

«Я уж прознал, — говорил старший из дядьёв. — По Сунгари и ее притокам можно доплыть до Гирина. Немалый городок. Так мы к концу зимы скупим мехов, и всё, окромя соболей, свезём в тот Гирин. Сменяем на шелка, чай и прочее — и домой. А потом уже снарядим большой поезд на Москву».

Так-то Нарышкин пересказал мысли Перепёлы, токма уже с понятным местом для торговлишки. Дельно звучало, Пётр одобрил, но сильно не увлекался.

«Скоро мы эту торговлю станем морем вести» — прикрывал он глаза мечтательно.

…Вторым был Патрик Гордон. Он просил разрешение провести набор в свои роты. С минувшей войны у него и полутысячи не осталось, и старый генерал просил поверстать еще столько же.

«Из новобранцев, Ваше Высочество, мы укомплектуем отдельные роты. Снаряжения и оружия у нас мало, так что покуда они будут вестись на неполном снабжении. И роты эти займутся как раз патрулированием золотоносных территорий. По сердцу говоря, государь, мне неприятно, что ранее этим занимались мои строевые солдаты, подготовленные для великих баталий… Пусть этим займутся новобранцы. Уже, завершив обучение, зарекомендовав себя на патрульной службе, они смогут перейти в старые полковые роты».

Звучало тоже очень неплохо. Нашлись бы только рекруты…

«Вечная беда Черной Руси!» — горько рассмеялся севастократор, глядя на недоумевающего немца.

В Хадю он умчался, едва только более-менее разделался с делами. Умчался под мрачный взгляд матери и сестрины крики «Я тоже хочу!». Вёз на верфь кучу подарков и вещей, потребных в работе. Уж намучались с этим орочонские олешки! (Покуда дорогу не построили, Демиду удалось убедить переселиться туда один род оленных орочонов, которые повадились за малую мзду возить грузы).

С горем пополам, с матом, с надрывом сил, но к лету 1694 года флейт достроили. По чистой воде из Драконовой Пасти привезли восемь пушек, да четыре фальконета-ручницы. Толстые короткие пушчонки, специально для флейта отлитые в Темноводном, смотрелись непривычно. Две обустроили прямо на носу, прочие — вдоль бортов и под верхней палубой. Спустили на воду (что стало еще одной немалой болью), упились в тот вечер вусмерть…

Нарекли великанское судно «Ивашкой» — тут было без споров. Причём, даже не «Артемием» и не «Измайловым», а именно «Ивашкой» — как старика полвека на Амуре и прозывали. Было, конечно, предложение наречь флейт «Злым Дедом». Звучало грозно, но Брандт верно подметил: «Мы же не пираты какие-то».

В общем, нарекли… А потом ещё не одну неделю мучились с кораблём на воде! Потому что управлялся тот криво-косо, чёртов такелаж приходилось подгонять, менять, перетягивать, чтобы плыл «Ивашка» не куда попало, а куда шкипер велит!

Дело шло уже к августу, когда набрались храбрости и решили выйти в большое плавание. Началась погрузка, которая отняла несколько дней. Хотя, трудились сотни людей! Стрёйс уверял, что «Ивашка» спокойно вытянет на себе две тысячи пудов груза. Даже в плохую погоду. И от этой цифири у Петра голова слегка кружилась. Вот это торговлишка пойдёт! Но погрузка его люто расстроила. Во-первых, вес отняла сама ватажка моряцкая. Всего-то потребно для флейта шесть десятков, а они одни под триста пудов весят. А ведь им где-то спать потребно, во что-то одеваться, с чего-то есть. То, сё, пятое, десятое — и вот уже вся тыща пудов вышла. Пушки с ядрами и порохом — так поболее тысячи. В трюм заложили немалое число досок, заготовок под мачты, запасную парусину, верёвки всяческой толщины — на случай поломок. Этого добра на все две тысячи пудов хватило. Тяжеленные якоря, лодка, к борту притороченная и много иного всякого — еще пудов за тыщу! Припасы! Еда, вода и прочее… А еще Стрёйс велел на самое дно флейта уложить тяжелые каменья для остойчивости — так пудов триста не меньше!

Пётр вскорости совсем сбился, хорошо, что Брандт вёл строгий учёт всего, что на «Ивашку» переносили. По его прикидкам выходило, что на товары разные у корабля остаётся где-то восемь тыщ пудов.

Всё равно много!

«Но какая же прорва всего потребна, чтобы один-единственный корабль снарядить! — ужасался Пётр, косо поглядывая на „Ивашку“, коий вяло покачивался на тихой волне. — Всей страной измучились! А Стрёйс речёт, что в его Голландии у каждого города десятки таких судов. Десятки! Неужто не врёт?».

Царевич безумно влюбился в первый флейт. И даже не скрывал того. Но, когда заговаривали про постройку нового, он слегка бледнел.

«А надобно ли нам такое?».

Нет, флейты хороши только, когда прибыли приносить начнут. А с этим пока всё было смутно. Все прошлые годы иноземные торговцы сами ходили на Русь Черную — чосонцы, никанцы. И почти никогда черноруссы не забредали в чужие земли. Этим летом поплыли нарышкинские купцы по Сунгари. И по первым отпискам не всё выходило гладко. Торговля в чужой стране сложна…

Что то выйдет у «Ивашки»?

Нутро флейта нагрузили всякими разными товарами — для пробы. Понятно, что главная ценность на севере — это золото. Но Демид долго и страстно увещевал севастократора, что одним золотом жить нельзя. Это может загубить всю страну.

Дороже золота на корабле был только Мартемьян Нарышкин. Его Пётр провозгласил «великим посланником севастократора Руси Черной», который с высокими полномочиями собрался ехать по южным морям. Сам Пётр решил утаиться и отправился при посланнике десятником Преображенской сотни. Нарышкин краснел и бледнел, никак не мог уразуметь, на кой такое лицедейство, ежели на корабле поплывёт сам наследник царский. Священная особа!

«Мне видеть всё потребно, Мартемьян! — увещевал дядю царевич. — Покуда они на тебя смотреть стану, я с Олексием всё увижу, услышу, вызнаю. А вызнать важно!».

Нарышкин смирился. Всю зиму и весну сиднем сидел в своей избёнке, учил речь чосонскую и никанскую, чтобы стать полезным.

«Верно деешь, — одобрил Пётр. — Я ещё не знаю, как поворотится, но ежели выйдет гладко, мы тебя посланником и оставим. И ты будешь всё вызнавать про наших соседей. Их силы, их слабости, их планы».

…«Ивашка» вышел в хорошую погоду. И ветер весело толкал его на юго-восток (или на зюйд-ост, ежели по-правильному). Так что флейт бодро добрался до берегов огромного острова Крапто и пошёл вдоль него на юг. Шкипер Акаситаку знал эти места прекрасно — ведь это были его родные земли и воды.

Демид, стоял неподалёку и живописал севастократору достоинства острова, хвастал, какой тут щедрый промысел, пояснял, как пройти к малым Курульским островам, где богатств ещё больше… А Пётр слушал вполуха. Его сильнее радовало смотреть на Большака. Как тот крепко вцепился в ванты, как ему слегка плохеет на крутой волне. Приятно было видеть, насколько он, Пётр, уже стал более морским человеком, нежели Демид, «подаривший» ему это море.

«Чувство» было слегка… грязное, но царевич не мог от него отделаться.

К исходу ночи «Ивашка» добрался до самого южного кончика Крапто. Поверни на восход — и тебе откроется уже самое бескрайнее море. Так, говорят, оно и было: никто и никогда не видел берегов к востоку от Курульских островков.

Одно только бескрайнее море…

Но флейт повернул направо — к скалистым берегам чернорусских земель. Ибо за Крапто начался Матомай — земля сурового южного племени уцуноко. У тех имелись свои немалые корабли и крепкие воины с доспехами — самураи. И что самое главное — эти уцуноко не брезговали пиратствовать…

Поворот на закат (иначе, на зюйд-вест) вышел непростым, ибо ветер теперь стал бить в бок кораблю. Малоопытная ватажка не сыграла вовремя (всё ж таки утро раннее было), паруса опали, потом резко вздулись — и уже царевич едва не упустил шкотину гротского паруса, отчего «Ивашка» мог бы и вовсе встать.

«300 вёрст… — с недоверием смотрел на чистый простор Пётр. — Это и так почти бескрайность. Никаких тебе берегов, одна вода. А шкипер Быстрый говорит, что за пару дней пройдём. Дивно…».

Он уже привык, что на море и время, и путь по-особому мерить надо. Флейт подчинён ветру. Иной раз он может и десять вёрст за час отмахать, а в другой — и трёх не осилит. Ежели вообще не встанет. Вытолкать парусник из гавани — это тяжкий труд, зато, как споймает ветер, так сиди и посвистывай. Или вот: никак ветер не сменился, а судно явно плывёт медленнее. Оказывается, в море есть свои реки, которые текут то туда, то сюда. Попадешь в такую — и она потянет тебя за собой. Хоть весь парусами увешайся.

Так что трудно замерить ход корабля. Непредсказуем он. Но зато! Зато он плывёт сам собой круглые сутки! Его не надо кормить и обихаживать, только управляй. Самые сильные кони и быки большую часть времени должны отдыхать, а идти могут меньшую. Кораблю же — только дай ветер да опытную команду — и он окажется первым в любом месте… Где есть море, конечно.

Сейчас с ветром было не ахти. Но всё ж таки к утру третьего дня «Ивашка» вышел к гористым берегам, что убегали на юг. Флейт кинулся следом. Ему не требовалось строго следовать за береговыми извивами. Шкипер частенько направлял судно прямо в море, если видел, что берег делает очередную петлю. Вскоре, однако побережье стало поддавливать корабль, так что пришлось повернуть на юго-восток (и ветер снова стал всей силой бить ровно в парус). Акаситаку подошёл к Петру и сказал:

— Это уже земли Чосона, государь.