А драгуны с даурским ополчением уверенно шли на монголов, как бы, даже не глядя на притихший в ожидании Кремль. Бурни тоже не сидел сложа руки: воины его уже давно седлали боевых лошадок, большие отряды разлетались влево и вправо, почти до сгоревшего Преображенска; тысячи латников и стрелков накапливались перед лагерем.

Без каких-либо команд Орда слитно стронулась вперёд и пошла навстречу Темноводью. Было их больше, много больше, но даже на стенах крепости чувствовалось, что шла она не столько с вызовом, сколько с ответным уважением. Видно, и впрямь хорошо оттрепали чахарцев вчера. Ныне обе стороны больше думали об обороне, а потому, не сговариваясь, каждая встала на своём берегу Новомосковки. Не у самой воды, конечно, а на расстоянии перестрела.

Монголы с вызовом играли с лошадьми, что-то кричали. Черноруссы деловито выкатывали на небольших взгорках пушки. Дождь не унимался, но последних это, будто, и не волновало. Они спокойно рассматривали многие тысячи степняков. Ровно, примеряясь, по какому отряду первому палить учнут. Да и не вся Орда встала напротив: почти две тысячи всадников Бурни оставил позади, напротив сгоревшего Преображенска.

Войска стояли долго. Наконец, от берега Руси Черной отделилась группа всадников и осторожно ступила в воду крохотной речушки.

— Ить его… — Ивашка аж подскочил со скамеечки, на которой ему дозволялось сидеть даже в присутствии севастократора. — Опять Дёмка всё миром решить хочет! Одно слово — кровь Дурнова! Хотя…

Все прекрасно поняли его «хотя». У богдыхана ещё тысяч восемь готовых к бою людей. А с неба всё еще льёт дождь. Уж хотя бы времечко выгадать — сам Бог велел.

Переговоры шли долго, морось и впрямь почти стихла. Войска стояли на месте. Стояли расслабленно — тяжело ведь несколько часов сжимать рукоять сабли или, тем паче, натягивать тетиву снаряжённого лука.

Если честно, московиты проглядели, как вернулись послы Темноводья. Просто: какое-то время ничего не было, а потом вдруг черноруссы начали разворачиваться и отходить к северу.

На башне все страшно разволновались. Бояре недобро косились на Ивашку, который и сам ничего не понимал.

— Куда, ироды⁈ — орал он своим землякам, которые, конечно, ничего не слышали. — Чего решили-то?

Войско уходило, пушки цепляли к лошадям и волокли прочь от несостоявшейся сечи. Над прибрежной равниной начинало потихоньку темнеть: невидимое из-за туч солнышко поползло вниз. Темнели и лица московитов.

— Нас что, одних оставили? Хоть бы, весть передали…

Но весть как раз и передали: вскоре под южными воротами показался чернорусский драгун. Совсем мальчишечка, не из стрелков, а коновод, который должен держать поводья драгунских лошадок своего отряда.

— Отворяйте! — кричал он высоким голосом. — Я от Большака!

Впустили сразу же. Драгунчик слегка заробел от обилия бояр вокруг, но, слегка дав петуха, передал послание.

— Демид Ляксаныч рёк: радуйтесь! Мир с Ордой! Он самолично сказал Бурни-хану: мы, черноруссы, будем драться. Твои монголы — сильны. И, наверное, вы победите. Но после той победы у тебя, Бурни, не останется ни чести, ни войска. А Русь Черная твоей тоже не станет. Уходи отсюда — и хотя бы войско сохранишь.

Паренёк сильно вошёл в образ и, кажется, собрался пересказывать каждое слово переговоров.

— А Бурни что? — у царевича совершенно не было на это времени.

— Согласился! — с сияющими глазами ответил драгунчик. — Согласился собрать всё войско и вернуться в родные степи! Опосля уже снова говорить о мире…

— А вы-то! — поперёк царевича ворвался в беседу Ивашка. — Вы какого ляда ушли? Вас уж и со стен не видать!

— Бурни-хан сказал, что время доверия миновало. Он не станет собирать Орду и вести её в горы под прицелом чернорусских пушек. В походе его воины уязвимы. И Большак согласился отвести войско к северу. Даже аманатами обменялись. К нам в полон пошел хорчинский нойон. Такой здоровый дядька, весь в серебре да злате…

— А от нас кто?

— Номхан пошёл, — гордо ответил паренёк. — Кто ещё с нойоном по знатности сравнится?

Ивашка в ответ ничего не сказал. Мял бороду, что-то шептал себе под нос. А потом, стеная и охая, снова полез на стену.

Орда и впрямь собиралась! Во все стороны прыснули чахарские воины… нет, уже пастухи — и принялись сгонять в одну большую кучу пасущиеся табуны и отары. Стан тоже явно сворачивался: монголы разбирали юрты, раскладывали жерди — в общем, готовились в дорогу.

Московиты смотрели на это дотемна, и всё говорило о том, наутро степняки уйдут.

Но под утро монголы ринулись на приступ Кремля.

Они вложили в этот удар всю свою силу, всё своё коварство. Вечер и часть ночи часть войска в разобранном лагере мастерила лестницы. Другая часть старательно отсыпалась, чтобы под утро быть в полной силе. На приступ они шли тайно, спешившись, а немногим лошадям, коих использовали, обмотали копыта тряпьём. Ночная сторожа их проворонила (да и как не проворонить, когда пришла долгожданная весть о мире!), дозорные увидели ворогов уже под самыми стенами, некоторые всё-таки успели забить тревогу… покуда не прошили их меткие чахарские стрелы.

Полусонные бутырцы выскакивали из своих хибар и землянок, спешно натягивали броньку, снаряжали пищали — а враг уже добрался до стен и начал ставить лесенки. Вся ратная сила богдыхана единым порывом ринулась на северную стену, чтобы если не удалью, то огромной толпой сломить упёртых московитов.

Бурни не сдался. Он не имел возможности отступить ни с чем; такое поражение могло стоить ему и власти в родной Степи. Усыпив бдительность черноруссов, он решил воспользоваться последней возможностью разбить врагов по частям. Если до подхода войска Большака крепость будет уже в его руках, можно попробовать ударить и по нему! Либо снова вести переговоры, но уже с иным раскладом сил.

В короткий срок монголы смогли захватить участок стены. Немногие защитники были сброшены, лишь дюжина бутырцев укрепилась в башенке. Однако, к тому времени немалый отрядец стрелков скопился на подворье. Они снизу почти в упор расстреляли первых степняков и кинулись отбивать стену.

Только вот по лестнице лезли всё новые и новые враги. Они уцепились за захваченный кусок стены, дрались копьями, саблями, зубами! Умирали один за другим, но не отступали. Ведь к Кремлю уже спешно скакало на лошадях остальное многотысячное войско. Хан сказал твёрдо: поражение недопустимо. И монголы повиновались.

Рубка шла страшная. Московиты отчаянно били во все била, шумели, чем только могли, надеясь, что войско Большака услышит и придёт на помощь… Царевич Пётр с оскаленным лицом рвался в бой, но преображенцы его не слушались и силком держали в отдалении от сечи. А вот прочие… Мартемьян Нарышкин бок о бок со Злым Дедом (у которого ноги будто и не болели никогда) прорывались к башенке, в коей засели бутырцы. С другой стороны, Перепёла с пушкарями ухитрились спустить одну пушку с раската и пальнуть из нее дробом прям вдоль стены, что заняли нехристи.

Врагов разметало в клочья! На миг даже бутырцы в ужасе замерли, но прозвучал строгий приказ Гордона:

— В атаку! — и они застучали окованными каблуками сапог по лестницам.

Наконец, стена была отбита, только под нею снаружи уже кружились тысячи конных монголов. Начало светать, чахарцы сызнова принялись метко бить по зазевавшимся московитам. Враги висли на лестницах, не давая их сбросить или втянуть на стену. Огромной массой снова лезли наверх, и у защитников уже не имелось ни сил, ни пороха, чтобы остановить всю Орду.

А на севере было по-прежнему тихо…

Зато бой явно услышала лодейная рать! Шуйца уже подводил дощаники к левому берегу Сунгари. Черноруссы кидались в воду и сразу неслись к Кремлю. Монголов на южной стороне совсем немного, их легко сбили несколькими залпами, прорвались к южным воротам — и подмогу быстро впустили внутрь. Немного было ратников — не более четырёх сотен, но это был свежий отряд с большим запасом огненного зелья. Гордон сразу принял их в оборот и принялся ставить задачи.

Черноруссы сильно подмогли обороняющимся, но остановить отчаянно рвущихся в победе монголов было просто невозможно. Они накатывали на Кремль морским приливом, против которого не возвести плотину. То один, то другой участок стены переходил в их руки, и московитам с черноруссами приходилось отбивать их огромной кровью: чужой и, к великому сожалению, своей. Пищали и пушки почти не использовались, в дело шли сабельки да копья. И монголы тут не сильно уступали защитникам. Обе стороны готовы были помирать ради победы… И помирали.

Во всей этой смертельной кутерьме кому-то еще удавалось бросить полный надежды взгляд на север. Но вот в иные стороны смотреть времени уже совсем не было.

А стоило.

По желтоватым водам Сунгари, раздув паруса и изгибая вёсла, шли корабли. Непохожие на казацкие дощаники: круче бортами, с тяжёлыма задами нарощенной кормы. Да и плыли они не с низовий, а с юга. На носу самого первого корабля стоял Олёша. Больше двух месяцев не было его в Преображенске. Теперь, возвращаясь, он уже давно приметил клубы дыма и отсветы огня над городом. Со временем и шум боя стало слышно — тот и радовал, и пугал Хун Бяо. Получается, защитники ещё живы и сражаются… Но много ли у них осталось сил? Это потом ему всё распишут в красках, пока же он томился в неведении.

Не выдержав, советчик кинулся на корму.

— Сиятельный Лантань! Надо поспешить! Там бой в самом разгаре.

Дутун Синего знамени с каймой, весь закованный в крашенные наборные доспехи, медленно повернул голову (будто, сам был сделан из металла).

— Посланник, ты говоришь это постоянно. Каждый день я слышу от тебя одно: надо поспешить. Ты не дал мне собрать полноценное войско, ты заставил нас оторваться от сухопутных частей. Люди гребут изо всех сил — а тебе всё мало!

Не сложились у них отношения. Лантань сын Убая был стар, но чрезвычайно крепок для своих лет. И столь же неколебим. Только приказ из Высшего совета войны при полном согласии императора вынуждал его хоть как-то прислушиваться к пожеланиям посланника севастократора.

«Это ничего, — улыбнулся Олёша. — Зато я выполнил приказ Петра».

Царевич отправил своего советчика прочь из Преображенска в тот же день, что и свою семью. Пока все имевшиеся в наличие судёнышки везли московитских баб на север, одна небольшая лодочка почти незаметно юркнула на юг. В сторону империи Цин.

«Я этому хану прямо сказал, — шептал последние наставления Пётр Алексеич. — И я слова зазря в воздух не бросаю. Поезжай к маньчжурам и добейся с ними союза против монголов. Скажи, что теперя вместе сковырнём Юань. И тогда никто боле не станет оспаривать власть ихнего императора*».

Долгий это был путь. По счастью, в империи уже хорошо знали о новом правителе Черной Руси (хотя, и не понимали пределов его власти), посланника сразу взяли в оборот, донесли о нем императору, ведь он последние годы жил не так далеко — в Мукдене. Конечно, мудрый Канси помурыжил посланника. Он всячески демонстрировал нежелание помогать давним врагам и ещё лучше скрывал то, как рад он появившейся возможности укрепить рознь между своими врагами. «Пусть варвары сами истребляют друг друга» — улыбался великий император, глядя прямо в глаза Хун Бяо. По счастью, у последнего имелся неотразимый довод (подаренный царевичем), после которого Канси всё-таки решил помочь Руси Черной.

Вот только войск в самой Маньчжурии практически не было. Тогда он решил послать на север доверенного командира — дутуна Лантаня, оказавшего императору немало услуг. Тот бросил клич по маньчжурским селениям и начал собирать Синее с каймой знамя.

Синее с каймой традиционно воевало на севере. Именно эти знамена реяли над войском злосчастного Шархуды, когда тот пытался захватить Темноводный. И над Нингутой, когда её брал приступом Сашко Дурной. Теперь — вот диво! — оно шло выручать своих давних врагов.

…– Передайте на прочие суда, — приказал Лантань помощнику. — Пусть идут к берегу перед протокой. Там берег низкий. Начинаем высадку.

Преображенск был совсем рядом. Уже стало видно, что городок сгорел полностью, а побоище шло уже на стенах Кремля. К северу и западу кружили огромные орды Бурни-хана.

— Скорее! Скор… — Олёша поймал на себе такой злобный взгляд Лантаня, что остаток слова застрял в его глотке.

— Копейщикам — занять линию к югу от пожарищ! — дутун жезлом очерчивал будущие позиции для своей пехоты. — Стрелки с няоцян пока пусть накапливаются у берега.

Сотни синезнамёнников слаженно засеменили по трясущимся мосткам, которые уже спустили корабельщики. Немалая часть пехоты состояла из бывших амурских народов, ушедших жить в Маньчжурию. Части стрелков из пищалей император Канси начал создавать не так давно, и здесь было больше никанцев, соплеменников Олёши. Несмотря на высокий порядок и выучку, высаживалось цинское войско долго. Лекарь кусал ногти, а Лантань, похоже, не торопился намеренно.

Впрочем, так оно и было. Во-первых, полководец старался подольше не привлекать чужого внимания, а во-вторых, он ждал подхода конницы — две полных чалэ латных всадников и вспомогательных конных стрелков. Как-никак, это было две трети всех его сил. Увы, за короткий срок, Лантань смог собрать лишь чуть более четырех тысяч человек; выгребая местные гарнизоны, собирая ополчение, ну, и получив из старой новой столицы три роты мушкетёров.

Приближение всадников уже не могло пройти незамеченным (к тому же, уже совсем рассвело) — монголы заволновались.

— Вперёд! — отдал приказ Лантань, и его пехота — впереди тонкая ниточка копейщиков, следом роты стрелков с няоцян — потянулась к Преображенску, обходя его с юго-запада.

В Орде заревели многочисленные рога — и монголы подались назад. Спешенные ловили лошадей — в этой сумятице уже не разбирали, своих или чужих — и спешно собирались в конные кулаки. Без лошади в поле монгол не воин.

Сейчас в Кремле измождённые бутырцы и преображенцы занимали утерянные стены и дивились на новое войско. Правда, Олёша не ведал, что московитам приходилось смотреть на обе стороны: с севера спешно подходили чернороссы, которые всё-таки услышали битву и изо всех сил спешили спасти остатки защитников.

Когда, наконец, по берегу реки промчались бронированные сотни маньчжурских конных латников; промчались и принялись спешно выстраиваться подле пеших синезнамёнников — Бурни-хан осознал, что дело его плохо. Конное варево клубилось, бурлило; отдельные языки выплёскивались то в сторону ненавистных маньчжуров, то к берегам Новомосковки, к коим уже подбиралась северная конница. Но ни разу они так и не решились атаковать.

— Хун Бяо! — Лантань тяжёлым шагом настиг шустрого даоса. — Быстро на коня, и едем к воротам вашей крепости.

— Сейчас? — изумился Олёша. Ведь дураку понятно, что растерявшегося врага потребно немедля бить!

— Именно сейчас. Сиятельный император дал мне строгий приказ: ваш севастократор должен подтвердить все условия соглашения. Покуда этого не будет — Знамённое войско не стронется с места. Мы пока не пустим монголов к крепости, но атаковать не станем.

И они поехали. Посланник познакомил Петра Алексеича с Лантанем, и царевич клятвенно подтвердил, что согласен на все условия договора. Цинский дутун тут же с поклоном удалился — и вскоре маньчжуры двинулись в бой. Не спеша. У Орды был шанс ударить встречно! Цинов всего около шести тысяч, монголов всё еще заметно больше. Но они провели немало схваток, тогда как новый враг свеж и полон сил. А главное — с севера подходят черноруссы. И кидаться на юг, подставляя тем спину монголы не желали.

Орда сжалась. Огромный тысяченогий шар ощетинился копьями — а потом плавно потёк на закат. Бурни не принял бой и уходил от сражения. Впереди мальчишки гнали скот (благо, его собрали еще с вечера), а позади его прикрывали воины. Конечно, конные отряды врагов могли догнать чахарцев. Но это далеко не все силы союзников — и тогда Орда смогла бы их бить по частям. Так что Бурни был почти спокоен.

…Демид Дурновский ворвался в Кремль практически первым. Искал выживших земляков, хватал их, выспрашивал — и наконец добрался до севастократора. Лицо его кипело от разных чувств.

— Жив… Сдюжили, значит, — зачем-то говорил он и так понятное. — Бурни-подлец едва не провёл нас… Но откуда богдойцы-то тут⁈ Как ты их уговорил?

— Я вернул им все эти земли, — с кривой улыбкой ответил Пётр Алексеич. — Отдал Сунгари.

* « И тогда никто боле не станет оспаривать власть ихнего императора» — наследники монгольской династии Юань до последнего настаивали, что именно они законные правители Китая, а не какие-то выскочки из Маньчжурии.