Заставить замолчать Дёмку Дурновского было легко (он и сам болтать терпеть не мог). Но вот лишить его дара речи напрочь — такого Олёша не мог упомнить. Севастократору это удалось.
— Ты… Отдал… Что именно отдал? — наконец, смог выдавить из себя Большак.
— Вернул. Все земли по Сунгари. Что южнее Амура.
Большак кивнул. Лекарь отвёл глаза в сторону — очень не хотелось смеяться над растерянным видом старого друга.
— Сам? Вернул? — уточнил, наконец, Демид.
— Сам, — кивнул царевич.
— Так-то… мы за те земли ратились. Кровь проливали.
— А потом вы же сами мне сами их отдали. Как бросовое.
Демид нашёл в себе силы кивнуть ещё раз: было, мол, дело.
— И не жаль? — уже с ехидцей спросил он. — А на что опосля жить собираешься?
— Не жаль. Жить захочется и не такое содеешь. Да и от городка почти ничего не осталось. Проживу, Большак! От второго-то твоего подарка я не отказался.
— Чего?
— От золота.
— Золотишком, значит, себе кров у нас +оплатишь?
— Да как ты смеешь! Я всё ж севастократор всей Руси Черной, а не удельный князёк!
— А ты не лайся, Вашество! Чай, не с мальчонкой — с Большаком речи ведёшь!
У Олёши словно зубы заныли. Нешто так завсегда и будет?
Ругань оборвал совершенно нежданный спаситель.
— Твоё велиццтво… — глотая куски слов, слегка испуганно к севастократору обратился незнакомый чернорусс явно азиатской наружности. — Тамо это… Злой Дед тебя кличет. Очень просит!
— Иван? — Пётр даже забыл о Демиде и прихватил низенького мужичка за плечи. — Чего ж… сам не идёт?
— Не ходить ему уже…
— Живой хоть⁈
— Да, почитай, что и нет, — совсем сник азиат. — Дыра в пузе — потроха видать. Всякому ясно — скоро к духам пойдёт. Ты б сходил к нему, твоё велиццтво? Уж так просит…
— Я тоже иду! — Олёша подхватил тяжёлую сумку, с которой в походе не расставался и, не чинясь, кинулся к избе для раненых.
— И я! — бросил Демид.
Неожиданно на его пути встал тот самый плюгавенький азиатский морячок.
— Этта, Большак… Звиняй… Злой Дед больно царевича просил… Токма его.
Пётр Алексеич рванул на всю ширину немалых ног вслед за лекарем.
Ивашка метался в огнёвке и мало что соображал. Олёша упросил севастократора отойти и обождать, после чего занялся больным. На Москве он много сил и времени посвятил борьбе с этой напастью. С заражением да с микробами — как называл это Дурной. Опыт имелся немалый… да напасть эта очень часто побеждала.
Ныне вообще особый случай: раскурочило Ивашке пузо так, что только чудо поможет… нет, не выжить. Просто протянуть, хотя бы, до следующего утра. И микробная зараза его убить просто не успеет. Но облегчить последние часы жизни…
— Ты не зашьёшь ему рану? — тихо спросил Пётр.
— Не требуется, — мрачно вздохнул лекарь. — Я сцепил края скобами, но лучше, чтобы кровь выходила наружу, чем накапливалась в животе… Так меньше боли.
Ивашка лежал мертвенно-бледный, весь в испарине, и стонал с закрытыми глазами. Казалось, старик в обмороке, но на этот раз дёрнулся на голоса и открыл глаза.
— Царевич? Почто…
— Ты звал же меня, Иван Иваныч…
— Я? — удивленный мыльный глаз старого атамана блуждал по клети. — А и верно… Звал. Звал!
Ивашка обрадовался спойманной мысли, но тут же зажмурился от боли.
— Лёшка… Лёшка, чёрт никанский! Есть у тебя зелье какое для ясности разума? Потребно до зарезу!
— Нельзя тебе такое, — глухо ответил Хун Бяо. — Силы из ничего не берутся. Пилюля моя из тебя все запасы вытянет… Не останется сил.
— Нешто есть мне для чего теи силы копить! — выплюнул Дед в небеса слова, полные горести. — Подыхаю я, Лёшка… Ты то ведаешь всяко лучше любого из нас. Дай хоть высказать — можа, это главное, что мне в жизни осталось…
Олёша, вздохнул. Покосился на взволнованного севастократора и молча полез в сумку. Из деревянного футляра, крашенного чёрным лаком, достал почти такую же чёрную пилюлю из ферментированных трав. Посмотрел на Ивашку — кинул пилюлю в плошку с водой и старательно растолок пестиком.
— На вот, испей…
Маленький азиат-вестник заботливо приподнял голову драконовского атамана и помог тому выпить всю плошку до донца. Ивашка откинулся на подушку со стоном и прислушался к внутренним ощущениям.
— О как… — произнёс он спустя время; произнёс уже совсем другим, довольно крепким голосом. — Всё-таки колдун ты, Лёшка… Подь-ка поближе, государь.
Пётр, не чинясь, подошёл к лавке и сел в ногах у умирающего.
— Вот скажи, Пётр Алексеич, видал ли ты в Темноводье белок?
— Чего? — севастократор перевёл изумлённый взгляд на Олёшу: ты, мол, чем его опоил, лекарь?
— Ну, белок! — улыбнулся Ивашка. — Такие… по ёлкам скочут. Хвосты у их ещё пушистые…
— Да видал, конечно! Кто ж их не видел.
— А какого они цвету?
— Чего? Они… — царевич вдруг задумался и слегка удивленно ответил. — Чёрные.
— Во! — обрадовался Ивашка. — Чёрные. А на Москве-то твоей они рыжие, верно?
Пётр кивнул.
— То-то! — старик довольно кивнул, будто, доказал что-то. — И на всей России-матушке — рыжие. И даже в Сибири. А тут, у нас — чёрные. Ровно в Амур макнутые. Понимаешь теперь?
— По чести говоря, не очень, — смущённо ответил юноша.
— Это другая земля, государь, — вдруг жарко и страстно заговорил Ивашка, обгоняя самого себя. — Вроде, и не за морями, а совсем другая. Даже белки туточь другие. Всё другое. Даже Сибирь — она к России вроде как передом повёрнута. А Темноводье — оно на восход смотрит. Навстречь солнцу. Понимаешь? Русские сюда пришли, но русскими не остались. Что-то другое нарождается. Уж не ведаю я от чего: то ли Дурной так постарался, то ли сама земля здесь такая. И воздух больно вольный. Правда, бают, что Сашко сам от сей земли народился… От земли да от реки…
Унявшийся было Ивашка вновь запылал очами и даже попытался ухватить Петра за руку.
— Я к чему это сказываю, государь! Ты понять должен, что здесь той же России построить не выйдет. Вишь: городки со старыми прозваньями горят, а реки — падалью прованивают. Ежели ты будешь тут просто вспомощником царя московского, если попытаешься всю землицу под боярство отдать, а народишко в холопей заклеймить — ничего у тебя не выйдет. Бедой это обернётся. И для тебя, и для многих других. Ты сильный, Пётр Алексеич — то слёту видать. Можа, и перегнёшь Темноводье об колено. А можа, и не по-твоему выйдет. Больно строптивый у нас народишко…
Взгляд старого атамана затуманился.
— Внове я куда-то убегаю… Дурень старый. К чему я тебя позвал-то… Не смотри на эту землю, как на часть России. И на себя не смотри, как на часть Верха кремлёвского. Так уж вышло чудесно, государь, что свело воедино тебя и Темноводье. Ты всё еще видишь в этом изгнание. А ты узри возможности! Ты — молодой наездник с сильной рукой, крепкими ногами… и голова, навроде, ладно пришита. А под тобой конь дикий, необъезженный, но тоже полный сил. Будешь лишь смирять — или в бурьян полетишь, или коня запорешь. А ты дай ему понести тебя…
По сухим черепицам морщин Ивашки текли совершенно бесцветные слёзы.
— Так уж я хочу, чтобы ты это понял… Дёмка, ирод, тоже не всё понимает. Для него же всё просто в этом мире: как батька поставил — так и ладно. Он не видит, что большачество не столько помогает Руси Черной, сколько вредит. Да, дышится вольно, но страна расползается на куски, а жадные глаза со всех сторон смотрят на неё всё пристальнее. Вот уже и старые друзья с войной пришли. Дикому коню потребна сильная рука. Можа, когда-нибудь сильно потом и будет пригодна жизнь, Дурным удуманная и построенная. Только не сегодня…
Ты нужен Руси Черной, государь! А она нужна тебе! Только тут ты разогнёшься во весь свой рост. Шагнёшь на всю ширину шага своих ножищ.
— А Демид, значит, этого не поймёт, — задумчиво пробормотал севастократор.
Олёша, который тоже услышал слова царевича, на миг похолодел. Он-то, в отличие от Ивашки, был при разговоре Петра Алексеича с Устинкой Перепёлой. Того разговора, что про «хорошего Большака». Хун Бяо прекрасно помнил одновременно алчные и молящие глаза людолова.
«Меня в Большаки проведи, государь!».
Ох, кажется, эти слова сейчас раздавались и в голове царевича.
Ничего этого Ивашка знать не знал. И даже не подозревал. Глаза его снова затягивала паволока, он, наверное, уже толком не видел своего собеседника. Где уж потаённые мысли читать! Но заговорил старик о самом важном.
— Ежели кто и поймёт тебя, Пётр Алексеич, на этом свете — так это, как раз Демид. Я на вас обоих смотрю. На Дёмку поболее, на тебя, государь, конечно, поменее. Но главное я углядел: нет никого вокруг, кто был бы так схож друг с другом, как вы двое.
— Мы? Не мели пустое, атаман.
— Прости, государь, ежели обидел тебя тем, что сравнил с простолюдином…
— Да брось! Это пустое. Вы тут все по-инаковому живете и мыслите — я уж привыкаю. Только вот что между мной и Демидом общего? Куда пальцем не ткни — всё разное.
— Ну, ежели поверху глядеть, то да, — Ивашка мелко тряс головой, и это был дурной признак: иссякало действие трав. — Ежели поверху… А ежели в суть, то вы оба — что братья. Братья по общей беде. Оба вы — сироты. И обоим вам от отцов тяжкий груз на плечи лёг. Вот оно — сиротство это — вас и роднит.