Ворота ставили уже на третий раз. Теперь в помочь работягам прислали целых два плутонга бутырцев, но всё одно работа ладилась плохо. Проходивший мимоходом Олёша с грустью смотрел, как тяжеленные створки с натугой, ровно, в хлам пьяные, поднимаются на канатах, но никак не желают разместиться в положенных пазах.

— И ррраз! И двааа! — с искаженным от злобы лицом надсаживался мастеровой немец Брандт, которому поручили эту часть работ. Старик, будто предвидел беды, отмахивался от неё, но севастократор объявил, что ворота, как и корабли, делают из дерева — а значит, всё у хера Карштена выйдет.

Но не выходило. Старый корабельщик до багрового лица ярился на строителей, но пуще того — боялся гнева царевича. Так-то, к исходу второго года пребывания в Темноводье, Кремль в Преображенске был почти завершён. Осталось лишь башенки довести… да эти треклятые ворота.

Ныне строительные работы кажутся не такими и сложными, но какое-то время многие думали, что возвести цельный град на пустом месте вообще не удастся. Черноруссы, вроде бы, ни в чём не обманули Петра Алексеича… да только многого не досказали. Долина Сунгари оказалась чистой пустынью. Немалая река текла по плоской равнине — и от того расплескалась по ней десятками рукавов да проток с топкими берегами. Знающие подсказали, что река часто разливается, поглощая все эти низины. На таких берегах неплохо поля разбивать, а еще лучше — луговины косить. Но не город строить. Тако же и вода в Сунгари оказалось заметно мутнее, чем в том же Амуре — тоже неудобство. В общем, поиски места затянулись.

Где-то в 120 верстах вверх от слияния Сунгари с Черной рекой нашли широкий ручей (почти речку) с довольно чистой водой, и вот тут севастократор решил строить свою ставку — почти в добрых двухстах саженей от сунгарийского топкого берега. Место ему понравилось ещё и потому, что в округе обнаружили три немалых заброшенных села — нашлось хоть где бутырцев на зиму пристроить. Будущий град Пётр нарёк Преображенском, а ручей-речушку — Новомосковкой.

Правда, мучения у севастократора тогда только начались. Более полугода московиты ютились в полуземлянках ушедших на юг хурхов. «Стольный град» строился тяжко. Рук-то было в избытке, а вот мастеровых — кот накакал. Демид, обозлённый той постыдной болончанской историей, помогать царевичу отказался.

«Золото обещал — получи! — только и сказал Большак. — А боле видеть тебя не желаю!».

— Да, неладно тогда в Болончане вышло, — прошептал Олёша, глядя на мучения воротных строителей.

Ведь чудом до крови не дошло. Пока Ивашка висел камнем на плечах у Демида, прорвавшийся к царевичу лекарь втолковывал тому, кого они обидели… и, как мог, намекал, что неплохо было бы извиниться. Намёки первым уловил Мартемьян — и только масла в огонь подлил.

«Царевичу извиняться⁈ Перед кем⁈ Перед этой старухой⁈» — выкрикнул голова Преображенской сотни… выкрикнул слишком громко, чтобы его не услышали десятки ушей.

Как тогда кровь не пролилась… Ну, ясно как. К драке тогда никто не готовился. Болончанцы почти все вокруг без оружия были. А у царевича под рукой всего сотня — от небольшого, но городка не отмашешься. Взошли московиты на дощаники и оставались на них до утра. И утром уже заявился к ним поостывший Демид и указал: вот Бог, вот порог.

По итогу, Большак слова данного не нарушил. Новый Ряд исполнял твёрдо. Золото в три захода собрал и выслал. А вот по-соседски помогать наотрез отказался. «Жрать охота — платите! Мастера потребны — нанимайте! Бо есть на что». При этом, в Болончане московитов даже с золотом особо не привечали. Пришлось ездить в Темноводный, коий стоял много дальше.

И всё-таки юный Пётр не дал Преображенску загнуться. В первую голову, он запряг за работы всех. Вообще всех! Плюя на чины и звания. Н раз и его самого видели в простом тулупчике то с топором, то с лопатой в руках. Ближним боярам теперь пришлось, кроме лестных слов еще и умения свои показывать. Василий Зотов возглавил строительные работы. Старший из дядьёв царевича — Иван Нарышкин — оказался горазд в добыче потребных товаров. Ведь и камень, и простецкое дерево стало в ту зиму в большой цене.

Пётр Алексеич почернел лицом, ибо с утра и дотемна занимался управлением. Ставил задачи, искал исполнителей, требовал отчеты. С каждым днём зима становилась всё холоднее, жизнь казалась всё более невыносимой, но московиты трудились всё слаженнее. Так что, когда лёд с рек сошёл — смог севастократор отправить в Темноводный дощаники и привезти мать с сестрой в добротный терем. Да и прочие его люди уже поселились в сносных избах.

Правда, к тому времени темноводское золото у севастократора всё повытекло. Снова тучи сгустились над большой деревней, которую пока представлял из себя Преображенск. А Пётр Алексеич снова закатал рукава. Теперь юный царевич взялся за своих ближников. Просил, умолял, торговался. Настрочил дарственные на земельные угодья и манил ими бояр и бояричей — в обмен на мзду. Шло туго, прямо скажем, но севастократор мог трудиться не только пряником. Вызвал к себе дядьку Мартемьяна и не выпускал «с гостей», покуда его людишки не принесли в терем всю роспись расходов на Преображенскую сотню. Взял, сличил с расходными книгами и выявил нерасходных шесть сотен рублей! Вот тогда по терему полетели и кувшины с подсвечниками, и стулья! Сама царица кинулась к взбешенному сыну: сначала укоряла, что так к родичу сурово относится, опосля уже о пощаде молила. В общем, вытрясли с Мартемьяна деньги, и царевич, обрадовавшись, вызвал к себе уже генерала Гордона.

Тут не свезло: у командира Бутырского полка недоимков и на три полтины не нашлось (возможно, просто прятал хорошо). Но при дворе севастократора все вняли: царевич никого не пропустит. И опустошенная казна стала тихо и незаметно пополняться. Бояре и дворяне принялись наперегонки скупать у Петра дарственные на поместья, даже толком не зная, что им достанется. Царевич ценил такие подарки. Но велел окольничему дьяку вести список самых щедрых. Ибо уже понимал, откуда растут ноги у этой щедрости.

Олёша сам был свидетелем почти всех этих историй. Ибо, так уж вышло, что сам он редко выходил из севастократорова терема. И служил он в нём не по лекарской надобности. У царевича с царевной здоровье было — дай Бог каждому! Царица-вдова тоже больше охала, нежели от хворей страдала. Нет. Служил маленький никанский даос Хун Бяо при Петре Алексеиче личным советчиком.

Юный севастократор вызвал его на разговор прямо посреди стылого поля, которое еще только пыталось стать Преображенском.

«Зело сильно обидел ты меня, Олексий Лександрович, — с ходов начал царевич. — Лукавством своим затащил ты меня в эти края. А тут вместо молочных рек — река Черная… и людишки такие же. Грех на тебе, лекарь….».

И смолк надолго. Лик суровый, мрачный, а характер у Петра… ну да, как Сашко и писал: «энергия через край, страстей — полная душа». Обижался юный царевич легко, а на расправу был скор (коли то во власти его).

Но не сейчас.

«Я говорил про тебя с Тиммерманом… И Франц Фёдорович мне указал на то, что сам я не приметил. Под Албазиным это ты ведь всё спас. И крови не допустил, и черноруссов как-то образумил. Что ты им рёк?».

Олеша смущенно опустил глаза. Не про листки же дурновские ему сказывать!

«Ладнова, — махнул рукой Пётр Алексеич. — Главное, что ты не супротив меня лукавил. Помог, стало быть, власть мою здесь утвердить. Но сам видишь — её и дале утверждать потребно. Так что на Москву тебе возврата нет. Будешь моим советчиком!».

«На Москву возврата нет». Олёша скрыл улыбку. Да, ещё в Кремле было оговорено, что куропалат из Аптекарского приказа по исполнении дела должен был вернуться обратно. Только Хун Бяо знал, что не возвратится при любом раскладе. Он увозил с собой главную угрозу русскому престолу; так что с прочими болячками царю теперь придется справляться самому.

В общем, стал он «советчиком по восточным делам». Звучало до ужаса громко… но, поразмышляв, Олёша осознал вдруг, что должность та и впрямь про него. Ведь он тут единственный человек, ведающий жизнь, что на Москве, что в Темноводье, что в империи Цин. В случае чего, никто не сможет подсказать царевичу лучше него. Так что с той поры советчик Олексий Лександрович располагался постоянно недалече от севастократора. На многие важные встречи Пётр сам звал его. Возил с собой в Таванский острог, где изучал жизнь на южном рубеже Руси Черной (и за рубежами тоже). Даже чин Олёши провозгласил думным!

Да, Дума в Преображенске тоже появилась. Только вот совсем она не походила на Думу московскую. Бояре-то обрадовались, подоставали из ларей самые высокие шапки, но с первых же дней царевич рассадил их за стол да принялся раздавать указания. Тыкнет пальцем: за то ты отвечаешь, за это — ты.

Не о таком мечтали бояре.

Олёша тоже, как оказалось, мечтал о чём-то ином. Выпытывал его царевич часами, а вот советы у советчика особо не просил. Вместо того, поставил ему задачу: замириться с Русью Черной. Что означало замириться с Большаком. И с задачей той никанец не справлялся. Отправлял Демиду письма трижды, в которых даже позволял себе смелость (нет, наглость!) извиняться от имени севастократора. Большак не ответил ни разу. В разгар зимы, по крепкому льду лекарь даже поехал в Болончан. Сын Дурнова встретил его тепло; радостно делился тем, сколько открытий сделал от чтения записок своего отца. Но, едва советчик заикнулся было о налаживании отношений с Преображенском («Он ведь всё одно уже здесь, Дёмушка! Надо чинить поломатое — ради будущего!») — Большак тут же помрачнел лицом, набычился и принялся долго цедить брагу из ковша.

«Москва пришла, — выдавил он наконец из себя, будто, говорил о моровом поветрии или туче саранчи. — Этот твой Петрушка — всего лишь отросток Москвы. Я помню, как отец не любил Москву. Боялся ее. Сам туда поехал, но я видел, чувствовал, что он ее не любит. Только тогда не понимал, почему. А в Болончане враз прозрел. Московиты могут быть лишь хозяевами. Брать, хапать, требовать! Золото нам дай, Большак! Землю нам дай! За службу нашу плати!.. А потом: сапогом и в грязь».

Быстро тогда захмелел Демид, некрепок он был по бражной части.

«Пусть сами на ноги встают! — уже кричал сын Дурновский. — Гонору-то у каждого на десятерых, а что они смогут? От и поглядим!»…

…Ворота, меж тем, качались-качались, но так и не сошлись в проёме каменной башни.

— Опускай! — с легким акцентом и сильным расстройством в голосе прокричал Брандт. — Вновь левый створ перекосило…

Олёша понял, что до неприличия долго пялится на чужие мучения. Правда, стыдиться ему нечего, он и сам к великой стройке немало усилий приложил. Кремль начали строить летом 1690 года. И строили его всем миром. Не хватало умелых людей, самых простых топоров, молотов да зубил недоставало. Камень везли чуть ли не за сто вёрст, почти от Таваньки, где каменные отроги Ваньданьшаня выходили к самой Сунгари. Но всё ж таки построили. Все башни, весь обвод стен на сажень были каменными, а выше — уже кирпичными. Тот кирпич лепили и жгли круглый год в десятке печей. Столько работ было: копать землю, копать глину, рубить лес, жечь уголь, кирпичи обжигать, колоть камень, сплавлять его по реке… И это только, чтобы начать строить. Так что и Олёше пришлось немало спину погнуть. Даром, что советчик.

«Советчик!» — Хун Бяо хлопнул себя по бёдрам и взглянул на уже высокое солнце. Севастократор его уже битый час ждёт! Стараясь сохранить вид, никакнец, прихватил полы кунтуша и засеменил в сторону державного терема, благо, в Кремле до него было недалече. Не сбив дыхания (всё-таки в этом даос был мастер) Олёша взбежал на крыльцо, кивнул стороже из преображенцев и кинулся к лестнице на верх. Пётр Алексеич любил дела творить в светлых клетях.

За грубым дубовым столом сидел окольничий дьяк Николка Алтанов. Тот самый, что вёл список «щедрых бояр». Сидел и ковырялся чиненым пером в своих космах. Завидев Хун Бяо, он тяжко вздохнул и привстал, но ровнёхонько настолько, чтобы думный чин увидел, что пред ним встали. А потом сразу плюхнулся тощим задом на лавку.

— В палатах? — осторожно спросил Олёша.

— В палатах.

— Ждёт?

— Ждёт.

— Гневается?

— Гневается, — на третий раз отзеркалил Николка, но уже в чуть более злорадном духе.

— Один он там?

— Нет, — игра в повторялки поломалась, дьяк разочарованно вздохнул.

— А кто там? — насторожился никанец.

— Как и положено: советчик! — Николка растянулся в радостной ухмылке.

Вот что умел севастократоров дьяк, так это выводить людей из себя. Бывало, и царевича до белого каления доводил. Играл парень со смертью, но цену себе знал. Никто так не ведал всех дел, как Николка Алтанов. Без помет, без записей всё мог по делу обсказать, хоть, ты его ночью подыми. Тем и держался при дворе.

— Да какой еще советчик⁈ — не сдержавшись, возвысил голос Хун Бяо.

— Так, который другой, — пожал плечами окольничий дьяк. И добавил негромко. — Людолов. Пригрёб не свет, не заря.

Олёша с лёгким недоверием посмотрел на тяжёлую дверь в палаты.

— Тогда, может, мне попозжа зайти?

Николка весь встряхнулся.

— На то никаких указаний не дадено!

Он даже для верности пошебуршил ворохом раскиданных по столу бумаг, хотя, потребности в том не имелось: дьяк всё до последней буквочки хранил в своей голове. Поднял глаза, вздел плечи в неискреннем раскаянии, а потом даже не погнушался встать с лавки, пройти к двери с почтительным изгибом в спине. Потянул левой рукой за еще шершавую резную ручку, а правую сложил этак уголком: ступай, мол, советчик.

Олёша, пожав плечами, вошёл. И окунулся в море света. Петр Алексеич не только не завешивал широкие окна, он даже распахнул их. Теперь и мутность бычьего пузыря не мешала солнцу метать свои острые невесомые стрелы во все тёмные углы светёлки.

Рослый царевич стоял по левую сторону от вытянутого округлого стола. Второй человек тоже стоял, только за столом, принимая спиной все яростные удары солнечных стрел. Невысокая фигура вся находилась в тени. Гость, как бы, сам казался тенью. С полумрака ни глаз, ни черт лица не рассмотреть. Да и не надо, Алтанов уже и так разъяснил, кто его тут ждёт.

Олёша поворотился к севастократору, отвесил долженствующий поклон. А тень уже разверзла уста.

— Поздорову, Олексий Лександрович!

— И тебе поздорову, Устин… Иванович!

Эх, замялся перед отчеством. Но, что поделать, коли сам отец за такое упоминание мог и в зубы дать. Одно слово, Злой Дед.

За столом стоял байстрюк Перепёла. Ныне — еще один ближний советчик царевича Петра.