То, что достичь «классового единства» будет сложно, продемонстрировало Всесоюзное совещание представителей рабочего класса, крестьянства и инженерно-технических работников, состоявшееся 18–19 января 1990 г., которое, по свидетельству члена Политбюро В. И. Воротникова, «особенно озадачило» Горбачева[133]. Ведь планируемый переход к рынку мог вызвать решительное сопротивление в обществе. А в апреле 1990 г. Секретариат ЦК специально рассматривал ход реализации предложений и замечаний представителей рабочего класса — участников встречи в ЦК КПСС 14 февраля 1989 г.

В стране тем временем ширится рабочее движение. Происходят митинги трудящихся против «абалкинизации экономики» (так было написано на одном из транспарантов), требовавших наведения порядка в кооперативном движении. В ЦК КПСС и во вновь выбранный Верховный совет СССР приходили многочисленные письма-протесты трудовых коллективов. В обращении к Верховному Совету СССР, документе, принятом подавляющим большинством членов заводского коллектива Московского электрозавода им. В. В. Куйбышева 27–29 сентября 1989 г. и переданном лично М. С. Горбачеву через одного из членов ВС СССР, отмечалось: «Сложившееся большинство на сессии Верховного Совета СССР хочет навязать стране не оправдавшие себя торгово-закупочные, посреднические и некоторые другие виды кооперативов, вопреки недовольству большинства населения и прежде всего рабочего класса. В публикуемых в печати статьях некоторые народные депутаты СССР ставят вопрос о конвергенции капитализма в социализм в нашей стране». Далее в обращении подчеркивается: «Заверения М. С. Горбачева о том, что социализм будет сохранен, не вяжется с теми процессами обратного направления, которые происходят в нашей стране. Начатая в апреле 1985 г. перестройка, которую наш народ принял с одобрением, пошла в двух противоположных направлениях. С одной стороны, страну захлестнула антисоциалистическая, антисоветская, националистическая пропаганда с антирусским привкусом. С другой — пробуксовывается та перестройка, которая вела бы к укреплению позиций социализма в Советском Союзе, укрепляла бы ведущую роль КПСС в советском обществе».

В заключении обращения говорилось о том, что «вопрос о кооперации и собственности должен быть снят с повестки дня Верховного Совета СССР» до проведения общенародного референдума по этим вопросам, ибо «судьбу социализма, — подчеркивалось в документе, — должен решать сам советский народ».

В октябре 1989 г. в наказе коммунистов электрозавода своим делегатам на московской городской конференции КПСС говорилось: «Обращаем внимание делегатов на ряд тревожных моментов в общественно-политической жизни страны» — и содержалась просьба дать этому партийную оценку. Далее отмечалось, что «ни одно из решений партии и правительства за период перестройки не дало положительных импульсов, что потенциальная напряженность изо дня в день нарастает», что «трудящиеся оказались беззащитными перед диким ростом цен на рынке и отсутствием товаров в государственной торговле, перед ростом преступности и ростом цен на все жизненно важные услуги населения»[134].

По воспоминаниям бывшего руководителя московской партийной организации Ю. А. Прокофьева, «рабочий класс относился в это время к партии отрицательно». «Я состоял в то время на партийном учете на заводе — было принято решение, чтобы секретари Московского горкома стали на партийный учет на каком-нибудь предприятии. Я выбрал Электрозавод им. Куйбышева в районе, где работал, где меня хорошо знали. И все равно мне было там очень тяжело, потому что я не просто состоял на партучете завода, а в цеховой организации. Присутствовал на собраниях, где всякое приходилось мне слышать — там с должностью не считались.

В начале 1990-х гг. с резкой критикой выступали даже партийные активисты. Они говорили: „Как я буду агитировать за свою партию, если ввели этот идиотский антиалкогольный закон, который привел к спекуляции, самогоноварению, к унижению людей? Как объяснить, что большинство товаров можно достать либо в магазинах по талонам, либо выстояв громадную очередь? А многих необходимых товаров вообще нет. Чем это объяснить, что семьдесят с лишним лет советской власти, партия у руководства, а жизнь не улучшается, только резко ухудшается?“ Отвечать на такие вопросы было нечего, кроме признания фактов»? — вспоминал Ю. А. Прокофьев[135].

Приведем еще один отрывок из воспоминаний одного из активистов нарождавшегося рабочего движения М. Мататова: «Вопрос с псевдокооперативами был обсужден и на собрании цехов и отделов нашего Московского электрозавода имени В. В. Куйбышева. Принятая резолюция обращения в Верховный Совет СССР по согласованию с парткомом и профкомом завода нами была передана лично народному депутату СССР, члену ВС СССР Вениамину Ярину, второй экземпляр — народному депутату СССР, председателю Московского городского Совета профсоюзов В. П. Щербакову. В состав делегации, посетившей названных товарищей, входили председатель профкома А. И. Морозов и заместитель секретаря парткома С. Н. Курятников, ветеран завода М. Е. Мататов.

Наблюдая по телевидению за ходом обсуждения требований профсоюзов и трудовых коллективов, я видел, как после выступления на заседании ВС СССР в поддержку предложений по установлению единых условий работы для кооперативов и госпредприятий В. Ярин передал в Президиум лично М. Горбачеву целую пачку резолюций — обращений, в том числе, видимо, и Электрозавода. В свою очередь М. Горбачев сказал, что об этом же просили его рабочие Ижорского завода. Его встреча с рабочими этого предприятия транслировалась по телевидению. В начале беседы он всячески хвалил кооператоров, но один из рабочих прямо с места сказал в ответ, что кооператоры на 80 % состоят из нечестных людей — жуликов. Тогда М. Горбачев обещал разобраться. Тем не менее под давлением депутатов — академиков и профессоров-экономистов и двуличной позиции самого Горбачева — ничего радикального Верховным Советом принято не было»[136].

Постепенно происходит формирование первых общественных организаций и движений, создававшихся на классовой основе. Наибольшую активность в этот период проявлял Объединенный фронт трудящихся, открыто выступивший против радикальных экономических реформ по проектам Н. И. Рыжкова и Л. И. Абалкина. Так, митинг представителей трудовых коллективов предприятий Москвы, организованный Московским городским советом профессиональных союзов (МГСПС) и проведенный на стадионе в Лужниках, потребовал прекращения деятельности спекулятивных торгово-перекупочных кооперативов, отмены льготных условий работы для производственных кооперативов по оплате труда, установления цен и отчислений в бюджет либо установления одинаковых условий для кооперативов и госпредприятий, в том числе по материально-техническому обеспечению. Активисты движения развернули работу на промышленных предприятиях.

М. Мататов оставил такое свидетельство разворачивавшейся социально-классовой борьбы вокруг проектов перестройки: «В сентябре 1989 г. вопрос о ситуации в стране, о противоречивом положении в КПСС, затрудняющем работу первичных парторганизаций, был рассмотрен на заседании парткома нашего Московского электрозавода. Члены партийного комитета выразили тревогу [вызванную] сложившимся парадоксальным положением в КПСС, когда руководство ЦК КПСС, в особенности генеральный секретарь, говорят одно, а процессы практически идут в противоположном направлении, все более и более ухудшая обстановку в стране. При этом было замечено, что многие средства информации сосредоточивают внимание главным образом на прошлых ошибках, раздувая их, умалчивая обо всем положительном, достигнутом за предыдущие 70 лет. На парткоме не прошли мимо и такого факта, как призыв к возврату к так называемому гражданскому обществу, да еще английского образца, содержавшийся в полемической статье Клямкина и Миграняна. Призыв к созданию „гражданского общества“ мы расценили как призыв к реставрации капитализма в СССР, хотя никто из участников заседания парткома ничего не знал об авторах указанной публикации в „Литературной газете“. Нас крайне удивило, что на подобные выступления не было соответствующей реакции со стороны ЦК КПСС, его руководства. Поэтому товарищи, которые разделяли взгляды ОФТ (Объединенный фронт трудящихся. — А. Ч., В. С.), и здоровые силы нашей первичной организации начали проводить соответствующую разъяснительную работу среди коллектива завода. Были организованы серии встреч заводчан с активом ОФТ, в том числе с одним из его лидеров профессором Ричардом Ивановичем Косолаповым, Игорем Маляровым, ныне секретарем ЦК РКСМ, Григорием Ребровым, ныне секретарем Московского областного комитета КПРФ, тогда депутатом Моссовета Виктором Анпиловым, ныне секретарем ЦК РКРП[137], рабочим с ученым званием Иваном Болтовским, ученым Игорем Хлебниковым и другими активистами антигорбачевского движения.

Партийный актив Электрозавода в целях объективного и оперативного информирования коллектива о происходящих событиях использовал многотиражную газету „Электрозаводец“. В первой опубликованной в ней статье говорилось о целях и задачах, которые ставит перед собой Объединенный фронт трудящихся. Затем публиковались материалы, посвященные XXVIII съезду КПСС, его итогам, причем в критическом плане: насколько его решения отвечают интересам трудящихся, насколько в них учтены мнения и предложения партийных масс»[138].

Таким образом, в обществе был потенциал создания массового движения против реставрации капитализма, за обновление социалистического строя. Но, увы, «консервативные», как их тогда называли, коммунисты оказались абсолютно несостоятельны как теоретики и политики-организаторы. Выше мы уже упоминали письмо Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» и характерные для него изъяны. Все они получили дальнейшее развитие в деятельности коммунистов — противников политики Горбачева.

Образовавшиеся в 1988–1989 гг. «неформальные объединения» коммунистического толка (Объединенный фронт трудящихся, «Единство за ленинизм и коммунистические идеалы», Общество научного коммунизма и т. д.), что характерно, заявляли о поддержке перестройки, понимая, что перемены стране необходимы. Но затем они оказались абсолютно не в состоянии противопоставить себя буржуазной политике КПСС, выработать четкую коммунистическую программу преобразований. К тому же они очень долго сохраняли лояльность гибнущей партии, не осознавая, что она в шаге от краха. Как пишет автор статьи про перестроечных «консерваторов» Станислав Стожек, «у коммунистов-консерваторов оставалась надежда на ортодоксальные, „здоровые“ силы в КПСС. Поэтому до середины 1990 года они не критиковали партийный курс»[139].

Та же Нина Андреева, будучи уже главой «Единства», писала в начале 1990 г.: «Гарантом подлинно социалистической гласности является КПСС, которой предстоит укрепить руководство средствами массовой информации, обеспечить широкую информированность общества, прежде всего по жизненно важным для трудящихся вопросам, проводить последовательно классовую линию в вопросах пропаганды и агитации, давать более решительный отпор идеологической экспансии внешних и внутренних противников социализма и международного коммунистического движения»[140].

Наивность данного высказывания поражает, но надо понимать, что целые поколения советских людей воспитывались в полной уверенности, что крах коммунистической партии невозможен, победа социализма полная и окончательная. Поэтому контрреволюционный курс коммунисты связывали с отдельными личностями, в полной уверенности, что КПСС можно очистить от них. В результате левая оппозиция не могла, да долго и не хотела резко отделять себя от партии, превращающейся в контрреволюционную, становиться в глазах народа привлекательной альтернативой терявшему поддержку Горбачеву. Сыграло свою роль и неумение вести пропаганду в условиях жесткой политической борьбы, когда постулаты идеологии КПСС и в целом марксистской теории подвергались сомнению набиравшим силу буржуазным движением. На выборах «консерваторы» терпели поражение вместе с горбачевцами, так как «старые партийные деятели не привыкли к новым реалиям: надо было выступать перед избирателями, агитировать их, конкурировать с другими кандидатами»[141].

И даже эти начавшиеся поражения мало чему научили ортодоксов. Держаться за единую партию они продолжали и далее. Это видно, например, из решения «Единства», принятого накануне последнего, XXVIII съезда КПСС: «В принятом на конференции решении отмечалось, что в зависимости от результатов XXVIII съезда КПСС осуществить реорганизацию Всесоюзного общества „Единство“:

а) в случае раскола КПСС на съезде в условиях установившейся буржуазной многопартийности приступить к организации партии ленинского, большевистского типа с соответствующим обществом при ней. Название партии определить в ходе обсуждения на месте и на учредительном съезде;

б) если же раскола КПСС не произойдет и осуществится поворот к большевизму, подготовить и провести перевод „Единства“ как самодеятельного общества в политизированную организацию, функционирующую [на] основе демократического централизма»[142].

Как известно, на этом съезде формального раскола не произошло. Однако Борис Ельцин и другие лидеры «Демократической России» покинули ряды партии, окончательно став независимой политической силой, зовущей граждан СССР в привлекательное рыночное будущее. «Консерваторы» же остались на сгнившем тонущем корабле КПСС.

И кроме того, уже с самого начала новое коммунистическое движение было заражено надклассовым патриотизмом и откровенным национализмом. Парадоксальный и позорный сплав коммунизма с черносотенством имелся в идеологии, в частности, тех же сторонников Нины Андреевой. «„Профессиональный парламент“, „интеллект нации“ — это в то же время коварный ход сионизма, рвущегося к власти в нашей стране. Поэтому следует поддержать требование тех патриотических организаций, которые выступают за пропорциональное национальное представительство во всех органах власти, в Академии, творческих союзах и других организациях. Только в этом случае будет обеспечено подлинное равенство прав граждан разных рас и национальностей», — так писала Андреева в одном из текстов в 1990 г.[143] Вся эта борьба с «мировым сионизмом», за «великую державу» во многом подменяла марксизм, так как «консерваторы» были в полном теоретическом тупике, не в силах вывести марксистскую теорию на новый уровень, объяснить события, произошедшие в СССР. Это стало дополнительным фактором отталкивания здравомыслящих людей от коммунизма, в то же время помогая либеральным силам продвигать идеологему про «близость коммунизма и фашизма».

Что же касается «статусных» партийцев, считавшихся «консерваторами», то они вместе с «демократами» ломали социализм, по сути приспосабливая коммунизм под нужды буржуазного движения. Особенно показательные и сейчас малоизвестные события происходили вокруг принятия Верховным Советом РСФСР Декларации о суверенитете республики. На I Съезде народных депутатов РСФСР, собравшемся в мае 1990 г. после выборов в России и других республиках, фракция «Коммунисты России» устроила настоящее соревнование с «Демократической Россией» в деле борьбы за суверенитет. Конкретно ушедшие по итогам Съезда в отставку председатель Совета министров РСФСР Александр Власов и член Политбюро ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Виталий Воротников сделали попытку перещеголять Ельцина и его соратников. Исследователи Р. Пихоя и А. Соколов в своей работе ярко описывают этот эпизод: «Власов попытался занять позицию сторонника суверенитета России, превзойти своих оппонентов радикализмом. Он говорил, что значительная часть российского национального богатства использовалась и используется для решения общегосударственных задач. В общегосударственном объеме промышленности СССР продукция РСФСР составляла 76 %. Ежегодно из России вывозились топливно-энергетические ресурсы примерно на 25 млрд долл. При этом Российская Федерация занимала последнее место среди других союзных республик по удельному весу в ее доходе расходов на социальные нужды, а это значит, — говорил Власов, — меньше школ, больниц, клубов. Власов резко критиковал деятельность союзного правительства. По его словам, только из-за несовершенства закона о государственном предприятии Россия потеряла более 60 млрд руб. Он говорил об угрожающем росте инфляции, неудовлетворенном спросе населения, незапланированной эмиссии. Выводы, которые он сделал из своего доклада, должны были удивлять своей решительностью. „Жизнь подвела нас к твердому, выстраданному убеждению: радикальное решение стоящих перед республикой проблем может быть найдено только в ее полноценном экономическом и политическом суверенитете“. Власов предложил разделить полномочия между СССР и субъектами Федерации, чтобы Россия „обладала исключительным правом владеть и распоряжаться всеми своими природными богатствами, всем накопленным экономическим, научно-техническим, интеллектуальным потенциалом“. Обращаясь к депутатам, он заявил: „Наша позиция: все, что находится на территории России, целиком и полностью должно принадлежать ее народам. Необходимо уже в ближайшее время принять закон РСФСР, выработать механизм поэтапной передачи предприятий союзного подчинения в ведение республики“. Власов призывал в корне менять порядок, при котором Россия отдает союзным республикам топливно-энергетические ресурсы по заниженным ценам: „Унизительно, когда Россия вынуждена выпрашивать у союзного руководства фонды на продукцию и сырье, которое производила сама республика“»[144].

Через несколько дней в ходе работы съезда «консерватор» Воротников внес предложение о принятии Декларации о суверенитете. «Его доклад был тщательно продуман. Воротников выступил как сторонник становления суверенитета России во всех сферах ее жизни — политической, экономической, культурной, обосновывал принципы новых отношений с союзными республиками. Они, по его мнению, должны были строиться на основе эквивалентного обмена, взаимной выгоды, уважения суверенитета», — пишут Р. Пихоя и А. Соколов. «Я, — обращаясь к депутатам, говорил Воротников, — предлагаю съезду принять Декларацию о суверенитете Российской Федерации, которая провозгласила бы не только свои принципы, но и стала бы отправным государственным документом, определяющим основные направления деятельности Верховного Совета и правительства России». Воротников эффектно завершил свое выступление, передав депутатам съезда свой проект Декларации о суверенитете России[145].

12 июня Декларация была принята абсолютным большинством голосов депутатов, став важнейшим шагом на пути уничтожения СССР. Так, даже те руководители партии, которые противостояли откровенно буржуазным силам, на деле полностью капитулировали перед ними, пытаясь перехватить их лозунги. Впоследствии многие из них, создав буржуазную партию КПРФ, будут изображать из себя «несгибаемых советских патриотов».

Идеи российского сепаратизма пропагандировали и патриотические публицисты, некоторые из которых активны до сих пор. Например, певец «красной и белой империи» писатель Александр Проханов также выступил за фактический развал страны: «на первом заседании Съезда народных депутатов (СССР, прошедшего в 1989 г. — Примеч. А. Ч., В. С.) писатель Валентин Распутин в шутку предложил России отделиться от Советского Союза — депутаты, оценившие его ехидную реплику, ответили громким смехом. Всего несколько месяцев спустя лозунги русского сепаратизма начали брать верх. Совершив поворот на 180 градусов, бард советского империализма Александр Проханов, который совсем недавно воспевал мощь Советской армии и победы в Афганистане, провозгласил, что „будущее России — это Россия!“ и призвал русских „сбросить с себя кусающих, неблагодарных соседей, вырваться из их урчащего клубка и остаться одним“»[146].

В то же время высокопоставленные ортодоксы порой считали низовые коммунистические объединения врагами наравне с ельцинистами. Историк Владимир Прибой, участник коллектива интернета-журнала Lenin Crew, в своем цикле статей о «процессе по делу КПСС», проходившем в 1992 г., приводит такой пассаж из статьи члена руководства КП РСФСР Ивана Осадчего, в будущем видного деятеля КПРФ: «О каком укреплении единства, прочности, боевитости Компартии РСФСР при этом может идти речь, если внутри самого ЦК и во главе ЦКК[147] Компартии РСФСР оказались лица, открыто и прямо ведущие дело к ее развалу, устранению с политической арены, к созданию новой, „демократической“ партии коммунистов России, безропотного придатка президентской власти в РСФСР. Если к этим многоликим носителям болезнетворных бактерий добавить еще и „прокоммунистические“ внутрипартийные платформы и движения [выделение мое — В. П.] да еще собственные промахи, ошибки и „грехи“, то станет сполна очевидной та смертельная опасность, в которой сегодня оказались и Компартия РСФСР, и в целом КПСС» [148].

Прибой справедливо комментирует это высказывание: «Вот она, смертельная опасность для компартии! В августе 1991 года. А вы думали, что это дела лишь наших дней? Нет, все же есть у КПРФ идеалы, которые она пронесла через всю свою политическую жизнь»[149].

В те же годы начинался и роман псевдокоммунистов с религией, активность в этом деле проявил сам лидер ортодоксов Иван Полозков. Владимир Прибой приводит его высказывание и комментирует: «Должны уйти в прошлое недоверие и непонимание между коммунистами и верующими. Но важно отметить и другое: некоторые вновь народившиеся в республике политические силы активно внедряются в церковные структуры, ищут там для себя опору и поддержку. Политизация религиозной сферы может привести к тяжелым социальным конфликтам на национально-религиозной почве. Мы призываем политические партии воздержаться от использования нравственного авторитета религии в своих интересах»[150].

Вы в это только вдумайтесь. Глава компартии просто не понимает происхождения религии, ее сущности и роли в обществе с марксистской точки зрения! И его выбрали. Уже тогда, причем ортодоксы[151].

Так закладывались основы будущей КПРФ и «красно-коричневого движения» в целом, потерпевшего затем полное поражение в политической борьбе 1990-х гг. и ставшего марионеткой буржуазного режима к настоящему времени.

Коммунисты — противники горбачевской политики, таким образом, потерпели крах вместе со всей партией. То, что десятилетиями преподносилось советским людям под видом марксизма, оказалось совершенно невозможно развернуть в сторону революционной борьбы против наступающего капитализма. Многие годы замалчивания проблем, освящения коммунистическими лозунгами всех уродств, существовавших в партии и стране, привели к полной дискредитации социализма. Как правильно пишет Станислав Стожек, «коммунистические лозунги в глазах населения все больше выступали как лицемерное прикрытие привилегий бюрократии. Проблемы сталинско-брежневского СССР воспринимались неотъемлемой чертой коммунизма»[152].

В этих условиях искренние коммунисты не смогли приобрести влияние среди советских трудящихся, все активнее протестовавших против последствий социально-экономической политики советского руководства. Новое рабочее движение стало орудием «демократов».

В 1989 г. страну захлестнула забастовочная волна. Если за 1987 г. в СССР было всего четыре выступления рабочих, в 1988 г. — 25, то за первые пять месяцев 1989 г. уже прошло 54 забастовки[153]. В отдельных регионах классовые и профессиональные организации рабочих (рабочие, стачечные комитеты), рожденные во время забастовочной борьбы, по сути, образуют параллельные структуры власти, альтернативные как КПСС, так и Советам. Это были зачатки классовой рабочей демократии, нуждавшейся в политической поддержке, партийном руководстве и представительстве интересов. Но движение сразу пошло по линии расхождения с официальными общественными и государственными структурами. В результате исследования, проведенного сразу после забастовки сотрудниками ВЦИОМ, абсолютное преимущество с точки зрения доверия участников забастовки получили именно рабочие (забастовочные) комитеты. В целом им было отдано свыше 80 % голосов, в то время как традиционным властным структурам — около 11 % и народным депутатам — чуть больше 12 %[154]. Перед коммунистической партией вновь, как в начале ХХ в., вставал вопрос: возглавить движение или ожидать, когда его подхватят другие политические силы, направив его в антисоветское и антикоммунистическое русло?

Несмотря на то, что партийные и советские работники на митингах бастующих подвергались жесткой критике, участниками забастовок поначалу отвергались попытки откровенно антикоммунистической оппозиции возглавить нарастающее движение трудящихся. Так, например, во время первых забастовок шахтеров Кузбасса в 1989 г. представителям Демократического союза не давали слова, среди шахтеров широко был распространен лозунг: «Демократический союз — в отвал!» Идеи ДС, по данным Т. И. Заславской, поддерживало всего 0,6 % опрошенных шахтеров. Негативное отношение к ДС шахтеры распространили на всех неформалов и в ходе забастовки не шли на контакт с ними[155].

Весьма противоречивым было отношение партийного руководства к нарастающему рабочему движению. С одной стороны, оно все более становилось в оппозицию советской власти и компартии, но, с другой стороны, правящая партия, позиционирующая себя как партия рабочего класса, не могла прибегать к репрессиям против его активистов. Выступая на сессии Верховного Совета СССР, М. С. Горбачев назвал требования шахтеров Кузбасса «справедливыми» и заявил, что ЦК КПСС и правительство страны могут дать «твердые гарантии удовлетворения требований шахтеров Кузбасса»[156]. Таким образом, руководство страны фактически противопоставляло один отряд рабочего класса другим отрядам. Это было неизбежно в условиях отсутствия четкой линии по отношению к рабочему классу в целом. Трудно требовать такой линии от исполнительного органа, решающего большей частью назревшие хозяйственные вопросы. Ее может задавать только правящая партия при условии, если она формирует правительство и определяет основные направления его деятельности.

Поскольку единой позиции КПСС по отношению к рабочему движению не было, а правительственные структуры все чаще действовали автономно от партийных организаций, последним, особенно в охваченных забастовками регионах, приходилось самостоятельно определять свою позицию. Например, не увенчались успехом намерения партийных организаций пойти на контакт с рабочими комитетами Кузбасса. Как пишет исследователь С. А. Величко, попытки подобных контактов были робкими, противоречивыми, поскольку партийным работникам было трудно отказаться от привычной контролирующей и руководящей роли. На встрече в обкоме членов бюро Кемеровского обкома КПСС с коммунистами — членами рабочих комитетов 31 августа 1989 г. В. П. Комаров, член рабочего комитета г. Новокузнецка, высказал мысль, что работники горкома не могут переступить рубеж: «Как это так, мы вдруг возьмем и с рабочим комитетом будем работать вместе?» Неприятие партийных организаций Кемеровской области вызвало обсуждение Устава Союза рабочих Кузбасса на III Конференции рабочих комитетов Кузбасса. В одном из своих выступлений первый секретарь Кемеровского обкома КПСС А. Г. Мельников отметил, что рабочее движение стремится к созданию альтернативной партии, поскольку «речь идет о создании параллельных структур непосредственно в трудовых коллективах». Таким образом, делает вывод С. А. Величко, партийные организации Кузбасса видели в лице рабочих комитетов конкурентов в борьбе за влияние на массы, что мешало им наладить деловой контакт с рабочими организациями[157].

По мере того как коммунистическая партия утрачивала свое правящее положение и численность, рабочие теряли свое представительство в органах власти, оказывались политически изолированными, один на один перед нарастающими экономическими трудностями. Как самостоятельная форма демократии, но не имеющая своей политической партии, рабочее движение политически недееспособно, т. е. не может подняться выше сугубо экономических интересов, подпадает под влияние разных политических сил, даже, в сущности, антирабочих. Так, например, Союз рабочих Литвы поддержал программу «Саюдиса» — движения за независимость республики. В России агитировать в рабочей среде пытались «Демократическая Россия» (вплоть до создания собственных ячеек на предприятиях), Демократическая партия России, Объединенный фронт трудящихся[158]. Активизировалось внешнее вмешательство. У партийного и государственного руководства появились сведения о финансовой поддержке рабочих комитетов и новых профсоюзов со стороны зарубежных профцентров, например американской АФТ — КПП[159], организовавшей учебу для рабочих активистов. На II съезде шахтеров присутствовали и выступали работники Госдепартамента США[160].

По мере своего развития рабочее движение все более политизировалось и вступило в борьбу против монополии КПСС на власть. На митингах в бастующих шахтерских городах речи представителей Демократического союза уже не раз прерывались аплодисментами, на них все чаще развевались бело-сине-красные российские флаги. В созданный 6 июля 1991 г. блок «Демократический Кузбасс» вошли представители рабочих комитетов, Союз трудящихся Кузбасса, Демократический блок областного совета, РПРФ[161], СДПР[162], Союз предпринимателей, Союз ветеранов за демократию, партия «зеленых», ДС и др.[163]

Как видим, настрой рабочих на ослабление роли государства и системы централизованного планирования приводил к смычке новых рабочих организаций и независимых профсоюзов с конкурирующими с госсектором бизнесменами, кооператорами. Так, например, в октябре 1989 г. во время всеобщей забастовки в Печорском угольном бассейне шахтеры заявляли о необходимости расширить права и возможности Союза объединенных кооператоров СССР для их поддержки шахтерам в продаже на внешних рынках сверхпланового угля и закупки товаров народного потребления и т. д.[164]

В апреле 1991 г. Межрегиональным советом рабочих стачечных комитетов и Союзом объединенных кооперативов СССР (президент, народный депутат СССР В. А. Тихонов) было заключено соглашение. Для продолжения забастовки горняков и помощи семьям бастующих шахтеров Союз срочно перечислил на счет Независимого профсоюза горняков СССР 10 млн руб. Причем в соглашении речь шла о требуемой сумме, на порядок большей[165].

Таким образом, заявившее о себе рабочее движение, оказавшись без руководства со стороны коммунистов, подпадало под интересы зарождавшегося буржуазного класса и его корпоративных организаций и движений. И это притом, что во время первых своих акций многие бастующие коллективы требовали даже закрытия кооперативов. Однако за три года требования шахтерских коллективов претерпели серьезную эволюцию. Происходит их радикализация в сторону неприятия существовавшей экономической и политической системы и даже федеративного устройства государства. Единство взглядов по этим вопросам отсутствовало, и позиция определялась скорее принадлежностью (проживанием на территории) к той или иной республике, чем к социальной группе.

Примечательно, как реагировало на это партийное и государственное руководство. Например, председатель КГБ СССР В. Чебриков докладывал на одном из заседаний Политбюро в самом конце лета 1989 г., что разного рода забастовки происходят в 46 областях страны и что во многих случаях забастовочные комитеты самовольно снимают с должностей специалистов и руководителей предприятий. Эти же стачкомы ликвидируют сотни кооперативов. «Надо разрушать эту структуру», — говорил о стачкомах председатель КГБ[166].

С другой стороны, в советском руководстве были люди, вольно или невольно подстегивавшие забастовочную волну. Бывший руководитель московской партийной организации Ю. А. Прокофьев вспоминает, как один из сотрудников НИИ МВД из отдела чрезвычайных ситуаций рассказывал ему, как министр внутренних дел СССР В. Бакатин, некогда возглавлявший парторганизацию Кузбасса, когда пришел к нему шахтер, Герой Социалистического Труда и сказал: «Вадим, мы уже больше не можем бастовать», ответил: «Надо!»[167]

В стихийно возникающих рабочих организациях был представлен широкий спектр идей: ортодоксально коммунистических — отрицание рыночной экономики и сохранение централизованного планирования при власти КПСС; анархо-синдикалистских — от передачи предприятий под рабочий контроль и рабочее управление через советы рабочих до ликвидации государственной собственности и передачи фабрик и заводов в собственность трудовых коллективов с последующим их акционированием; либерально-буржуазных, ратующих за приватизацию предприятий. Специальные опросы делегатов шахтерских съездов выявили, что среди них за государственно-социалистические формы развития экономики выступают от 4 до 6 % и более 80 % стоят за развитие рыночных отношений[168].

Общим было и анархистское противопоставление государства и партийного аппарата «гражданскому обществу», затушевывание реальных нараставших противоречий между трудящимися и частными предпринимателями (называвшимися кооператорами). Наглядно эту идею запечатлела фраза кандидата в народные депутаты РСФСР А. Крекнина (Тюменская область): «<…> вчера пролетарий против буржуа, сегодня — народ против бюрократии и аппарата»[169].

При этом руководящая роль компартии в рабочем движении и любых других партий, как правило, отрицалась. Вместо этого выражалась готовность сотрудничать со всеми, кому оказывались близки интересы рабочего класса, но на самом деле с теми, кто просто выражал готовность сотрудничать с новыми структурами, возникающими среди трудящихся. Зачастую эти структуры отрицали политическую борьбу партий за власть в принципе, выступая против «узурпирования», «монополии» на власть, от кого бы это стремление ни исходило.

Как правило, рабочие организации по своему составу не были чисто классовыми, включали и представителей инженерно-технической интеллигенции и руководства предприятий, при этом особые классовые интересы не вычленялись из общей массы экономических требований трудовых коллективов. Неспроста многие рабочие, забастовочные комитеты трансформировались в более массовые и социально неоднородные объединения (движения, фронты, союзы) трудящихся, которые зачастую создавались при поддержке партийных комитетов КПСС. В этом виделась реализация самоуправленческих форм организации трудящихся как противовес идеям «классовой борьбы». Например, в своих мемуарах М. С. Горбачев приводит свой ответ на призыв председателя Союза рабочих Литвы К. Уоки помочь бастующим организоваться. М. С. Горбачев в ответ предположил, что «может быть, настало время создавать какие-то комитеты в помощь перестройке, против саботажников перестройки?», не говоря при этом, кого именно он имеет в виду под «саботажниками»[170]. Рабочее движение в период перестройки — это скорее движение трудовых коллективов, нежели классовое движение, боровшееся за особые условия хозяйствования, разгосударствления, приватизации и т. п., а не за классовые интересы рабочего класса в целом. Активную роль в нем начинал играть директорат. Например, в результате забастовок в Кузбассе шахты и разрезы выходили из подчинения Минуглепрома СССР, упраздняли парткомы, получали свободу внешнеторговых операций, что отвечало бизнес-интересам их руководителей[171]. Требования шахтеров, что стало очевидно, соответствовали программе устремившейся к переделу власти и собственности номенклатуры. Изменить форму собственности угольных предприятий — значит сделать их частными. Разрешить продавать сверхплановый уголь за рубеж — значит отменить госмонополию на участие в мировом угольном рынке. Подъем цен на уголь внутри страны в тех условиях решал проблему стартового капитала. Неформальные владельцы шахт (директорский состав) планировали получить выгоду за счет внутренних потребителей, не имевших возможности купить сырье и топливо у других партнеров. Этому способствовали и требования относительно КПСС, профсоюзов. Наконец установление угольными предприятиями норм выработки открывало широчайшие возможности для введения «потогонной» системы эксплуатации труда[172].

«Что касается общественно-политического движения, — говорил на круглом столе в Академии общественных наук при ЦК КПСС влиятельный в то время социолог Л. Гордон, — то здесь вряд ли имеет смысл говорить о каких-либо особых классовых интересах рабочих, отличных от интересов других слоев общества, занятых наемным трудом. Скорее всего, следует вести речь об интересах трудовых коллективов, устремления которых и составляют суть современного рабочего движения»[173].

В партийном обществоведении развернулась дискуссия о том, что представляет собой рабочий класс и может ли он претендовать на классовое господство и наличие собственной партии. Так, Ю. Красин в статье «Марксизм и новое политическое мышление» писал: «Идейно-политическая самобытность коммунистов на чисто рабочей основе всегда противоречила природе марксизма. <…> Самобытность коммунистов выражается сегодня в их способности к гибкому и принципиальному взаимодействию с широкими общественными силами, которые представляют не только рабочий класс»[174]. Политическое заявление ленинградских коммунистов XXVIII съезду КПСС «За историческую правду, гражданский мир и социальную справедливость» называло бытующие представления о рабочем классе «архаичными», приводящими «к социально и политически опасному противопоставлению рабочих, интеллигенции», и прямо призывало к обновлению представлений о социальной базе партии[175].

Раздавались предложения (они даже рассматривались в отделах ЦК КПСС, в правительстве и в ВЦСПС) о проведении регулярных съездов советов трудовых коллективов, наделении их конституционным статусом, правом законодательной инициативы, т. е. фактически о включении их в политическую систему наряду с политическими партиями и советскими органами власти.

Действовавшее в это время законодательство о предприятиях в СССР и союзных республик фактически ставило общественные организации, включая партии, в подчинение от трудового коллектива, который самостоятельно (через СТК[176]) определял и регулировал формы и условия их деятельности на предприятиях. Партийные комитеты на предприятиях переходили к договорным отношениям с администрацией предприятий, СТК и профсоюзными комитетами. Это не гарантировало стабильности их положения, которое теперь зависело от интересов конкретного трудового коллектива, а после приватизации — от новых собственников. В условиях конкуренции и приватизации это обрекало партийные комитеты (там, где бы они сохранились) на участие в бесконечных спорах хозяйствующих субъектов, в конфликтах собственников из-за разделов имущества и по поводу начисления дивидендов, в защите от возможных криминальных захватов предприятий, о чем в руководстве партии, судя по всему, имели весьма смутное представление, а также в качестве одной из сторон в трудовых конфликтах, наряду с профсоюзами и советами трудовых коллективов. То, что так будет, в ЦК КПСС, похоже, действительно, не представляли, иначе не записали бы в текст Платформы ЦК к XXVIII съезду предложение коммунистам быть «душой всех дел коллектива»[177].

Партийные организации могли превратиться в придаток менеджмента, стать элементом в механизме разработки корпоративных программ развития с целью повышения конкурентоспособности предприятия и предотвращения банкротства, повышения квалификации работников, изучения социально-психологического климата на предприятиях, развития корпоративной культуры и т. п. По сути это означало бы полную деградацию партии как политической организации. Но именно так определял новую роль партии в трудовых коллективах организационный отдел ЦК КПСС в мае 1991 г., анализируя общее мнение секретарей первичных организаций, высказанных на зональных совещаниях[178].

Месяцем ранее Секретариат ЦК КПСС, рассматривая кадровую политику партии в условиях перехода к рынку, предлагал партийным организациям выступать за конкурсный порядок назначения хозяйственных руководителей. Партийные организации должны иметь право вместе с другими общественными организациями требовать их смещения за непрофессионализм и ущемление социальных и политических прав трудящихся. Но это право было бы весьма проблематично реализовать на частных предприятиях, на которых менеджмент назначается собственниками, а потому могло войти в противоречие с их интересами. Партийной организации, ее руководителям, связанных с администрацией отношениями найма, пришлось бы делать выбор между интересами работников и работодателей. Выбор в пользу одних мог вызвать противодействие у других.

Несмотря на это, Секретариат ЦК КПСС выражал готовность содействовать преодолению отчужденности между партийными комитетами и руководителями, которые еще оставались в партии. При этом высказывалось пожелание видеть побольше руководителей «нового поколения» в составе выборных партийных органов[179].

26–27 марта 1991 г. состоялась Всесоюзная научно-практическая конференция «Деятельность КПСС в условиях политического плюрализма». Проблема взаимоотношений политических партий и движений с рабочим классом была в центре внимания специальной секции. В отчете секции признавалась необходимость разработки долговременной стратегии КПСС в рабочем движении, подчеркивалось неоправданное затягивание процесса поиска форм и методов партийной работы непосредственно в трудовых коллективах, соответствующих новой политической реальности[180].

Что предлагали партии ученые-обществоведы? Формула «КПСС выражает интересы рабочего класса» объявлялась ими «стереотипом старого мышления», воспринимаемым «как противопоставление друг другу различных компонентов социальной основы партии — рабочего класса — интеллигенции или крестьянству»[181]. Они предостерегали партию от скатывания к идеологии классовой борьбы, к поиску классовых врагов, а аппеляцию к антагонистическим, непреодолимым классовым интересам в обществе называли ошибочной. В основу концепции рабочей политики должно лечь создание «коалиций демократических сил в рабочем движении, достижение консенсуса по наиболее конфликтным проблемам»[182].

Партия должна осваивать практику согласительных процедур при заключении коллективных договоров и соглашений, изучать экономическую конъюнктуру, влиять на тарифную политику, выступать с законодательными инициативами и оказывать политическую поддержку соответствующим законопроектам. Партийным организациям предлагается главное внимание обращать на мотивацию трудовой деятельности, на преодоление конфликтных ситуаций в трудовых коллективах, на положение на рынке труда.

В таких условиях партия как единое целое прекратила бы свое существование, поскольку стала бы представлять рабочий класс в лучшем случае по отношению только к данной группе предпринимателей, и то при условии согласия последних. Каждая первичная организация становилась свободной от центральных органов в определении своей позиции по вопросам хозяйственной политики администраций предприятий. Становясь элементом административной системы на уровне хозяйствующего субъекта, партийные организации, будучи зависимыми от администрации через отношения найма своих членов, были бы вынуждены конкурировать между собой, поддерживая те или иные управленческие решения, включая и те, которые могли ухудшить экономическое положение других предприятий на рынке. Произошло бы замыкание первичных организаций на нуждах конкретного трудового коллектива. Партия стала бы представлять не весь рабочий класс в целом в его отношении ко всем классам общества, а превратилась бы в совокупность таких же обособленных, как предприятия на рынке, отделений, конкурирующих между собой за лучшие условия существования своих партийцев, работающих на данном конкретном предприятии. Партия стала бы инструментом раскола рабочего класса, способствовала бы углублению социального неравенства внутри него. Вряд ли бы ей самой удалось в таких условиях сохранить собственное организационное единство.

Партия скатывалась на позиции тред-юнионизма, т. е. ограничения рабочего движения интересами только экономической борьбы за выгодные условия продажи рабочей силы. Это было равнозначно отказу от руководства борьбой рабочего класса как организованной политической силы, от дела его политического воспитания, развития его политического сознания. Понятно, что ни о какой партии как «политическом авангарде» говорить бы уже не пришлось.

Но руководство партии до конца ее дней занимало двойственную позицию: с одной стороны, в партийных документах проводило идею представительства и защиты интересов «рабочего класса и всех трудящихся», с другой стороны, продолжало держаться за «консолидирующую роль» «общенародной» партии. Хотя уже многим становилось понятно, что в Советском Союзе совершенно легально существуют разные группы, каждая из которых использует перестройку в своих интересах. Если партия твердо не определится, какие интересы она собирается отстаивать, за нее это будут делать другие структуры, в том числе оппозиционные партии. А это путь к краху правящей партии. В своих мемуарах М. С. Горбачев признал, что роль оппозиции в радикализации рабочего движения была недооценена[183].

26 февраля 1991 г. Секретариат ЦК КПСС записал в своем постановлении: «Важно внимательно изучать процессы, происходящие в рабочем и крестьянском движении, практическими делами реагировать на критику, касающуюся слабого представительства рабочих и крестьян в Советах, выборных органах партийных и других общественных организаций, брать на себя заботы об отстаивании их политических и экономических прав, если они ущемляются. Требуется продумать методы партийного влияния на людей, занятых в кооперативах, на фермеров»[184].

Как сообщал орготдел ЦК КПСС, на зональных совещаниях секретарей первичных партийных организаций в мае 1991 г. отмечалось, что «проблема взаимоотношений партийных организаций и трудовых коллективов все больше становится производной от взаимоотношений КПСС и рабочего движения, которое в ряде мест попало под влияние деструктивных сил». В который раз «подчеркивалась необходимость большей ориентации партии на политические и экономические проблемы рабочего класса»[185]. Но даже в плане-схеме новой Программы партии, так и не принятой в силу запрета КПСС, содержался раздел «Многообразие интересов общества — в программу действий партии», в котором составители собирались «интегрировать» «прогрессивные» интересы едва ли не всех социальных групп, имевшихся тогда в СССР[186].

Летом 1991 г. в ряде городов прошли съезды рабочих, на которых стоял вопрос о проведении Всесоюзного съезда рабочих. На II Инициативном съезде коммунистов России 30 июня 1991 г. была принята специальная резолюция об организации рабочего движения. А ЦК КП РСФСР принял решение провести аналогичный российский съезд рабочих и крестьян осенью 1991 г. Однако к этому времени многие рабочие движения и организации уже провели свои учредительные съезды и конференции, конституировались на всесоюзном и республиканских уровнях независимо от партии, без ее поддержки и уходя в непримиримую оппозицию к ней. Время было упущено.

В информации отдела ЦК КПСС по связям с общественно-политическими организациями от 26 июля 1991 г. «крайне непродуктивной» была названа позиция пассивного отрицания или противодействия возникновению рабочих организаций. Но при этом отдел предлагал занять двусмысленную позицию: не инициировать проведение съездов рабочих в регионах, если таких инициатив в них не возникает, но включаться в их подготовку и проведение там, где этот вопрос назрел, т. е. опять не руководить процессом консолидации рабочего движения, а пытаться перехватить инициативу, если объявятся силы, которые возглавят этот процесс. «Хвостизм» — так в партии исторически называлась подобная болезнь.

Авторы называли съезды рабочих «преходящей и специфической формой рабочего движения, обусловленной особенностями нынешней ситуации в стране» — по недомыслию или осознанно отрицалась сама возможность консолидации рабочего класса, превращения его из класса «в себе» в класс «для себя». Они выражали уверенность, что в дальнейшем «по мере формирования эффективных систем социальной защиты, обновления и усиления деятельности КПСС и профсоюзов» потребность в таких съездах отпадет. Партийным организациям рекомендовалось действовать на основе постановления Политбюро ЦК КПСС «О позиции КПСС в рабочем движении страны»[187].

В этом постановлении отмечалось, что рабочее движение развивается «в общем русле обновления общества». Вся противоречивость его развития сводилась к тому, что, с одной стороны, оно способствует проведению реформ, но, с другой стороны, «нередко порождает неконституционные действия, наносящие ущерб экономике». Негативно оценивалась деятельность ряда зарубежных профцентров за вмешательство во внутренние дела СССР и внесение раскола в советские профсоюзы и противопоставление рабочих организаций КПСС. Признавалась неготовность руководящих органов партии и большинства партийных организаций к новым явлениям в рабочем движении. Партийные организации призывались к осуществлению «незамедлительных, энергичных и в то же время взвешенных действий, направленных на восстановление и укрепление естественных взаимосвязей между КПСС и рабочей средой». Впервые на официальном уровне было заявлено о необходимости «емко отразить» отношение КПСС к рабочему классу в новой Программе партии и провести специальный Пленум ЦК, целиком посвященный вопросам рабочего движения.

Провозглашалась задача «освобождения рабочего движения от экстремизма», «не допускать превращения рабочего движения в сферу конфронтации». Рабочее движение должно составить «основу общегражданского согласия в нашем обществе». «В трудовых коллективах активно формировать настроения трудящихся в поддержку проводимых в стране прогрессивных преобразований» (т. е. в сторону рынка), при этом представлять КПСС «партией социальной защиты трудящихся». «Каждый партийный комитет должен выработать меры по смягчению социальных последствий» перехода к рынку для каждого предприятия. «Сосредоточить внимание коммунистов на реализации инициатив трудящихся, направленных на повышение их роли в управлении производством, решении конкретных проблем жизни трудовых коллективов». «Содействовать созданию рабочих клубов, других форм реализации политической активности рабочего класса». «Содействовать выполнению соглашений профсоюзов с правительственными и хозяйственными органами» в противовес «разрушительной и противоправной стихии забастовочного движения» (т. е. социальное партнерство). Организация экономической и правовой учебы трудящихся, нацеленной на приобретение ими знаний, прежде всего связанных с переходом к рыночной экономике. Активно противостоять попыткам раскола профсоюзного движения; добиваться широкого представительства рабочего класса, выражения его интересов в Советах народных депутатов и других выборных органах. Через депутатские группы коммунистов в Советах добиваться принятия нормативно-правовых актов, защищающих жизненные интересы рабочего класса в условиях рынка. «Приоритетны вопросы разгосударствления в пользу коллективных форм собственности»[188].

Таким образом, только перед самым запретом партии Политбюро от имени всей партии и за всю партию, уже переживавшую в это время раскол, попыталось определить отношение к нарастающему рабочему движению. Это было сделано вынужденно, под влиянием хода событий, когда партии как единого целого уже не существовало, а потому позиция ее Политбюро уже не могла рассматриваться как позиция всей партии. Партия на то и партия, чтобы постоянно отслеживать изменения социально-классовых отношений в обществе, определять и корректировать свое отношение к разным социальным классам и группам общества, успешно руководить борьбой своего класса и реализовывать его интересы, когда она становится правящей партией. КПСС же предала забвению это важное теоретическое положение марксизма и оказалась на обочине политического процесса.

Однако еще годом ранее данные социологических опросов делегатов XXVIII съезда и проходившего накануне его российского партийного съезда свидетельствовали об абсолютном неприятии определения КПСС как политической организации рабочего класса. Делегаты обоих партийных форумов в массе своей (80 % по опросам) видели КПСС «партией консолидации всех слоев общества, поддерживающих идеи социализма»[189]. Правда, эти идеи уже понимались по-разному даже внутри Политбюро. При этом более 80 % делегатов поставили во главу угла государственной политики интересы некоего абстрактного человека, а интересы классов оказались вообще на последнем месте[190]. Впрочем за абстрактными рассуждениями о том, что интересы некоего человека выше интересов государства, читалось стремление обеспечить право частного собственника.

К началу XXVIII съезда КПСС общество подошло уже крайне поляризованным: по данным социологов, 20 % респондентов вообще считали партию не нужной, столько же (почти как делегатов съезда) видели в партии организацию рабочего класса. А идея консолидации вокруг партии всех слоев общества, поддерживающих идеи социализма, оказалась приемлема лишь для 36 % опрошенных. Каждый четвертый вообще затруднился определить свое отношение к вопросу, какой должна быть партия[191].

После съезда в партии и обществе усиливаются процессы социального и идейно-политического размежевания. Однако в плане первоочередных пропагандистских и организационных мероприятий в связи с итогами XXVIII съезда, утвержденными Секретариатом ЦК КПСС, еще предполагается «вести широкий диалог с общественно-политическими организациями, объединениями и движениями, использовать встречи со всеми группами населения „в интересах консолидации общества“»[192]. Эта двойственность между провозглашаемым «общенародным» характером партии и растущим сопротивлением ее политике так и не будет разрешена, еще более разрушая единство партии, усиливая отток из нее рядовых коммунистов, среди которых наблюдались и антирыночные настроения. Так, по данным исследований, каждый четвертый делегат XXVIII съезда КПСС безоговорочно считал, что переход к рынку — предательство социализма[193]. Только 4 % из 363 опрошенных делегатов съезда рабочих Москвы, состоявшегося в июле 1991 г., высказались за частную собственность[194], а в резолюции съезда большинство выступило против дележа государственной собственности[195]. О неоднозначности отношения к переходу к рыночной экономике свидетельствовали и другие данные социологических исследований. Например, в Белоруссии «активнее всех поддерживают идею перехода к рыночным отношениям наиболее продвинутые в социальном отношении социальные слои — учителя, инженеры, врачи и другие категории служащих». В этой группе за переход к рынку выступают 75,2 % опрошенных, против — 10,3 %, затруднились определить свою позицию 14,5 %. Значительно более сдержанно высказываются о рыночной экономике рабочие. Если в поддержку рынка высказались 60 % из них (на 15,2 % меньше, чем служащих), то против — 20,4 %, почти вдвое больше, чем представителей умственного труда. Рабочие (54,9 %) более всего высказывали опасение перед незащищенностью в условиях рынка[196].

В 1991 г. социологи по провокативной методике проводили в Кузбассе опрос о предпочтительных для шахтеров формах приватизации шахт. Они включили в анкету вопрос о приватизации через «аренду без выкупа имущества шахты» и другие нереальные формы и выяснили, что треть опрошенных выступает именно за эти формы, а не за акционерные общества, не за частную собственность на шахты. Представления же шахтеров о частной собственности были сродни некой мечте о «дачном капитализме». Согласно опросам 1990 г. 96 % шахтеров хотели иметь в частной собственности землю и квартиру, а 33 % хотели также иметь и собственный грузовик или трактор для обработки приусадебного участка. И только 24 % желали быть собственниками производственных помещений, техники и оборудования для производства, т. е. 3/4 рабочих не желали быть собственниками средств производства, а лишь мечтали о своей квартире, машине, даче. При этом почти 90 % опрошенных предпочитали коллективные формы собственности, в том числе передачу шахт в собственность трудового коллектива (за — треть респондентов). Но при этом только 2 % шахтеров готовы были вложить свои средства в развитие предприятия: остальные хотели работать в условиях капиталистической рыночной системы на коллективном предприятии и ничего не вкладывать в его развитие, предпочитая вкладывать деньги в свою собственность — квартиру, дачу, землю, машину (трактор). При этом подавляющему большинству шахтеров (2/3) было вообще безразлично, на каких предприятиях трудиться — «лишь бы платили зарплату»[197].

О том, что антигорбачевские настроения в коллективах промышленных предприятий были сильны, говорит такой факт. В марте 1991 г. в зале заседаний Московского электрозавода состоялось совещание членов парткома, руководителей профкомитетов и пропагандистского корпуса трех заводов: АТЭ-1, МЭЛЗ, Электрозавода, где обсуждалось положение в стране. На это совещание был приглашен первый секретарь МГК КПСС Юрий Прокофьев. В принятом решении, переданном затем Ю. Прокофьеву как члену Политбюро, содержалось требование о наведении порядка в стране, о приостановке антикоммунистической истерии в печати, говорилось о неприятии курса на рыночную экономику и развал в социалистической экономики[198].

Подводя в конце мая 1991 г. итоги зональных совещаний секретарей первичных организаций, Секретариат ЦК КПСС был вынужден констатировать, что, несмотря на решения XXVIII съезда, в партийной среде «проявляется невосприятие» мероприятий по переходу к «рыночной экономике», отсутствуют «достаточно полные» представления о ней, бытует «ошибочное» мнение о несовместимости социализма и рынка[199].

Все больше первичных организаций отмежевываются от официальной политики, не желая брать на себя ответственность за нее, оказываются один на один с расслаивающейся партийной и беспартийной массой. В этих условиях стихийно подстегивается деполитизация, среди остающихся еще в партии активистов начинает давать знать о себе теория малых дел, конкретная работа на месте. «Мы решили так: хватит лозунгов — „ускорить“, „расширить“, „повысить“, — писал в журнал „Известия ЦК КПСС“ секретарь парткома Уральского автомобильного завода В. С. Кадылкин. — Пошли по другому пути: не ускорить, не повысить, не повлиять, а непосредственно принять участие в конкретной работе. Прошлогодняя уборочная кампания — мы все вместе в поле работали <…> члены парткома едут в совхозы договариваться о выделении участков»[200]. Но, как показало развитие политических процессов, даже такая перспектива оказалась для КПСС нереализуемой.

ЦК КПСС и послесъездовскому Политбюро приходилось учитывать настроения в партийных организациях, особенно в крупнейшей республиканской парторганизации КПСС, преобразованной в Компартию РСФСР на Учредительном съезде накануне XXVIII съезда КПСС. В отличие от ЦК КПСС, избранного на съезде, в ЦК КП РСФСР были весомо представлены силы, пытавшиеся с классовых позиций обратить внимание коммунистов на идущие в обществе процессы социального размежевания и на необходимость возвращения партии к классовому подходу в политике. При этом руководство российской компартии, балансируя между разными политическими течениями в партии, в общем поддерживало линию горбачевского большинства XXVIII съезда партии (курс на многоукладную экономику, признание многопартийности и парламентаризма в форме преобразованных советов).

КП РСФСР, как и в целом КПСС, демонстрировала отказ от положения правящей партии, стремление разделить власть с другими политическими силами, для чего, согласно «Основным направлениям деятельности КП РСФСР», полагалось «заключать соглашения», «вступать в предвыборные блоки с другими партиями»[201]. Причем возможный их спектр конкретно не определялся. Коммунистам предлагалось поддерживать любые политические движения и партии, которые будут предлагать реформы, направленные «на улучшение жизни народа». Выступая на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК КП РСФСР 15 ноября 1990 г., его первый секретарь И. К. Полозков хотя и говорил об «антагонистическом характере» идущей политической борьбы — этот тезис нашел затем отражение в «Основных направлениях деятельности КП РСФСР», — но тут же выступил с предложением, выдержанным в духе линии перестройки, «ВСЕМ (выделено авт.) политическим партиям, движениям и организациям вместе рассмотреть вопросы положения дел в республике и в стране <…>» и даже объявить мораторий в политической борьбе[202].

В российской компартии, как и в КПСС в целом, остро проявилась противоречивость подходов к выбору партийного курса. Если КПСС на своем последнем съезде на уровне официальных решений (правда, не без жесткой борьбы) подтвердила отказ от провозглашения всякой классовости, то в документах КП РСФСР до ее фактического запрета соседствовали абсолютно противоположные идеи: и соответствующие решениям XXVIII съезда КПСС, и те, которые на том съезде отстаивало меньшинство, не принявшее курс перехода к «рыночной экономике» в принципе. Так, в «Основных направлениях деятельности КП РСФСР» однозначно отрицаются формы собственности и хозяйствования, основанные на эксплуатации человека человеком, и тут же допускается частнопредпринимательская деятельность при условии личного труда собственника или труда членов его семьи[203].

В «Основных направлениях…» партия обещала поддерживать «прямое участие трудовых коллективов в процессе приватизации»[204]. Первичным организациям предписывалось принимать активное участие в выборе трудовыми коллективами наиболее эффективных форм хозяйствования. При этом совместно с советами трудовых коллективов и профсоюзами не допускать перехода основных фондов в руки дельцов теневой экономики[205].

В программных установках и в деятельности КП РСФСР так же, как и в целом в КПСС, проявилась двойственность положения и мировоззрения псевдокоммунистов, напоминавших мелкого собственника, которому мил рынок и частная собственность, но вызывают страх «доморощенные богачи», сосредоточенные в теневой экономике и стремящиеся к приватизации всей собственности. Поэтому, с одной стороны, в духе решений последнего съезда КПСС в документах ее ЦК целью КП РСФСР провозглашались «сохранение гражданского мира» и «достижение общенационального согласия» при переходе к рынку, но, с другой стороны, допускалась возможность дальнейшего нарастания противоречий коренных интересов трудящихся с интересами «нарождавшейся буржуазии»[206].

Вопросы рабочего движения и отношения к нему партии также стояли в центре внимания ЦК КП РСФСР. Так, в своем решении от 5 марта 1991 г. комиссия ЦК КП РСФСР по социально-экономической политике и связям с рабочим движением отмечала, что с развитием радикальной экономической реформы, появлением разнообразных форм собственности и форм хозяйствования, формированием многоукладной экономики кроме конфликтов типа «администрация — рабочий» объективно возникают новые виды противоречий — между коллективами различных предприятий, коллективами и отдельными его членами, членами трудового коллектива и органами местной власти, занятых в отраслях производства и обществом в целом в лице государства. «Нельзя недооценивать опасность обострения классовых противоречий с расширением сферы рыночных отношений и появлением рынка труда. Это шаг назад в развитии общества»[207]. Вместе с тем «стратегическая задача КПСС заключается в таком преобразовании общества, при котором сами трудящиеся (прежде всего рабочие, крестьяне, трудовая интеллигенция) демократическим путем в своих интересах определяли бы весь спектр производственных отношений, и постановка вопроса о специальных мерах их защиты была бы излишней»[208]. Таким механизмом объявлялась коллективно-договорная практика на предприятиях и распространение механизма соглашений («социального партнерства») до уровня государства, общероссийских объединений работодателей и профсоюзов, в котором нашлось бы место и для партии.

В документах республиканской партии настойчиво проводилась идея восстановления и укрепления традиционной социальной базы партии как «партии трудящихся: рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции» и линия неприятия «доморощенных богачей», миллионеров, спекулянтов, взяточников и т. п. Отсюда в качестве политической линии партии предлагалось «всемерно способствовать процессу политического самоопределения трудящихся»[209], вплоть до создания неких отрядов самообороны, призванных противостоять дележу общенародной собственности. Но эта идея, озвученная И. К. Полозковым, явно контрастировала с его же примирительным заявлением на Пленуме ЦК и ЦКК КП РСФСР 15 ноября 1990 г.: «Надо сделать так, чтобы трудовые коллективы, все слои трудящихся не только увидели себя в новой системе социально-экономических отношений, но и активно участвовали в их формировании»[210].

Таким образом, «широкой народной поддержки» новой экономической программы М. С. Горбачева не наблюдалось. Наоборот, объявление нового курса подстегнуло процессы идейного и политического размежевания в партии, усиливало оппозицию в ней, углубляло противоречия и ужесточало политическую борьбу, которой горбачевскому крылу КПСС так хотелось избежать во имя мнимого «общенационального согласия». Но согласия с кем? Во многих регионах страны к власти приходили некоммунистические режимы, все более о себе как факторах власти заявляли забастовочные и рабочие комитеты, комитеты общественного самоуправления, народные фронты, комитеты национального спасения и т. п. Все это неизбежно разрушало консолидирующую роль партии, сокращало время на осмысление реально складывавшейся ситуации перехода к двоевластию и многовластию.

Обществу и партии предстояло определиться по поводу нового экономического курса — перехода к рыночной экономике. Этот переход означал коренное изменение отношений собственности, всей социальной структуры общества, складывание новых социальных сил, активизацию взращиваемого в условиях экономической реформы класса предпринимателей. Очевидно, что в той мере, в какой централизованное планирование замещалось бы рыночным механизмом, становилась бы на ноги новая рыночная инфраструктура (коммерческие банки, биржи, предпринимательские ассоциации и пр.), взращивался бы новый класс предпринимателей, значительная сфера общественных отношений уходила бы из сферы государственного регулирования и контроля со стороны общественных организаций. Механизмы, регулирующие отношения между работающими и работодателями, отошли бы в той или иной мере к новым общественным институтам, прежде всего обслуживающим нужды частного капитала. В таких условиях ни теоретические выкладки партии, ни ее идеология, ни она сама были больше не нужны. В лучшем случае ее организаторский потенциал в лице бывших кадровых партработников мог быть использован в целях налаживания системы менеджмента на новых и приватизируемых предприятиях.

Каждому члену партии предстояло делать выбор уже не столько в теоретических спорах о судьбах социализма, сколько трезво оценить свое желание и, главное, возможность изменить свое социальное положение и жизнь при новом общественном строе, а также то, в какой мере пребывание в партии может этому помочь или помешать.

Причем обществу предлагалось обывательское понимание рыночной экономики, в которой «свободно развиваются» на основе «здоровой и честной конкуренции» «равноправные» и «самостоятельные» товаропроизводители независимо от форм собственности. Согласно концепции инициаторов рыночных преобразований, окружавших Горбачева, частная собственность не должна быть «тотальной», а неравенство — глубоким. Горбачев выражал уверенность, что собственниками предприятий должны стать сами трудовые коллективы, а почему-то не частные собственники. «Я все-таки представляю, что это будет мелкая собственность», — говорил он на XXVIII конференции Московской городской партийной организации в ноябре 1990 г.[211]

Это заявление отражало объективное состояние советского предпринимательского класса, капиталы которого в значительной мере оставались еще в теневой экономике. «Предусмотренные реформой действия <…> рассчитаны на определенные социальные силы, — говорил в 1989 г., еще будучи первым заместителем главы правительства СССР, академик Л. Абалкин. — А у нас их либо нет, либо они находятся в зачаточном состоянии, и это предопределяет сложность, длительность процессов, которые предстоит нам пережить»[212].

Главной причиной кризисного состояния, к которому подошла к 1990 г. советская экономика и главным препятствием на пути выхода из этого кризиса было объявлено «монопольное, безраздельное господство государственной собственности». Социальное равенство отождествляется с уравниловкой. Горбачев объявил, что рынок позволяет «объективно и в какой-то мере без вмешательства бюрократии измерить трудовой вклад каждого производителя», что «вне рыночной экономики нельзя реализовать принцип распределения по труду»[213].

При этом разгосударствление и приватизацию собственности предполагалось провести, естественно, «в рамках социалистического выбора». «Консолидация может и должна быть достигнута на основе экономического возрождения общества, прежде всего — приватизации государственной собственности и развития рыночных отношений», — уже открыто звучит с трибун и в печати[214].

Предусматривалась передача собственности трудовым коллективам, создание акционерных обществ, кооперативов, арендных предприятий, продажа в частную собственность небольших предприятий, в первую очередь в сфере услуг и торговли. «Всемерно должен поощряться в обществе дух свободного предпринимательства», — начал призывать Горбачев[215]. Рынок объявлялся универсальной ценностью, существовавшей во все времена, а значит, его можно развивать и вне капитализма. «Казалось бы, очевидные вещи, но какими извилистыми путями и с каким опозданием приходим мы к пониманию этих истин!» — сокрушался Горбачев[216].

Наряду с лозунгом о соединении «социализма с демократией» в общество был вброшен лозунг «обручения социализма со свободой»[217], который был понят и раскрыт уже откровенно классово, по-буржуазному, как право открыто заниматься предпринимательством. Лозунг сделать человека хозяином на производстве, в стране, повторявшийся неустанно с момента избрания Горбачева генсеком, был, в конечном счете, расшифрован вполне в классовом смысле: хозяин — тот, кто собственник, «работает на себя». А задача преодоления отчуждения людей от средств производства привела к идее сделать всех просто мелкими частными собственниками, включая работников «народных предприятий», имеющих право на свою долю прибыли.

«Включать в число владельцев, хозяев, собственников все более широкие слои трудящихся», — призывал Горбачев на Пленуме ЦК 25 июля 1991 г. при обсуждении проекта новой программы партии[218]. И этот пленум можно рассматривать как логический финал в эволюции представлений партии о своей классовой основе. К концу своего существования и составом, и идейно, и организационно она выродилась в заурядную, раздираемую внутренними противоречиями, мелкобуржуазную партию, партию «золотой середины» между трудящимися классами и нарождающимся классом буржуазии, призывающую сочетать «позитивный потенциал» частной собственности, рынка с «преимуществами» плановой экономики, т. е. фактически паразитируя на ней.

С социально-классовой точки зрения в бесконечных метаниях партии от одной политики к другой, от одного проекта реформ к другому лежала, с одной стороны, неприязнь мелкого собственника к существовавшему строю, а с другой стороны, его паническая боязнь наступающего капитализма с его неизбежной монополией крупной частной собственности.

К этому времени радикализировалась антикоммунистическая оппозиция, которая уже открыто стала выражать интересы частных предпринимателей. «Программу действий — 90», ставящую цель «явочным порядком» передать собственность на средства производства «непосредственным производителям», устранить с политической сцены КПСС и всесоюзные структуры государственной власти, принял Российский демократический форум[219]. В начале 1990 г. в журнале «Огонек» за подписью одного из идеологов еще первоначального (1987 г.) проекта радикальной экономической реформы, а в то время мэра Москвы Г. Попова будет опубликована программа трех «Д»: денационализации, десоветизации и дефедерализации. Программа фактически становилась манифестом, призывающим антисоветские и антикоммунистические силы начать объединяться уже на классовой основе. «Главное в перестройке в экономическом плане, — писал Г. Попов, — это дележ государственной собственности между новыми владельцами. В проблеме этого дележа суть перестройки, ее корень»[220]. Ему вторила академик Т. И. Заславская: «Главное социальное отношение советского общества на протяжении десятилетий заключалось в экономической эксплуатации и политическом подавлении трудящихся партийно-государственной номенклатурой. Возникшее в начале 1930-х годов и резко углубившееся к 1980-м социальное противостояние этих классов носило и носит антагонистический характер. Что касается прослойки, то часть ее представителей поддерживает тот класс, из которого вышла, другая же часть верно служит классу, от которого зависит.

…В этих условиях единственно разумной политикой является последовательный демонтаж тоталитарной государственно-монополистической системы в целях ее замены более эффективной системой „социального капитализма“, сочетающего частную собственность с демократической формой политического правления и надежными социальными гарантиями для трудящихся»[221].

В таких условиях уже бессмысленно было ограничиваться прежним общим утверждением: «перестройке нет разумной альтернативы». Весь вопрос теперь был в том, какую перестройку (из альтернативных проектов) необходимо считать на каждом ее этапе разумной, с позиций каких социальных групп и классов, какой партии (блока партий). Проводя реформы, которые возрождали в СССР многоукладность, буржуазию, а значит, классовые противоречия, Горбачев и та часть партии, которая до конца шла за ним, думали, что ТАКИЕ реформы позволят «покончить с самим принципом классовой диктатуры, окончательно закрыть семидесятилетний раскол нашего общества. Вырвать корни глубокого гражданского конфликта, создать конституционные механизмы, при которых отношения между социальными слоями и людьми выясняются не с помощью мордобоя и кровопролития, а через политику». При этом политика ими понималась не как борьба за власть, т. е. отношения господства и подчинения, а как искусство достижения компромиссов. Горбачев и мысли не допускал, что в результате таких реформ, «упрощенно говоря, на смену господства „красных“ придет господство „белых“»[222].

Выступая летом 1991 г. в Белоруссии, Горбачев продолжал верить, что «смысл перестройки — идти через глубокие революционные реформы, а не через конфронтацию, не через новый вариант гражданской войны. Хватит нам противостояния белых и красных, черных и синих. Мы — одна страна, одно общество и должны в рамках политического плюрализма, сопоставляя программы перед лицом народа, находить ответы, которые отвечали бы коренным интересам страны, двигали ее вперед»[223].

Социальная практика жестоко посмеялась над Горбачевым и партией. Партия оказалась совершенно не способной вести политическую борьбу, рассчитывая призывами и лозунгами снять все обостряющийся вопрос «кто кого». Горбачев и его окружение до конца верили, что «позиции отдельных лидеров демократических организаций, отличающихся крайней агрессивностью, нетерпимостью и непримиримостью» не отражают настроения масс, продолжали твердить о необходимости «новой, всецело устраивающей общество идеологии», об «общности, единой и неповторимой судьбе» народа, отрицали идеи о неизбежности конфронтации, отказывались мыслить «по принципу противопоставления»[224].

Конечно, сами по себе «отдельные агрессивные» деятели вряд ли смогли бы покончить с властью правящей партии, если бы она сама этого не пожелала сознательно или в силу безграмотности своих вождей и идеологов, не замечавших объективных процессов социально-классового расслоения, идущих внутри советского общества и в партии, вызревания внутри общественной системы и выступления из тени более могущественной силы, чем все самые трескучие оппозиционные партии, неформальные группы и лидеры вместе взятые. Это была безличная, но организованная сила частного капитала.

Чем больше общество втягивалось в дискуссию о переходе к рынку, тем более актуализировался вопрос о социальной базе партии. «Очевидно, что переход к рынку резко усилит дифференциацию населения по самым различным критериям. В такой ситуации КПСС нельзя будет рассчитывать на поддержку всех слоев общества. Надо точно определиться в вопросе о социальной базе, какого избирателя и чем сможет привлечь партия», — отмечалось в записке АОН при ЦК КПСС[225].

Провозглашая, с одной стороны, курс на рынок, отвечающий, в первую очередь, интересам предпринимательского класса, который предстояло еще сформировать, партия не отказывалась от защиты интересов «всех трудящихся». Такая политика называлась центристской. В записке отделов ЦК КПСС и АОН ЦК КПСС об итогах Всесоюзной научно-практической конференции «Деятельность КПСС в условиях политического плюрализма», состоявшейся в начале 1991 г., центристская политика определялась как «способ согласования действий на основе базовых общенародных интересов, как тактика разумных компромиссов». При этом «платформой коалиции центристских сил объявлялся „переход к социально-ориентированной рыночной экономике“»[226]. Но откуда следовало, что эта экономика соответствует «базовым общенародным интересам», не объяснялось.

Каким образом примирить противостоящие силы как тех, что выступали с антирыночных позиций, так и тех, кто выступал за решительную капитализацию? Оставаясь в плену широкого понимания «народа», позволяющего всем силам «равноправно» сосуществовать на основе некоего «баланса интересов», окружение Горбачева при поддержке определенной части партии выбирала стратегию «примирения крайностей», эклектически соединяя принципы капитализма и социализма, план и рынок, «мирное сосуществование» коммунизма и антикоммунизма, «красных» и «белых».

Таким образом, из силы реформаторской, преобразующей, «центризм» превращался в консервативную силу, стремящуюся как можно дольше сохранять хрупкое равновесие, оттянуть разрешение противоречий, присущих переходному периоду, разлагая прежнюю систему, тормозя развитие новой, обрекая советских людей на новые испытания.

Иное поведение означало бы выбор между «крайностями», что могло привести к победе одной из них, а значит, наряду с поражением другой «крайности», и к исчезновению «центра». Этого Горбачев, искренно или нет, не хотел допустить. Он представлял свое направление как «ставящее целью преобразовать общество на новых началах, но не на основе противопоставления одной части другой, не на основе конфронтации, тем более объявления врагом противостоящей стороны, а на основе сплочения подавляющего большинства общества»[227]. При этом Горбачев отказывался «сегодня корректировать» весьма расплывчатое определение «социалистической ориентации» центристской политики, что в последующем развязывало ему руки в каком угодно отступлении во имя достижения компромиссов[228]. Компромиссом (в смысле согласием) с его стороны теперь было все: и подписание указа о приостановлении деятельности партии в августе 1991 г., и роспуск высших органов государственной власти СССР, и отставка с поста первого и последнего президента СССР. Компромиссом для Горбачева стал и развал государства. Любопытный штришок к портрету этого «мастера компромиссов» оставил его бывший соратник А. И. Лукьянов в своих воспоминаниях, как рождался проект договора «О Союзе суверенных государств».

«— Что это значит? — с возмущением спрашиваю я у помощника президента по политическим вопросам Г. Шахназарова. — Ведь мы же вместе условились, что нам нельзя уходить от федерации, нельзя не считаться с результатами референдума.

— Я это помню, — отвечает помощник, — но формула „Союз суверенных государств“, предложенная Александром Николаевичем Яковлевым, дает Михаилу Сергеевичу больший простор для компромисса…»[229]

Подводя итоги президентской кампании в РСФСР в июне 1991 г., организационный отдел ЦК КПСС в своей записке высшему руководству партии вынес партии приговор: «Народ выразил недоверие политике перестройки. Курс КПСС и чаяния народа разошлись. Население и сами коммунисты перестали понимать политику руководства КПСС. Сделан крупный шаг по пути к упразднению социализма и развалу КПСС, этот разгром свершен руками народа. Партия оказалась ни идейно, ни организационно не готовой к серьезной политической борьбе, ее руководство пребывает в аппаратной спячке. Идет ревизия решений XXVIII съезда КПСС, отход от принципиальных согласованных позиций практически по всем вопросам экономической, социальной, политической жизни. Центральными органами государственной власти и управления фактически от имени КПСС проводится антипартийная и антинародная политика — лидеры КПСС окончательно потеряли авторитет. Мы остались без кадров и власти».

Орготдел рекомендовал «не строить иллюзий относительно сохранения нынешних государственных структур, выборов по производственным округам и т. д.», в июле провести Пленум ЦК для рассмотрения проектов Программы КПСС, созыва XX Всесоюзной партийной конференции в октябре, начать подготовку к выборам в новый Верховный Совет СССР и президента СССР; на XX конференции обновить состав руководящих органов КПСС, решить вопрос о новых принципах формирования Политбюро, ЦК[230].

Но юридический запрет КПСС, совершенный при согласии ее Генерального секретаря, Политбюро, ЦК и попустительстве первичных организаций не позволил ей этого сделать. Горбачев так верил, что «здравый смысл в любом обществе преобладает», что народ «обеспокоен судьбой своей страны и в нужный момент скажет свое решающее слово»[231], а народ партию защищать не вышел.

Отход большей части советского рабочего класса от поддержки КПСС и коммунизма в целом, формирования перестроечного рабочего движения, требующего перехода к рынку и буржуазной демократии, — все это стало решающим этапом краха советского социализма. Уставшие от десятилетий пропагандистской лжи про нерушимый СССР и мудрую партию советские люди ухватились за Ельцина и «демократов» как за позитивную альтернативу. Перестроечные реформы, приводящие только к большему развалу экономики, убили остатки авторитета КПСС, тем более что большинство «консерваторов» также были за рынок и «суверенизацию» республик СССР. Небольшие антиперестроечные группы с самого начала были заражены верой в уже почти умершую партию, недооценкой угроз существованию СССР, а также зачастую карикатурным сталинизмом и национализмом. Они тоже воспринимались советскими людьми, особенно молодыми, как оторванные от реальности чудаки, тянущие общество в прошлое.

В итоге в стране не нашлось силы, которая могла бы направить недовольство политикой КПСС в русло коммунистических перемен: борьбы за совершенствование плановой экономики, против возродившейся буржуазии, за пролетарский интернационализм против национализма (в том числе окрашенного «красным патриотизмом»). Идейное поражение коммунизма повлекло за собой ликвидацию и КПСС, и страны, которую она возглавляла.