Активизировавшееся в годы перестройки социальное и идейно-политическое размежевание советского общества требовало от партийно-государственного руководства ясного представления о социально-классовых интересах, сталкивающихся в условиях совершающихся преобразований; четкого определения интересов, которые партия собирается отстаивать, классов и социальных групп, которые партия намеревается представлять. Вместо этого правящая партия, провозгласившая еще при Н. С. Хрущеве советское государство общенародным и отказавшаяся от жесткого классового подхода в политике, стала терять свою численность и социальную базу.
На момент XXIV съезда КПСС (30 марта — 9 апреля 1971 г.) кандидатами и членами в партии состояли 14 455 321 человек К XXVII съезду (25 февраля — 6 марта 1986 г.) их стало 19 037 946 человек[232]. Численность партии, таким образом, за 15 лет выросла более чем на 4,5 млн человек. Хватило двух лет (с 1989 г.), чтобы партия потеряла почти такое же количество коммунистов. По состоянию на 1 июля 1991 г. в КПСС числилось 15 млн членов[233]. За один только 1990 г. численность партии сократилась на 2,7 млн человек, т. е. на 14,1 %[234].
Все это свидетельствует об утрате внимания к количественному и качественному составу партии на определенном этапе развития советского общества, что можно рассматривать как одну из причин краха советской системы.
Одним из показателей «руководящей и направляющей силы советского общества» в это время считалась массовость правящей партии. Стремительное увеличение ее рядов рассматривалось как условие и оправдание ее властного положения, как показатель растущего доверия народа. При увеличении населения страны во второй половине 1970-х — начале 1980-х гг. в среднем на 0,8 % ряды КПСС увеличивались ежегодно на 1,9–2,2 %[235]. Но с 1970-х гг. начала развиваться тенденция к снижению темпов роста партийных рядов. За 15 лет с 1970 г. среднегодовой абсолютный прирост численности КПСС составлял 2 % (в 1970 г. — 2,6 %)[236].
После XXVII съезда КПСС эта тенденция усиливается. За три года после съезда численный состав партии увеличился на 483 тыс. человек. Среднегодовой прирост партийных рядов за 1986–1988 гг. составил 0,8 % против 1,7 % (среднегодового) между XXVI и XXVII съездами[237].
Подводя итоги приема в КПСС за девять месяцев 1988 г., отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС выявил «настораживающие тенденции в практике формирования состава партии». По состоянию на 1 октября 1988 г. в КПСС насчитывалось 19 483 496 коммунистов. С начала 1988 г. их количество возросло на 14,7 тыс. человек, или 0,08 %. В 1987 г. за такой же период прирост партийных рядов составлял 0,7 %.
Кандидатами в члены КПСС за девять месяцев 1988 г. принято 356,5 тыс. человек. Это меньше, чем за соответствующий период 1987 г., на 100,3 тыс. человек, или на 22 %, и почти на 1/3 (на 162,2 тыс. человек) меньше аналогичного периода 1986 г.[238] В члены КПСС за весь 1988 г. было принято 522,9 тыс. человек, или на 13,9 % меньше, чем в 1987 г.[239]
Процессы, характерные для всей КПСС, протекали неравномерно по различным партийным организациям. Так, например, анализируя итоги приема в КПСС за девять месяцев 1988 г., отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС отмечал: «Уменьшение приема произошло практически во всех областных, краевых, республиканских партийных организациях, причем особенно большое в Эстонской республиканской (в сравнении с 1987 г. на 58,4 %), Красноярской и Хабаровской краевых, Нахичеванской, Псковской, Ростовской, Свердловской, Челябинской областных (на 35–55 %)»[240].
В 1989 г. рост партийных рядов прекратился, начинается снижение численности членов партии, которое в следующем году приобретет обвальный характер. За девять месяцев 1989 г. кандидатами и членами партии были приняты 566,2 тыс. человек[241]. За девять месяцев 1990 г. — уже только 253 582 человека, а исключены и выбыли по различным причинам 1 485 583 человека. Причем почти половины из них партия лишилась в третьем квартале, т. е. после XXVIII съезда КПСС[242]. Для сравнения: за четыре года и девять месяцев 1989 г. из КПСС были исключены 551,8 тыс. человек[243]. Если в 1986 г. в РСФСР из КПСС выбыли около 30 тыс. коммунистов, то в 1989 г. — уже 120 тыс., а за девять месяцев 1990 г. численность членов КП РСФСР уменьшилась на 380 тыс. человек[244].
По нарастающей происходит добровольный выход из партии. В 1986 г. добровольно сдали свои партийные документы 4000 человек, в 1988 г. — 18 тыс.[245] В 1989 г. 136,6 тыс. коммунистов сдали свои партийные билеты и карточки[246]. Если в 1989 г. добровольно вышли из партии 35 % от общего числа выбывших, то в 1990 г. — 74 %[247]. Начавшийся в 1989 г. массовый исход из партии происходил неравномерно. В одной Москве в том году было сдано около 11 тыс. партийных документов — больше, чем по Украине в целом[248]. В Камчатской, Красноярской, Магаданской, Тюменской, Павлодарской, Якутской парторганизациях рабочие среди покинувших КПСС составили 70–85 %[249]. А вот в партийной организации Туркменистана, по словам второго секретаря ее ЦК С. М. Нестеренко, в 1990 г. «хотя 950 человек вышли из партии, более 4500 человек пришли в ее ряды»[250]. В Компартии Узбекистана из КПСС вышли по различным причинам 7000 человек (1 %), прием же в партию составил 17,3 тыс. человек (2,6 %), что значительно превышает количество принятых за прошедшие годы[251].
Эти исключения, естественно, не говорят о том, что в Узбекистане и Туркмении было больше настоящих коммунистов, чем в других республиках. Просто в этих республиках до конца перестройки были крайне слабы все откровенно буржуазные политические силы, альтернативные КПСС. В результате членство в партии продолжало иметь ценность в качестве социального статуса и почти единственной формы политической активности, имевшей карьерные перспективы. Лидеры местных компартий Ислам Каримов и Сапармурат Ниязов поддерживали целостность СССР и считались представителями ее ортодоксального крыла. Еще 30 января 1991 г. Каримов выступал на заседании Политбюро ЦК КПСС, нарочито беспокоясь о судьбе партии, изображая из себя ее защитника: «Я спиной чувствую, что завтра, через два-три месяца, если рост цен будет происходить стихийно и мы не найдем этому какой-то альтернативы или не определим в этом вопросе четкую позицию КПСС и компартий союзных республик, то все равно мы будем виноваты. Противники, оппозиция, господа все сделают, чтобы обвинить нас: вы начали, вы и отвечаете. Я считаю, что в завтрашнем докладе Владимир Антонович Ивашко просто не может не сказать об этом. Смотрите, что получается: это самый тяжелейший вопрос, а в докладе ему отведено на 12-й странице маленькое место. Здесь говорится так: „Снижается уровень жизни большинства населения. Только в декабре розничные цены выросли на 14 процентов“. А что дальше произойдет? Что будет в феврале, что будет в марте? Что нас ожидает?.. Поэтому, Михаил Сергеевич, я очень прошу учесть мою точку зрения… Когда люди выйдут на улицу, вернуть их назад будет невозможно»[252].
Как стало прекрасно понятно уже вскоре, за этой «защитой партии» подобные товарищи скрывали лишь беспокойство о собственной власти. В том же году, после августовских событий Коммунистические партии Узбекистана и Туркменистана без всякого серьезного внутреннего сопротивления сменят название и программу, превратившись в правящие партии новых буржуазных режимов, которые быстро примут характер авторитарных диктатур. В качестве лидеров капиталистов Каримов и Ниязов очень хорошо овладеют наукой «возвращения людей с улиц» путем расстрелов и тюрем, став примером для других постсоветских правителей.
Мотивацией консерваторов и ортодоксов часто было лишь сомнение по поводу того, какое политическое поведение выгодно в настоящий момент — в перестройку, как и в любую другую эпоху перемен, ситуация часто менялась. Подобные «верные партийцы» лишь дополняли картину полного развала партии.
Все региональные партийные организации Сибири в 1990 г. из-за возросшего выхода численно сократились: в Кемеровской области — на 24,8 %, в Тюменской области — на 22,8 % (в Ямало-Ненецком АО — на 33,4 %), в Красноярском крае — на 21,19 %, в Алтайском крае — на 19,3 %, в Томской области — на 18,8 %, в Иркутской области — на 18 %, в Новосибирской области — на 16,9 %, в Омской области — на 16,5 %. Из приведенных выше данных мы видим, что наибольшие показатели сокращения партийных организаций были в Тюменской и Кемеровской областях и Красноярском крае, в индустриальных районах, с развитым рабочим движением. В целом по Сибири численное сокращение КПСС составило 19,79 %. Это гораздо больше, чем в целом по стране. По СССР численность коммунистов в 1990 г. сократилась на 14 %[253].
В партийной организации Красноярского края в 1989 г. прием в партию сократился почти наполовину. В то же время по собственному желанию вышли из КПСС в 10 раз больше коммунистов, чем в 1988 г.[254] Численность Оренбургской областной партийной организации в 1990 г. уменьшилась на 13,7 %. За год исключены и выбыли из партии 19 833 человека, в том числе по личному заявлению 15 748. Среди них более половины составляли рабочие[255]. Свердловская областная партийная организация сократилась за 1990 г. более чем на 26 %[256]. Компартия Молдавии — более чем на 14 %[257]. Тюменская областная организация — на 30 %[258]. В целом по стране в первой половине 1990 г. из партии вышли 366 тыс. человек, а за один июль — 190 тыс.[259] В конечном итоге за 1990 г. добровольный выход из КПСС составил 1,8 млн человек, прекратили деятельность пятая часть цеховых парторганизаций, половина партийных групп[260]. Большая часть вышедших по личному заявлению пришлась на Компартию РСФСР (1289 тыс. человек)[261]. Прием же в партию в том году составил всего 108 тыс. человек, еще около 46 тыс., по ориентировочным данным комиссии ЦК КПСС по обновлению деятельности первичных партийных организаций, вступили в первом квартале 1991 г.[262]
Таковы результаты политики «перестройки» для численного состава правящей партии. Тому может быть несколько объяснений. Это и результат изменения положения партии в структуре политической системы, и ослабление внутрипартийной работы, но самая, пожалуй, главная причина — недоверие к политике правящей партии.
Анализ, проделанный отделом партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС в феврале 1990 г., показал, что «среди тех, кто сдал партдокументы, каждый третий фактически уже давно поставил себя вне рядов КПСС, тяготился выполнением партийных обязанностей, не желал уплачивать членские партийные взносы с возросших заработков». Более 17,4 тыс. коммунистов объяснили свой выход из партии неудовлетворенностью результатами политики перестройки, прежде всего в сфере экономики[263].
Анализ, проведенный по партийной организации города Перми, показал: если раньше выход из партии мотивировался больше всего состоянием здоровья, нежеланием выполнять партийные обязанности и уплачивать партийные взносы (в 1989 г. — 38,2 %, за пять месяцев 1990 г. — 30 % всех выбывших), то в 1990 г. резко подскочила доля тех, кто ушел из партии из-за снижения авторитета КПСС и несогласия с политикой партии (в 1989 г. — 6,3 % всех выбывших, за пять месяцев 1990 г. — 19,4 %)[264].
По данным одного из общесоюзных социологических опросов вышедших из партии, сомнения по поводу пребывания в КПСС у 74 % опрошенных возникли как раз в эти два года. Причем у 42 % — после XXVIII съезда КПСС и Учредительного съезда Компартии РСФСР[265], т. е. уже после провозглашения курса на рыночную экономику. Таким образом, это были, скорее всего, те, которым этот курс ничего хорошего не сулил, или те, которым капитализм открывал возможности, неведомые при условии их пребывания в коммунистической партии.
Многие решения, направленные на перестройку во внутрипартийной жизни, означали полный разрыв со сложившейся многолетней практикой. Причем целый ряд действий решительно порывал с самими основами партийного строительства, считавшимися основополагающими в марксизме-ленинизме, а потому незыблемыми.
Так, решениями январского (1987 г.) Пленума ЦК предусматривалось широкое распространение выборных начал в государственных, общественных, производственных коллективах. Демократизируется избирательный процесс в партии, развиваются альтернативные начала в комплектовании кадрового корпуса, секретари первичных парторганизаций и партийных комитетов все чаще избираются непосредственно на партийных собраниях и конференциях. ЦК КПСС отказался от практики рекомендации той или иной кандидатуры для избрания секретарем краевого или областного комитета, вводилось непосредственное участие коммунистов в выборах делегатов на партийные форумы.
Еще до январского (1987 г.) Пленума ЦК КПСС, посвященного кадровой политике, в партии уже прошла первая волна массовых замен лидеров партийных организаций. К началу 1987 г. было заменено 70 % членов Политбюро, 60 % секретарей областных партийных организаций, 40 % членов ЦК КПСС брежневского набора[266]. С 1986 по 1988 г. на уровне горкомов и райкомов было заменено 70 % руководителей. Из 115 членов Совета министров СССР, назначенных до 1985 г., в 1989 г. осталось 10 человек[267]. Как сообщил в 1989 г. сам М. С. Горбачев, за три года сменились примерно 2/3 руководителей предприятий, строек, колхозов и совхозов, советских и партийных органов[268].
В ходе отчетно-выборной кампании 1988 г. после XIX Всесоюзной партийной конференции выборы руководящих партийных органов прошли в соответствии с новой инструкцией ЦК КПСС. Кандидатуры в состав вышестоящих партийных органов выдвигались низовыми организациями. Списки кандидатов публиковались в газетах, обнародовались по радио, проводились опросы коммунистов и беспартийных, анкетирование, использовались другие формы изучения общественного мнения. Тем самым широкие массы коммунистов, население впервые получили возможность влиять на формирование выборного партийного актива.
Каждый третий партгруппорг, почти половина секретарей цеховых и первичных парторганизаций, 1117 секретарей горкомов и райкомов партии, среди которых 269 первых, 8 секретарей крайкомов, обкомов партии были избраны на новый срок из двух и более кандидатур.
Произошла значительная смена выборного актива. Составы райкомов, горкомов, обкомов и крайкомов партии обновились почти на 60 %. В значительной мере обновился и состав секретарей партийных комитетов и организаций: избрано 66 новых секретарей крайкомов, обкомов партии, в том числе трех первых, 1433 секретаря окружкома, горкома, райкома партии, в том числе 250 первых. Состав секретарей первичных и цеховых парторганизаций обновился более чем на треть. Столь большие изменения среди выборного актива непосредственно в ходе выборов произошли впервые[269].
Вообще за период с 1986 г. до XXVIII съезда КПСС (июль 1990 г.) сменилось 192 первых секретаря ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов партии, в том числе за последние полтора года 89 человек, или 55 %. Основными причинами сменяемости стали выдвижение на более высокие должности (примерно 40 %) и в связи с переходом на советскую, государственную, хозяйственную работу (около 20 %). Первых секретарей райкомов и горкомов партии сменилось за пять лет 75 %, в том числе за 1989 г. — 12 %. И здесь основной причиной замены стало выдвижение на более ответственную работу (48 %)[270]. Таким образом, на руководящие должности в партии и государственных органах пришли в массе своей новые люди, обязанные своим восхождением политике перестройки.
Произошел отказ от форсирования роста партийных рядов, но не сразу. Еще в октябре 1988 г. отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК выражал недовольство тем, что «многие местные партийные комитеты и первичные партийные организации неправильно восприняли установки ЦК КПСС о демократизации приема в партию, устранении цифровых, формальных подходов в этом деле, практически перестали заниматься политической и организаторской работой среди беспартийных, прежде всего рабочих, по отбору достойных в ряды КПСС, пустили эту важную работу на самотек»[271].
Однако затем тенденция роста числа исключенных и выбывших из рядов КПСС стала трактоваться не иначе, как процесс самоочищения партии «от карьеристов, людей случайных, нечистоплотных в моральном плане»[272]. По оценке Политбюро, данной им 21 июля 1989 г., «усилившееся очищение партийных рядов служит их оздоровлению, способствует укреплению сил сторонников перестройки»[273]. В то же время все меньше уделялось внимания истинным политическим взглядам, как вступающих, так и выбывающих. Тем более не приходило в голову дать классовую оценку «нечистоплотным» действиям коммунистов. Все это открывало простор для субъективизма, самых широких толкований, оценок происходящих процессов, поощряло беспартийность.
В 1991 г. за несколько месяцев до печального финала партии Секретариат ЦК КПСС, решая вопрос о кадровой политике партии, предлагал партийным организациям «опираться в осуществлении своей политики на перспективных, компетентных и энергичных людей, способных проявить себя на руководящих постах, вести за собой людей, работать среди них, обладающих необходимыми нравственными качествами»[274]. Но достаточно ли для партии, ведущей борьбу за власть в интересах тех или иных классов общества, иметь на руководящих постах энергичных и «нравственных» людей независимо от их политических убеждений? Естественно, каждая партия заинтересована в компетентных кадрах, способных проводить политическую линию именно этой, а не другой партии. Партия, отказывающаяся рассуждать языком политической борьбы, скатывается на позиции морального авторитета. Для многих таким авторитетом могло быть что угодно, но не партия. Вопрос «зачем я тогда состою в партии?» еще более подстегивал к выходу из КПСС.
Таким образом, в середине 1989 г. прием в партию сократился уже настолько, что не покрывал число выбывающих. Но партийное руководство не выражало серьезного беспокойства по этому поводу. «Численность партийных рядов (среди взрослого населения страны члены и кандидаты в члены КПСС составляют 9,7 %) и их качественный состав, в конечном счете, позволяют партии выполнять авангардную роль в обновляющемся обществе», — говорилось в записке Комиссии ЦК КПСС по вопросам партийного строительства и кадровой политики, адресованной Политбюро 5 июля 1989 г.[275] С учетом того, что все чаще из партии выходили рабочие с немалым партийным стажем, тезис о самоочищении партии от случайных людей и карьеристов уже не выглядел убедительным. Так, по данным исследования 1190 персональных дел лиц, проживающих от Москвы до Хабаровска, исключенных из партии за 10 месяцев 1989 г., более 2/3 из них ранее партийных взысканий не имели[276].
Это было начало кризиса партии, стремительно утрачивающей свою социальную базу. В целом в середине 1989 г. руководство партии было еще достаточно оптимистически настроено в отношении наметившихся тенденций в формировании партийных рядов, которые, по его мнению, «по своим качественным характеристикам приближаются к политическим реальностям перестройки»[277].
Следующим шагом, предпринятым партийным руководством и существенно повлиявшим на изменение численности и социальный состав партии, стал отказ от института кандидатов в члены партии и обязательного представления рекомендаций при вступлении в КПСС. Это произойдет на XXVIII съезде КПСС, а за год до него руководство партии в экспериментальном порядке внесет изменения в практику прохождения кандидатского стажа.
Как известно, кандидатский стаж был установлен в 1919 г. на VIII Всероссийской конференции РКП(б). Поскольку партия являлась правящей, к ней потянулись многие, в том числе случайные люди и даже вчерашние политические противники. Кандидатский стаж стал своеобразным испытательным сроком для вступающего. В. И. Ленин никогда не отдавал приоритет количественному росту партии перед качественным. Наоборот, призывал удлинить стаж для приема кандидатов в партию. Довольно жесткие ограничения при приеме были введены, когда РКП(б) была уже правящей и единственной партией. До XVIII съезда партии (март 1939 г.) существовали дифференцированные сроки кандидатского стажа при вступлении в партию в зависимости от социальной принадлежности вступающего. Приоритетным правом пользовались рабочие. Причем рабочим В. И. Ленин считал того, кто «не меньше 10 лет своей жизни работал в крупной промышленности простым наемным рабочим и теперь работает не меньше 2–3 лет»[278].
Ужесточение приема в партию произошло в условиях нэпа, т. е. в период временного возрождения многоукладной экономики в Советской России. Как разительно отличались подходы КПСС образца конца 1980-х гг. от ленинской РКП(б)! На XXVIII съезде КПСС одновременно с провозглашением курса на многоукладную экономику делегаты ликвидировали институт кандидатов в члены партии.
На заседании Комиссии ЦК КПСС по вопросам партийного строительства и кадровой политики 3 июня 1989 г. существовавшая на протяжении десятилетий практика двойного приема в КПСС подверглась серьезной критике. «Изрядно обюрократизированный механизм приема в партию работает главным образом на соблюдение сроков оформления документов, — говорилось в одном из выступлений. — Не случайно, что отказы при вступлении в члены КПСС со стороны райкомов и горкомов партии крайне редки, они составляют лишь 0,5 % от числа рассмотренных заявлений»[279]. «Складывается впечатление, — отмечалось в другом выступлении — что сейчас в кандидаты принимают всех подавших заявления только потому, что им предстоит год испытаний, а потом, дескать, придет время — разберемся. В члены же партии принимают практически всех кандидатов только потому, что они уже прошли кандидатский стаж, не допустив за это время порочащих проступков»[280].
Несмотря на то, что уже тогда высказывались предложения отменить вообще кандидатский стаж, руководство партии решило действовать осторожно, постепенно внося изменения и опробовав их экспериментальным путем. Нужно отметить, что действовавший в тот момент Устав партии позволял полностью исключить механическое решение вопроса о приеме кандидатов в члены партии. Решение вопроса упиралось, как тогда говорили, в «человеческий фактор», в отношение и действия людей, от которых напрямую зависело принятие решений о приеме в партию. Или бороться с бюрократическими извращениями этого, в общем-то, оправдавшего себя механизма воспроизводства партийных рядов, или отказаться от него совсем, — так ставился вопрос о судьбе института кандидатов в члены партии.
Поначалу было решено избрать первый путь. Постановлением Политбюро от 21 июля 1989 г. «О работе партийных организаций по укреплению своих рядов и обновлению состава КПСС в условиях углубления перестройки и политической реформы» были приняты предложения Красноярского крайкома, Витебского, Воронежского, Горьковского, Джамбулского, Ивановского, Мордовского, Ташкентского, Читинского обкомов партии о предоставлении первичным парторганизациям данных регионов права окончательного решения вопросов о приеме в кандидаты, выбытии или исключении из кандидатов в члены КПСС без последующего утверждения райкомом, горкомом партии.
В результате в одной только Ташкентской областной парторганизации, участнице эксперимента, в I квартале 1990 г. кандидатами в члены КПСС было принято почти на 60 % больше, чем в IV квартале 1989 г. Вместе с тем в результате эксперимента в Ташкентской области снизился прием в партию в производственных коллективах. Четвертая часть принятых в партию была представлена работниками образования, пятая — госучреждений, и лишь каждый шестой трудился в промышленности. Сравнительный анализ качественного состава принятых кандидатами в члены КПСС за шесть месяцев эксперимента и за аналогичный период 1988–1989 гг. показал: доля рабочих уменьшилась с 55 до 18,5 %, колхозников — с 9,7 до 6,1 %, комсомольцев — с 52 до 28 %, женщин — с 25,6 до 14,7 %. К середине 1990 г. рабочие составили 27,6 % численности областной партийной организации[281].
Вот почему посыпались многочисленные предложения закрепить вновь за горкомами и райкомами право отмены решений первичных парторганизаций по приему в КПСС, обязать их принимать меры по совершенствованию качественного состава и укреплению партийных рядов, закрепив эти функции в новом Уставе партии. Таким образом, расширение прав первичных организаций в деле приема в партию могло дать однократный численный эффект, но с качественной стороны размывало социальный состав, а следовательно, могло привносить интересы, тщательно маскируемые и расходящиеся с программными установками партии.
После вступления в силу Устава партии, принятого XXVIII съездом КПСС в июле 1990 г., прием кандидатов в члены КПСС был прекращен. Вопросы о приеме в партию окончательно перешли к первичной организации. Первичные организации могли устанавливать для вступающих испытательный срок и требовать поручительства членов партии. А партийные комитеты по сути превратились в учетные органы, следящие за правильностью оформления документов. При этом случаи выхода из партии во многих партийных комитетах не анализировались и не получали оценки, заявления по этому вопросу рассматривались в первичных парторганизациях, райкомах и горкомах партии нередко в отсутствие заявителя, формально, без выяснения истинных причин, побудивших людей на такой поступок. Старший научный сотрудник Академии общественных наук при ЦК КПСС Н. А. Куртиков рассказывал на совещании в отделе ЦК КПСС по работе с общественно-политическими организациями 31 августа 1990 г.: «На шахте „Центральная“ было 1000 коммунистов, осталось 750. Спрашиваю: где анализ, каковы причины, мотивы выхода? Отвечают: у нас такого анализа нет. В райкоме спрашиваю — нет, в обкоме спрашиваю — тоже нет. Становится просто непонятно, как же мы хотим выработать какие-то меры, если у нас нет глубокого научного анализа причин выхода из КПСС? А ведь за этим колоссальнейшая проблема — социальная база партии. Уходят в основном рабочие»[282].
Суть другой вводившейся демократической меры — предварительное обсуждение заявлений о желании вступить в члены КПСС на собраниях в трудовых коллективах, т. е. совместно с беспартийными. Это решение Политбюро преподносилось как последовательная реализация установок XIX Всесоюзной партийной конференции на демократизацию процесса приема в КПСС, повышение роли трудового коллектива.
Надо отметить, что практика приглашения беспартийных на открытые партийные собрания уже существовала, как и прием в партию на них. Теперь же акцент смещался с партийного собрания, пусть даже и открытого, на собрание трудового коллектива, хотя и не наделяемого правом принятия в члены партии. Зачастую обсуждение кандидатур вступавших на собраниях трудовых коллективов дублировало открытые партсобрания, где те же кандидатуры обсуждались повторно, практически с тем же контингентом участников.
На заседании Комиссии ЦК КПСС по вопросам партийного строительства и кадровой политики 3 июня 1989 г., на котором рассматривалась эта идея, второй секретарь ЦК Компартии Казахстана М. С. Мендыбаев рассказал об эксперименте в Алма-Атинской области. Заявления о приеме в партию принимались у всех желающих. В коллективах объявлялось: кто хочет вступить в партию, подавайте заявления. Парткомы собирали заявления, составляли списки желающих и вывешивали их для всеобщего ознакомления. Через два дня списки сокращались, как правило, наполовину. Дело в том, что члены коллектива высказывали свое отрицательное мнение о многих из тех, кто подал заявление. М. С. Мендыбаев призывал партийные комитеты считаться с такими новыми формированиями на предприятиях, как советы трудового коллектива[283].
Доказывалось, что, во-первых, эта мера сама по себе демократическая, сближающая партийные организации с массой беспартийных. Во-вторых, позволит уже на самых первых ступенях отборочного процесса отсеять случайных людей, выявить достоинства и недостатки каждого кандидата. В-третьих, для беспартийной массы, для коллектива такая практика покажет, что в партию идут лучшие люди из трудовых коллективов.
С точки зрения теории и практики партийного строительства это был полный разрыв с марксизмом, выражением анархо-синдикалистского уклона в партии, ведущего к отказу от руководства коммунистической партии беспартийной массой трудящихся. Напрямую об этом тогда не говорилось, но, зная опыт борьбы партии со всевозможными анархо-синдикалистскими уклонами, можно было предвидеть вопросы: а не окажется ли партия на поводу у беспартийной массы? Как сочетать строгий партийный подход с повседневными, зачастую сиюминутными интересами трудовых коллективов? Не окажутся ли партийные организации в зависимости от далеких от политики советов трудовых коллективов не только в вопросах о приеме в партию? Как поставить заслон среди «всех желающих» вступить в правящую партию людям, далеким от коммунистических взглядов? И наоборот, сможет ли коллектив выдвинуть убежденных коммунистов?
Практика развития выборных и рыночных начал на предприятиях в годы перестройки свидетельствовала о преобладании потребительских устремлений, замкнутости работников на интересах собственного коллектива. На это указывают и распространившиеся факты несвоевременной и неполной уплаты членских взносов, особенно в регионах, славящихся высокими заработками работников нефтегазового комплекса. Например, в 1988 г. из 65,7 тыс. руб., что не доплатили в партийный бюджет области 6867 коммунистов, 57 тыс. руб. долга приходилось на 6092 человека, проживавших на территории нефтеносного Ханты-Мансийского автономного округа[284].
Интересы правящей партии могли оказаться незначительными перед непосредственными и повседневными интересами, перед проявлениями группового эгоизма. Например, самой распространенной формой департизации предприятий в Кемеровской области стало принятие конференциями трудовых коллективов решений о выводе партийной организации за пределы территории предприятия. Такие решения были приняты еще 26 июня 1990 г. на шахте «Тырганская» НПО «Прокопьевскгидроуголь» и — в августе 1990 г. — на Юргинском машиностроительном заводе, на шахте «Капитальная» города Осинники и на других предприятиях[285].
Уже к концу 1989 г. стала заметной тенденция увеличения числа отказов кандидатам в члены КПСС при приеме в партию. За четыре года и девять месяцев 1989 г. такой отказ получили 127,3 тыс. человек[286]. Предоставленные беспартийным возможности могли использоваться для устранения неугодных коммунистов, сведения счетов. Об этой тенденции писал журнал «Известия ЦК КПСС», опираясь на данные социологического исследования. 26 % опрошенных рядовых коммунистов считали, что появилось отчуждение в трудовых коллективах. 3 % были убеждены, что их начинают «прижимать». В то время как 12 % исключенных (вышедших) из КПСС считали, что в их коллективах коммунистов «не жалуют» («прижимают», не доверяют)[287].
Отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС, анализируя изменения в составе партии в 1989 г., обратил внимание на факты гонений против коммунистов, необоснованных увольнений их с работы. Число таких случаев в целом по КПСС возросло почти до 1000. Отдел партийного строительства ЦК КПСС был вынужден признать: факты гонений разбирались, меры принимались, но уже после сдачи партийных документов. Происходило это при попустительстве первичных партийных организаций[288].
Все чаще с партией порывают руководители предприятий, что еще больше подталкивает трудовые коллективы к массовому выходу из КПСС. В городе Нижневартовске (Тюменская область), к примеру, из числа первых руководителей предприятий и организаций добровольно сдали партийные билеты в 1990 г. 37 человек (в 1989 г. — два человека)[289].
Таково следствие новой кадровой политики партии. С учетом того, что именно хозяйственные руководители на протяжении всей советской истории находились под бдительным, временами переходящим в репрессии, контролем партии (под контролем КПСС до XXVIII съезда КПСС находилось около 15 тыс. должностей[290]), неудивительно, что именно хозяйственная номенклатура стала ударной силой капитализации, когда почувствовала ослабление партийного контроля. Как только должности руководителей предприятий выпали из партийной номенклатуры по мере расширения экономической самостоятельности предприятий и перехода на рыночные принципы хозяйствования, партия становилась им не нужной, прежде всего, как институт контроля за их деятельностью.
«Анализ показывает, — говорил председатель ЦКК КП РСФСР Н. С. Столяров, — что одной из причин оттока руководителей из партии является их стремление освободиться от партийной ответственности за итоги своей деятельности, которая не всегда укладывается в рамки закона, требований Устава КПСС. Видимо, встревоженные таким оттоком, некоторые комитеты перестали привлекать к партийной ответственности коммунистов-руководителей за злоупотребления служебным положением. За 1990 г., например, в Тюменской области число коммунистов, наказанных по партийной линии за такие проступки, сократилось в 2,5 раза, а по г. Тюмени — в 5 раз»[291].
Тем самым хозяйственные руководители, несмотря на формальное отсутствие частной собственности, становились реальной властью, в том числе над партийными организациями, на производстве, что в конечном счете усиливало тенденцию к «департизации» трудовых коллективов. «Слабеют и позиции заводских парткомов, — рассказывал член ЦК КПСС, фрезеровщик Нижегородского авиационного производственного объединения им. С. Орджоникидзе В. С. Куликов. — Скажем, у нашего — серьезные финансовые затруднения. Девять освобожденных партийных работников содержать уже не можем. А рухнет это звено, что же останется? Тогда из авангардной превратимся невольно в парламентскую партию…»[292]
Чтобы способствовать сохранению влияния на корпус управленцев, а через него на социально-экономическую и политическую ситуацию в обществе, Секретариат ЦК КПСС в апреле 1991 г. рекомендует партийным комитетам включать коммунистов-руководителей предприятий, учреждений, военных частей, правоохранительных органов в состав комитетов или их бюро[293]. Становившимся материально зависимыми от директората парткомам было выгодно закрывать глаза на злоупотребления, включать в свой состав хозяйственного руководителя, невзирая на его действительные убеждения. Так интересы партии подчинялись интересам будущих бизнес-структур. Пройдет немного времени, и уже собственники и менеджмент приватизированных предприятий будут решать, какие партии поддерживать материально, организационно и кадрово.
Анализируя итоги зональных совещаний секретарей первичных организаций, Секретариат ЦК КПСС в мае 1991 г. был вынужден констатировать, что отход партийных организаций от участия в решении хозяйственных, производственных вопросов серьезно подорвал их авторитет в коллективах[294].
По мере ухудшения экономической ситуации в стране количество злоупотреблений служебным положением со стороны хозяйственных руководителей растет. Это проявлялось в нарушении принципа социальной справедливости при распределении жилья, продаже легковых автомобилей, мебели и других товаров повышенного спроса. Все чаще допускались незаконные выплаты за работу в кооперативах, премий, повышение без достаточных оснований должностных окладов.
На заседаниях комитетов партийного контроля констатировалось ослабление спроса с коммунистов-руководителей за порученный им участок работы, сокращение практики рассмотрения персональных дел[295]. Изменение функций партии партийными комитетами зачастую понималось не как отказ от вмешательства в оперативное управление и контроля технологических процессов, а вообще отказ от какого-либо контроля за соблюдением руководителями-коммунистами партийной и государственной дисциплины. У некоторых комитетов появилась даже боязнь вызвать усиление выхода из партии. Это объясняется тем, что партработники — как освобожденные, так и неосвобожденные — были связаны со своими предприятиями рабочим местом, возможностями дальнейшей профессиональной карьеры, а значит, оказывались в зависимости от администрации, приобретавшей все большую самостоятельность с принятием законов о предприятиях, кооперации и собственности.
Таким образом, перенос всей работы по приему в партию в ее низовые звенья при всемерном расширении их самостоятельности не способствовал укреплению рядов партии, а, наоборот, вел к ее разрушению. Без сомнения, социальная неоднородность внутри партии в связи с массовым выходом и резким сокращением приема в течение 1990–1991 гг. усилилась. Как только произошел отказ от пропорционального представительства, квотного регулирования приема, социальные диспропорции в партии усилились. При этом провозглашение общедемократического лозунга «Власть партийным массам!» было воспринято по-анархистски, т. е. как обоснование для наступления на партийный аппарат, на отказ от базового принципа строения партии «демократического централизма».
«Самый главный политический противник КПСС — она сама, ее внутреннее состояние — растущая апатия коммунистов, размытость теоретических позиций и социально-экономической политики», — такой диагноз поставит партии организационный отдел ЦК незадолго до запрета партии в 1991 г.[296] Почта центральных органов партии и печати все чаще свидетельствовала о снижении партийной дисциплины, слабом влиянии на дела в трудовых коллективах, пассивности коммунистов, росте задолженности в партийных взносах. «Партийные собрания проводятся от случая к случаю, секретари парторганизаций не знают, какие проблемы обсуждать, на что нацеливать коммунистов, хотя проблем на этих предприятиях масса», — рассказывал председатель ЦКК КП РСФСР Н. С. Столяров в интервью журналу «Известия ЦК КПСС»[297].
В ходе предсъездовской партийной дискуссии в 1990 г. на местах не раз говорилось, что отказ от регламентирования приема в КПСС, демократизация в отборе партийного пополнения, получившая отражение в проекте Устава партии, ориентируют на стихийность, ведут к снижению требовательности к вступающим в КПСС, уровня индивидуальной работы с ними[298].
В какой-то мере сдерживало хаотический выход из партии отсутствие уставного порядка выхода из КПСС. Действовавший в то время Устав КПСС считал выбывшим из партии коммуниста, который не платил в течение трех месяцев членские взносы и фактически утратил связь с партийной организацией. При этом он непременно обсуждался в первичной партийной организации, которая на основании изученных обстоятельств выносила свое решение с утверждением его вышестоящим партийным комитетом. Благодаря этому можно было выяснить истинные причины выхода из партии и обеспечивался контроль над членами партии, особенно если те через неуплату взносов хотели уйти от партийной ответственности за определенные проступки.
Другим регулятором численности и средством контроля был исторически сложившийся в коммунистической партии механизм партийных «чисток». В период перестройки это слово старались не употреблять, но инициативы произвести «аттестацию» коммунистов или их перерегистрацию приходили с мест и обсуждались на партийных форумах. В частности, о ней говорилось в Тезисах ЦК КПСС к ХIХ Всесоюзной партийной конференции. Однако делегаты конференции воздержались от решения о проведении общественно-политической аттестации коммунистов. Руководство партии отказалось от внесения в процессы очищения партии элементов организации, поддавшись на стихийный массовый отток из партии. Так, например, член Политбюро ЦК КП РСФСР И. И. Антонович, выступая на XXIII Пермской областной партийной конференции, объяснил отказ от перерегистрации членов КПСС тем, что ее следует проводить, «когда партия находится в максимально благоприятных политических условиях»[299].
Вопрос о праве свободного выхода из КПСС без персонального обсуждения в первичной парторганизации и в райкоме партии активно дискутировался в ходе предсъездовской партийной дискуссии. Окончательно порядок добровольного выхода члена КПСС из ее рядов был закреплен решениями XXVIII съезда. Для прекращения членства достаточно стало устного заявления коммуниста, на основании которого принималось решение партийного собрания первичной партийной организации. При этом если на члена партии до его заявления о выходе из КПСС было заведено персональное дело или он допустил нарушения Устава КПСС, он мог быть исключен из рядов КПСС.
Если правомочные собрания оказывалось невозможным провести, заявления о добровольном выходе из рядов КПСС рассматривали райкомы, горкомы партии. Стремление к демократизации партийной жизни, расширение самостоятельности первичного звена партии вылилось в свою противоположность. В условиях массового выхода из партии, когда многие первичные организации прекращали свое существование, а деятельность других фактически была парализована, аппарату приходилось волей-неволей вновь брать на себя функции, которых его лишили. Как бы то ни было, но пик выхода из партии как раз пришелся на следующие несколько месяцев после съезда.
Теперь перейдем к анализу качественных характеристик партии. На протяжении всей истории КПСС приоритетное внимание уделялось регулированию социально-классового состава партии, ее высших руководящих органов, к каковым относились съезд (конференция) и выборные партийные комитеты и органы партии, начиная с ЦК. При этом в партийных установках и директивах вплоть до окончательного ухода КПСС с политической арены провозглашалась приоритетность рабочего класса и в пополнении партийных рядов, и в осуществлении политики перестройки, несмотря на удручающие данные о выходе рабочих из партии, возникновение классовых рабочих организаций и акции рабочего протеста.
В период перестройки вслед за отказом от регламентации численности партии происходит отказ от жестких ограничений по социальному составу партийного пополнения. Во-первых, решение вопроса, кого и сколько следует принимать в партию, передавалось самим партийным организациям. Политбюро в июле 1989 г. предписало горкомам и райкомам партии прекратить практику регулирования приема в КПСС путем «разнарядки». Во-вторых, постановлением ставилась задача по расширению социальной базы КПСС «в условиях нарастания общественно-политической активности трудящихся»[300].
Руководство КПСС открывало дорогу в партию для «новых сил», имея в виду социальные группы, рожденные социально-экономическими преобразованиями уже в годы перестройки: арендаторов, кооператоров и лиц, занимающихся индивидуальной трудовой деятельностью. Непонимание руководством партии идущих процессов социального расслоения выразилось в сохранении в партийной статистической отчетности о социальном составе партии традиционного деления членов партии на рабочих (независимо от их занятости на предприятиях разных форм собственности и организационно-правовых форм), крестьян (включая выделяющихся из коллективных хозяйств фермеров и арендаторов) и служащих, в категорию которых попадали и руководители предприятий и организаций. Предпринимателей партийная отчетность не замечала[301].
Имеющаяся в нашем распоряжении партийная статистика не позволяет отследить позицию самих этих социальных групп общества по отношению к членству в партии. Публиковавшиеся в годы перестройки в журнале «Известия ЦК КПСС» статистические материалы о составе партии не содержали данных о представленности этих групп в партии. Известно, что в недрах ЦК разрабатывалось положение о первичных организациях КПСС в кооперативах, а в системе партийной учебы расширялся диапазон социального состава различных курсов подготовки кадров, особенно после объявления политики перехода к рынку. В процессе одного социологического исследования, проведенного среди выбывших и исключенных из партии в 1989 г., выяснилось, что из партии выбывают коммунисты, перешедшие на работу в кооперативы. На одном заседании в Ленинском райкоме партии Москвы заявления о выходе были обоснованы тем, что «нет времени проводить партийные собрания каждый месяц, лишь формально отчитываясь»[302].
Необходимо проследить, как эволюционировало представление руководства партии о ее традиционной социальной базе — рабочем классе. Численность и удельный вес рабочих в партийном пополнении постоянно росли (в 1952–1955 гг. доля рабочих среди вновь принятых составляла 28,3 %, в 1956–1961 гг. — 41,1 %, в 1966–1970 гг. — 52 %, в 1971–1975 гг. — 57,6 %, в 1976–1980 гг. — 59 %, в 1981–1983 гг. — 59,5 %[303]. Быстро увеличивалась численность и доля рабочих в КПСС в целом (на 1 января 1961 г. рабочих в партии было 3,1 млн человек, или 33,9 % численности КПСС; на 1 января 1971 г. — почти 5,8 млн человек, или 40,1 %; на 1 января 1981 г. — 7,6 млн человек, или 43,4 %)[304]. Партийные органы заботились в основном об увеличении численности и удельном весе в рядах партии «вообще» рабочих. Таковым считался уже любой, кто хотя бы день работал на производстве. Анализ классовых черт характера соискателя подменялся анкетным подходом.
Ситуация меняется после XXVII съезда КПСС. Поначалу сокращается удельный вес рабочих в новом партийном пополнении. Анализируя статистические данные о приеме в партию за девять месяцев 1988 г., отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС отметил продолжение сокращения удельного веса рабочих в новом партийном пополнении. Среди принятых кандидатами в члены партии в территориальных парторганизациях они составили 51,9 %, что на 6,6 % меньше, чем за девять месяцев 1987 г. и на 7,4 % — 1986 г. В 37 территориальных партийных организациях, где раньше рабочие занимали преобладающее место в новом партийном пополнении, удельный вес их среди принятых кандидатами в члены КПСС за девять месяцев 1988 г. составил менее половины[305].
Сокращение удельного веса рабочих в новом партийном пополнении происходило неравномерно. Судя по записке отдела партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС, удельный вес рабочих среди принятых за девять месяцев 1988 г. в разных партийных организациях снизился на 10–22 %. А в пяти областных парторганизациях рабочих вместе с колхозниками оказалось меньше половины среди принятых кандидатами в члены партии[306]. Особенно резко к началу 1989 г. сократился прием в партию рабочих промышленности, что уже никак не вписывалось в традиционные представления о социальной базе коммунистической партии. В некоторых отраслях (авиационной, газовой, нефтеперерабатывающей и нефтехимической) он уменьшился почти наполовину[307].
Однако до 1989 г. эта тенденция заметного влияния на социальный состав КПСС не оказывала. В 1988 г. половину всех принятых в КПСС составляли еще рабочие[308]. Годом ранее в числе принятых их было 58,1 %, а в 1986 г. — 59,3 %[309]. Но в 1989 г. рабочие начинают активно покидать партию. Среди коммунистов, сдавших свои партийные документы в 1989 г., рабочих было почти 58 %, колхозников — 2,6 %, служащих — 15,6 %, пенсионеров — 22,1 %[310]. В 1990 г. из КПСС вышли 874 тыс. рабочих, или каждый шестой[311]. Например, в Карагандинской области — одном из центров шахтерского забастовочного движения в 1990 г. из партии добровольно вышли 6373 человека (около 10 % от общей численности), из них 3921 — рабочие. А принято в партию лишь 85 рабочих (в девять раз меньше, чем в 1989 г.). Ряд партийных организаций шахт за 1990 г. потеряли от 20 до 50 % своего состава[312].
Журналу «Известия ЦК КПСС» был представлен типичный портрет человека, по собственному желанию покинувшего партию в 1990 г. Это мужчина 30–50 лет, рабочий промышленного предприятия со средним образованием, партийным стажем более 10 лет, в основном не имеющий партийных взысканий[313].
Парадоксальность ситуации состояла в том, что в той мере, в какой «росла общественная активность народа», она все дальше уходила за рамки партии, все менее нуждалась в ней. Вопреки официальным заверениям властей об углублении процессов демократизации снижалась активность членов партии в участии во внутрипартийной жизни, которая лишь отчасти компенсировалась развитием иных, как тогда говорили, «неформальных» форм активности. По подсчетам некоторых ученых, в большинстве новых партий, образовавшихся после изменения ст. 6 Конституции СССР о руководящей роли КПСС, рабочие составляли всего лишь 6–7 %[314].
Растущее отчуждение от участия в общественной работе проявилось в снижении явки на партийные собрания и конференции (так, на отчетно-выборные собрания в 1988 г. явилось 92 % коммунистов, состоящих на учете, что почти на 4 % меньше, чем во время предыдущей кампании 1985 г.[315]), снижении количества выступавших на них рабочих. Меньше, чем перед XXVII съездом КПСС, было избрано рабочих и женщин на районные, городские, окружные, областные и краевые партийные конференции в ходе отчетно-выборной кампании 1988 г.[316] По подсчетам Н. Н. Разуваевой, в выработке основополагающих документов XIX партконференции из 420 привлеченных делегатов приняли участие лишь 23 рабочих, или 5 %. От общего числа выбранных рабочих это составляло 1 %[317]. Граждане реже стали обращаться в ЦК КПСС. Если в 1988 г. было принято 37 534 человека, то в 1990 г. — 13 288. Причем доля рабочих среди посетителей из года в год уменьшается, а пенсионеров увеличивается[318].
Массовый отток рабочих из партии, начавшийся в 1989 г., способствовал дальнейшей изоляции рабочего класса как субъекта политической жизни страны. Правда, какое-то время сохранялась практика встреч высшего партийного руководства с представителями различных социальных групп, а также непосредственно в трудовых коллективах. На неуклонное повышение роли рабочего класса в проводимых политических и экономических преобразованиях нацеливало постановление Политбюро ЦК КПСС от 6 июня 1989 г. «О программе действий по итогам апрельского (1989 г.) Пленума ЦК КПСС», для чего предполагалось провести в первой половине 1990 г. Всесоюзный съезд рабочих под эгидой ВЦСПС[319]. О КПСС как партии рабочего класса М. С. Горбачев говорил во время встреч в Киеве 28 сентября 1989 г. А перед этим 21 сентября 1989 г. он встречался с группой рабочих и колхозников, входящих в состав центральных выборных органов партии. Но постепенно эта практика сходила на нет.
Выход из КПСС рабочих, считавшихся ее главной опорой на всех этапах ее истории, не мог не вызвать дискуссии о социальной базе партии, на кого ей следует опираться в своей деятельности, интересы каких социальных групп выражать. Беспокойство по поводу утраты партией признания среди рабочих высказывалось и на высоком партийном уровне, и в низовых ее звеньях. «Правда такова, что у нас уже складывается около 12 партий», — говорил Горбачев в марте 1990 г. на Политбюро ЦК и ставил прямые вопросы: «Какова социальная база партии, где место рабочего класса, каково отношение партии к возможности возрождения капитализма?»[320]
В периодической печати все чаще публикуются письма рядовых коммунистов о выходе из партии рабочих, размышления о месте рабочего класса в структуре общества и во власти. Одних авторов, как, например, члена КПСС из Воронежа П. С. Апатченко, беспокоит общее невнимание к этим проблемам: «При нынешней гласности почему-то о такого рода тревожных случаях в партии разговор не ведется. Я знаю, мне ответят: от таких людей партия должна очищаться. Но ведется ли учет выходящих из партии добровольно и какая проводится разъяснительная работа по этому серьезному вопросу? Почему мы, коммунисты, своевременно не остановили такое явление, не выявили причину случаев выхода из партии? Ведь мы теряем рабочих людей»[321].
Высказывались полярные предложения: то снять все социальные ограничения при приеме в партию и расстановке руководящих кадров, то активнее выдвигать на выборные должности людей от станка, вплоть до Центрального Комитета партии и даже Политбюро. С таким предложением, в частности, выступил на Пленуме ЦК КПСС 9 декабря 1989 г. А. Г. Мельников[322]. Вновь заговорили о так называемом политическом завещании В. И. Ленина и его предложении значительно увеличить представительство рабочих в высших органах партии.
Вносились предложения снова закрепить на предстоявшем XXVIII съезде партии положение о классовом характере партии, включиться в процесс самоорганизации рабочего движения. «Факты со всей очевидностью, что в стране, несмотря на более чем 70-летнее ее развитие по социалистическому пути, сохранились, ожили и приобрели большую активность общественные силы, враждебные социализму. В этих условиях очень даже рано и крайне неразумно отказываться от классовой позиции в борьбе за обновление и утверждение социализма», — писал в журнал «Известия ЦК КПСС» член партии В. И. Кумсков из Фрунзе[323]. «Коммунистическая партия не может отказываться от классового подхода, от опоры на рабочий класс, составляющий в нашей стране большинство населения. В противном случае это грозило бы потерей для партии социальной базы», — предупреждала коммунист А. Ф. Чмыга из Москвы[324].
Уже в ходе работы XXVIII съезда КПСС среди делегатов было распространено обращение группы рабочих и крестьян — участников съезда. Авторы выражали «серьезную озабоченность» низким представительством рабочих и крестьян не только на съезде, но и в Советах всех уровней. Они предлагали увеличить представительство рабочих и крестьян в центральных выборных органах партии до не менее 50 % их состава, создать в структуре ЦК комиссию по деятельности партии среди рабочих и крестьян, в которую, кроме рабочих, избранных в состав ЦК, включить рабочих и крестьян — участников съезда, готовых в ней работать[325].
В поддержку этих предложений приходило немало писем с мест. Так, в письме парторганизации Челябинской теплоэлектроцентрали № 2, опубликованного в журнале «Известия ЦК КПСС», говорилось: «Предметом особого внимания партии и государства должно стать общественное положение рабочего класса и крестьянства. Тяжелое экономическое состояние государства ухудшило их социальное самочувствие. Вдобавок к этому мы видим, как рабочие и крестьяне постепенно вытесняются интеллигентами из общественно-политических организаций, особенно из руководящих органов. Такая участь постигает даже рабочие профсоюзы. Привлечение рабочих и крестьян к управлению государством — задача необычайной важности»[326].
Несмотря на это, на XXVIII съезде КПСС в июле 1990 г. был окончательно закреплен отказ от социально-классового подхода в идеологии и в политике партии. Он был объявлен «упрощенным», его применение — сектантством. Хотя Политбюро ЦК и рекомендовало парторганизациям «более настойчиво» добиваться избрания на XXVIII съезд партии делегатов из числа рабочих и крестьян[327], их представительство в сравнении с предыдущим съездом упало в 2,5 раза. Зато был отмечен резкий рост числа и удельного веса партийных работников. Они составили половину делегатов съезда. «Какое уж тут представительство основных социальных слоев!» — напишет позднее в своих мемуарах бывший член Политбюро В. А. Медведев и признается: «Руководство ЦК не извлекло уроков из последних выборных кампаний, понадеялось на спонтанность демократического процесса»[328].
Политбюро, видя такое положение на съезде, даже выступит с инициативой пригласить на XXVIII съезд 350 рабочих и крестьян, преимущественно из числа тех, кто был выдвинут кандидатами в делегаты и баллотировался по округам или на конференциях. М. Горбачев вспоминает: «Возникла дискуссия вокруг предложения пригласить на съезд в качестве гостей группу рабочих. Дело в том, что среди делегатов оказалось ничтожно малое число рабочих, их оттеснили секретари парторганизаций. Конференция и, естественно, съезд превращались в форумы партийных функционеров преимущественно районного и городского звена. Таков был результат выборов, в ходе которых партаппаратчики организовали мощное давление, попросту сами себя и делали делегатами. Я был за то, чтобы дать мандат представителям рабочего класса с правом совещательного голоса. Так, в общем, и решили. Они, между прочим, и на Российской конференции, и на съезде КПСС „задавали жару“, даже выделились в своего рода секцию»[329].
Однако такие административные попытки поддержать рабочих не смогли предотвратить их массовый исход из партии. Вот что писал в журнал «Известия ЦК КПСС» член ЦК КПСС, фрезеровщик Нижегородского авиационного производственного объединения им. С. Орджоникидзе В. С. Куликов: «У нас на заводе почти на 40 % сократилась численность партийной организации <…> А в итоге — опять неудовлетворенность. Ушли из партии — и вовсе превратились в пассивных наблюдателей. Никто из тех, кто вышел из КПСС у нас на заводе, не связал себя с активной политической жизнью. „Болото“? Если бы все так просто было! Люди почувствовали свою ненужность — в этом ведь мы прежде всего виноваты»[330]. Впрочем, были сообщения с мест, свидетельствовавшие о стремлении рабочих понять, кто же отражает все-таки их интересы, есть ли у этих сил конкретная программа, за которой можно пойти[331].
В это время в партийной среде и обществе распространяется идея о переносе основной партийной работы из трудовых коллективов в партийные организации по месту жительства. Поначалу это преподносилось как забота об уже не работающих коммунистах-пенсионерах, тем более что их доля в составе партии с каждым годом все увеличивалась. С другой стороны, Политбюро ставило задачу перед партийными организациями «возглавить процесс нарастающей общественной активности людей по месту жительства»[332] в связи с увеличением количества и активизацией деятельности различных неформальных общественных объединений и движений, формирующихся по территориальному принципу.
Развернулись дискуссии о принципе построения партии. Интересно, что, по данным социологических исследований, проводившихся на XXVIII съезде КПСС и российской партийной конференции, подавляющее большинство делегатов поддержало территориально-производственный принцип, и лишь каждый пятый предлагал решить вопрос, где состоять на учете, самим коммунистам[333]. Однако партийное влияние в трудовых коллективах неуклонно сокращалось. По результатам социологического опроса, проведенного АОН ЦК КПСС, перед приостановлением ее деятельности партию не поддерживали 53 % рабочих. В 1990 г. в промышленности число цеховых парторганизаций уменьшилось на 40 тыс., а партийных групп — на 136 тыс.[334]
16 июля 1991 г., т. е. еще до Указа Б. Н. Ельцина о департизации, ЦК КПСС одобрил «Рекомендации по работе партийных организаций по месту жительства населения». В них говорилось, что постановка на учет работающих коммунистов в партийные организации, состоящие главным образом из пенсионеров, не оправдывает себя. Рекомендовалось создавать территориальные партийные организации на профессиональной основе. Например, партийные организации учителей, работников правоохранительных органов и др.[335]
Таким образом, уже в 1989 г. обозначается тенденция департизации трудовых коллективов как социальной основы партии. А 26 февраля 1991 г. Секретариат ЦК КПСС постановил «усилить поиск и практическое применение новых форм и методов работы партийных организаций по месту жительства, обеспечить существенные сдвиги в этом направлении уже в нынешнем году»[336]. Как видим, еще до знаменитого указа президента РСФСР Б. Н. Ельцина «О прекращении деятельности организационных структур политических партий и массовых общественных движений в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР» КПСС сама сдавала свои позиции в трудовых коллективах, все более отдаляя себя от своей классовой опоры. Так рабочий класс начал отворачиваться от партии «всего народа».
По советской традиции состав высших партийных органов должен был отражать весь социальный срез партии. Показательной в этом смысле была трактовка кадровой политики в курсе «Партийное строительство»: «Социалистическое общество впервые в истории поставило дело подбора руководящих кадров на подлинно демократическую основу. Коммунистическая партия неустанно заботится о том, чтобы в руководящие органы выдвигались люди, представляющие все классы и слои советского общества, нации и народности СССР, люди всех возрастов и поколений»[337].
Самой высокой была доля городских уроженцев в первых составах партийного руководства времен революции и гражданской войны — как раз тогда, когда доля горожан в населении страны была самой низкой. Позднее, по мере того как доля городского населения росла, партийная элита все больше пополнялась за счет выходцев из деревни — в некоторые периоды больше, чем наполовину. С 1940 по 1980 г. выходцы из крестьян в руководстве партии пролетариата явно преобладали.
Обращала на себя внимание убывающая роль уроженцев крупных городов, особенно столиц, в то время как выходцы из малых городов и поселков, которые и в России, и в СССР часто не слишком отличались от деревни, появляются в партийном руководстве все чаще и чаще. За четыре десятилетия с 1950 по 1989 г. в нем появились всего два уроженца Москвы и ни одного — Петербурга-Ленинграда, «колыбели революции». Из 100 человек, пришедших за это время на высшие партийные посты, 47 родились в деревне и 17 — в рабочих поселках. Уроженцев же крупных городов, включая Москву, было всего 22, причем девять из них пришли уже в горбачевское время — с 1985 по 1989 г. В целом же можно сказать, что люди, десятилетиями возглавлявшие «партию рабочего класса», рекрутировались отнюдь не из главных мест сосредоточения пролетариата[338].
По данным, приводимым В. Моховым, на протяжении 1950–1980-х гг. в составе Политбюро преобладали лидеры рабоче-крестьянского происхождения: в Президиуме ЦК КПСС, избранного на XIX съезде КПСС — 66,7 %, в 1956 г. — 58,8 %, в Политбюро в 1966 г. — 78,9 %, в 1976 г. — 81,8 %, в 1986 г. (XXVII съезд КПСС) — 73,7 %[339].
Характерно, что в Советском Союзе количество выходцев из крестьянских семей в составе Политбюро долгое время превосходило количество выходцев из рабочих семей. Так, если в 1956 г. 47,4 % состава Политбюро происходило из сельской местности, то в 1961 г. доля уроженцев села составляла 56,2 %, в 1966 г. — 52,6 %, в 1971 г. — 57,1 %, в 1976 г. — 59,1 %, в 1984 г. — 36,8 %, в 1990 г. (XXVIII съезд КПСС) — 41,7 %. Крайне мало было выходцев из крупных городов, областных центров. В составе Политбюро с 1956 по 1976 г. только семь человек (13,7 %) были из крупных городов — областных центров. В «андроповском» Политбюро таких стало уже 21,1 %, в 1990 г. — 29,2 %. Еще более слабым в кадровом отношении было влияние города на ситуацию в деревне[340].
Даже в годы перестройки, как отмечает В. Мохов, «в то время как основную массу населения России (73,9 % на 1 января 1991 г.) составляло городское население (в том числе в Пермской области — 77,5 %), более двух третей состава лидеров городов и районов области (66,8 %) формировали в 1990 г. выходцы из сельской местности. Данный факт означает, что в индустриальной державе местная власть даже в индустриально развитой области оказывалась в руках бывших сельских жителей»[341].
Влияние классовой крестьянской остаточности среди политической элиты и в обществе на политику партии и государства, в особенности в последние годы их существования, а тем более как фактора разрушения советской системы, нуждается в изучении[342]. Требует внимания и еще одна тенденция. Руководство ЦК еще в 1960-е гг. осуществило серьезный поворот в кадровой политике: усилилось выдвижение на партийную работу специалистов народного хозяйства. К середине 1970-х гг. более 70 % секретарей ЦК компартий союзных республик, обкомов и крайкомов КПСС, а также 60 % секретарей горкомов и райкомов имели инженерно-техническое и сельскохозяйственное образование, к концу 1987 г. — соответственно 84,5 и 68,8 %.
С 1961 по 1976 г. численность лиц с высшим инженерно-техническим образованием в составе ЦК КПСС изменилась с 35,9 до 43,2 %, с сельскохозяйственным образованием — с 10,9 до 13,4 %. Аналогичная тенденция существовала среди членов Политбюро (Президиума) ЦК КПСС: за 1956–1976 гг. соответствующее соотношение изменилось с 23,5 и 5,9 % до 45,4 и 4,5 %[343].
Для конца 1980-х гг. характерна превалирующая доля инженерного образования на высших этажах политической власти. В 1989 г. по сравнению с 1980 г. удельный вес лиц с высшим инженерным образованием изменился среди членов Политбюро с 64,3 до 50 %, среди кандидатов в члены Политбюро — с 37,5 до 62,5 %, среди секретарей ЦК КПСС — с 40 до 50 %. Инженерное образование было у 90 % председателей Советов министров союзных республик и у 73 % членов Президиума правительства СССР[344]. На начало 1990 г. каждый пятый секретарь первичной (не цеховой) организации был инженерно-техническим работником[345].
Роль технократизации общественного сознания советской политической элиты в разгроме системы также еще требует детального изучения, но сбрасывать со счетов ее влияние на размывание идеологических основ партии не стоит. Глава советского правительства и член Политбюро, бывший директор завода Н. И. Рыжков, например, так отзывался о роли КПСС в экономике: «Эта сила изрядно мешала и трепала нервы». «Экономика откровенно, беззастенчиво политизировалась с помощью руководящего рычага — партии». Он «едва ли не физически страдал от того, что в нашей стране политика постоянно подавляла, била, месила экономику»[346]. В этих взглядах проявилась недооценка идеологии, провозглашался приоритет экономики над политикой, предавалось забвению ленинское положение о том, что политика — концентрированное выражение экономики, непонимание взаимосвязи экономических и политических интересов различных классов и социальных групп.
Тенденции развития перестроечных и постсоветских процессов показали постоянное наращивание влиятельности хозяйственных структур и их руководителей в политическом процессе за счет сокращения представительства рабоче-крестьянской прослойки. Так, в составе Политбюро ЦК КПСС, избранного на XXVIII съезде КПСС, впервые значимо были представлены уже выходцы из семей служащих — 41,7 %[347].
Поскольку ведущее место в социальном составе партии занимал рабочий класс, среди делегатов партийных съездов и конференций соблюдался его численный перевес. Так, делегатами XXVII съезда партии были избраны 1705 рабочих (34,1 % общего числа делегатов). Среди делегатов XIX Всесоюзной партийной конференции было 1638 рабочих (33 % от общего числа делегатов). Особо в докладе мандатной комиссии конференции было подчеркнуто, что «это соответствует месту рабочих в нашей партии»[348]. Пропорции соблюдались строго. Только на XXVII съезде была особо отмечена тенденция роста численности женщин в партии, в выборных партийных органах. На съезд было избрано 1352 женщины, что составляло 27 % всех делегатов. Это наибольшее число за всю историю КПСС в абсолютном и процентном выражении[349].
Но уже по итогам отчетов и выборов в партийных организациях в 1988 г. отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК в записке от 8 февраля 1989 г. констатировал, что среди выборного актива произошло снижение представительства рабочих и женщин. В Приморском крае, например, число рабочих в составе членов и кандидатов в члены райкомов и горкомов партии сократилось на 154 человека (6 %), женщин — на 57 (2,8 %). В целом по КПСС рабочих и женщин стало на 1–3 % меньше среди секретарей, заместителей секретарей, членов парткомов и бюро первичных и цеховых парторганизаций. Рабочих среди секретарей первичных парторганизаций насчитывается теперь 8,2 %, женщин — 34,4 %. Руководителей предприятий и организаций, инженерно-технических работников и работников науки, культуры, просвещения и здравоохранения среди избранных в ноябре-декабре 1988 г. членами и кандидатами в члены горкомов, райкомов, окружкомов, обкомов и крайкомов и членов ревизионных комиссий становится постепенно больше[350].
В последнюю в истории КПСС отчетно-выборную кампанию, после XXVIII съезда КПСС, когда выборные органы обновились примерно на 60 % и сменилось более трети секретарей партийных организаций и комитетов, в райкомах, горкомах и обкомах возросло представительство секретарей партийных организаций из научно-технической и творческой интеллигенции. А вот рабочих, крестьян, женщин и молодежи в выборных органах всех уровней, как констатировал организационный отдел ЦК КПСС, стало еще меньше. Наиболее это было характерно для парторганизаций компартии РСФСР. В Тюменской, Мурманской и ряде других областей число рабочих в партийных комитетах уменьшилось более чем в два раза[351]. В составе окружкомов, горкомов и райкомов в среднем по РСФСР рабочие и рядовые колхозники составляли лишь 19 %[352].
Сокращалось число женщин в руководящих органах КПСС. Так, делегатами XXVIII съезда партии были избраны всего 344 женщины, или 7,3 % от общего числа делегатов. Это самый низкий показатель за послевоенные годы. Среди членов ЦК КПСС женщины составляли всего 8 %, в ЦКК КПСС — 13,3 %, среди освобожденных секретарей первичных организаций — 18,4 %. Среди первых секретарей горкомов и райкомов женщины составляли 4,3 %, в 125 центральных комитетов компартий союзных республиканских, краевых и областных комитетах партии среди секретарей не было женщин[353].
При этом, несмотря на сокращение приема женщин в партию, их доля в общей численности членов КПСС в годы перестройки не сокращалась, а увеличивалась. Происходило это за счет того, что численность женщин в партии сокращалась медленно, а «мужское начало» резко сократилось. В начале 1991 г. в составе КПСС было 30,5 % женщин[354].
Сокращение удельного веса рабочих в партии в какой-то мере компенсировалось увеличением приема в партию представителей иных социально-профессиональных групп. Например, в составе партийных организаций Сибири удельный вес рабочих с 1986 по 1988 г. снизился на 1,7 %, количество колхозников оставалось неизменным, а процент служащих пропорционально вырос[355].
Несмотря на то, что почти три четверти коммунистов, занятых в народном хозяйстве, сосредоточены в материальном производстве, в 1980-х гг. с опережающими темпами возрастало число коммунистов, работающих в непроизводственных отраслях: в торговле и общественном питании, жилищном, коммунальном хозяйстве и бытовом обслуживании населения, здравоохранении, народном образовании, среди работников науки, культуры и искусства[356].
В связи с оттоком из партии рабочих на протяжении 1980-х гг. возрастает удельный вес коммунистов с высшим, незаконченным высшим и полным средним образованием: с 72,1 % в 1981 г. до 82 % на начало 1989 г. и намечается тенденция уменьшения доли лиц с полным средним образованием[357].
В 1988 г. коммунистами стали 2628 докторов и кандидатов наук, на 22 % больше, чем годом ранее[358]. В партии состоял каждый пятый инженер, техник, художник, каждый четвертый агроном, зоотехник, архитектор, каждый шестой врач, более половины писателей, треть композиторов и кинематографистов, 2/3 журналистов и лишь каждый 15-й рабочий[359].
В 1991 г. журнал «Известия ЦК КПСС» дал такие цифры: в рядах КПСС находилось 40 % преподавателей вузов и научных работников, каждый третий учитель средней школы — коммунист[360]. В партии практически до конца ее дней продолжали оставаться свыше 1,5 млн работающих в представительных и исполнительных органах власти, госаппарате, правоохранительных органах[361].
Однако социологические исследования показывали, что в 1990 г. и среди вышедших из КПСС вырос удельный вес лиц с высшим образованием (в 1989 г. их было 19 %, в 1990 г. — 32 %), служащих, инженерно-технических работников (с 22 % в 1989 г. до 39 % в 1990 г.), несколько уменьшилось число пенсионеров (с 17 % в 1989 г. до 9 % в 1990 г.)[362]. Очевидно, что каждая социальная группа, представленная в правящей партии, реагировала на изменение социально-экономической и политической ситуации и положение партии, исходя из своих интересов. Показательно, что именно рабочий класс раньше и в массовом количестве начал отворачиваться от правящей партии. Что касается других социальных групп, то разрыв их с партией напрямую зависел от оценки тех выгод или потерь, который сулил выход. Подавляющая часть партийной, советской хозяйственной элиты, выдвинутая перестройкой, так и осталась с партийными билетами в момент юридического запрета КПСС.
Следует обратить внимание на изменение в партии численности пенсионеров, домашних хозяек и других неработающих. На 1 января 1990 г. их доля среди коммунистов составляла 17,4 %[363]. Партия стремительно старела. Доля коммунистов с партийным стажем от 21 года до 30 лет и от 31 года до 50 лет на 1 января 1989 г. по сравнению с началом 1981 г. увеличилась на 8,3 и 1,1 % соответственно. В то время как количество членов партии в самом зрелом возрасте (с партийным стажем от 11 до 20 лет) уменьшилось за этот период почти на 1 млн, а доля коммунистов со стажем до пяти лет включительно уменьшилась на 1,7 %[364]. Среди лиц, заявивших в 1989 г. о выходе из партии, 12,5 % составили кандидаты в члены КПСС и молодые коммунисты с партийным стажем до пяти лет, 44,4 % — коммунисты с партстажем более 20 лет[365].
Гораздо раньше, чем КПСС, кризис охватил комсомол. Начиная с 1967 г. ВЛКСМ постоянно численно рос. Впервые за эти годы в 1987 г. произошел спад: численность комсомольцев страны сократилась сразу на 2,5 млн человек[366]. А за годы перестройки — с 41,9 млн человек в 1985 г. до 23,6 млн человек — в 1991 г.[367] Снизился прием юношей и девушек в ряды ВЛКСМ с 3,7 млн в 1985 г. до 870 тыс. человек в 1990 г.[368] При этом число комсомольцев, принятых кандидатами в члены партии, с 1985 г. неуклонно снижается: за четыре года прием сократился на 10,4 %[369]. По данным Научного центра Высшей комсомольской школы, проводившего в 1989 г. опросы на предприятиях Ленинграда, Донецка, Свердловска и Новосибирска, только 4 % из опрошенных 4069 комсомольцев желали вступить в КПСС, у 94 % не было такого желания. Поэтому за последующие три года почти в три раза сократился приток комсомольцев в КПСС. Из 8000 опрошенных комсомольцев 44 % подчеркивали неясность предназначения комсомола в обществе[370].
С 1988 г. численность комсомольских работников, избранных в партийные комитеты, снизилась с 25,4 до 11 %. А среди сменившихся секретарей ЦК ВЛКСМ, крайкомов, обкомов комсомола в 1990 г. менее 12 % перешло на партийную работу (в 1987 г. — 35,3 %). За один только 1990 г. сменилось 41,6 % секретарей первичных комсомольских организаций, 38,1 % секретарей районных, городских и окружных комитетов ВЛКСМ[371]. Все меньше становилось коммунистов, работающих в комсомоле. Если в 1985 г. их было 1,5 млн человек, в первой половине 1991 г. осталось 350 тыс. (соответственно 3,6 и 1,6 % к общему числу членов ВЛКСМ)[372].
Процесс нарастания кризисных явлений в комсомоле благодаря большей мобильности молодежи опережал такие же процессы в КПСС. Процессы, которые происходили в партийных организациях, начали проявляться в комсомоле раньше. А так как комсомольские организации всегда считались резервом для будущего пополнения в КПСС, то по процессам, происходившим в комсомоле, можно было судить о перспективах Компартии Советского Союза.
КПСС и комсомол все более удалялись друг от друга. В той мере, в какой партия и комсомол утрачивали свое властное положение в политической системе, а другие политические силы не имели достаточно ресурсов, чтобы их заменить, происходила деполитизация сознания молодежи, усиливались беспартийные настроения. Комсомол перестал выполнять и функцию «кузницы кадров» для партии, зато стал таковым для нарождавшегося частного бизнеса.
Десятилетия неверной политики при подавлении любой критики привели к тому, что марксистов в КПСС к 1985 г. практически не было. Никто не осознавал, что партия и страна подошли к краю пропасти, когда из нараставших проблем все партийные фракции видели выход только в расширении рыночных отношений и сдвигу к «общенародной», по сути буржуазной демократии. При этом невозможно отрицать, что все это имело большую поддержку в народе — дефицит, неравенство, отсутствие возможности открыто выразить недовольство партийным курсом вызывали недовольство у большинства советских граждан. Чем и объясняется массовая политическая активность в разгар перестройки. Но в силу отсутствия марксистской альтернативы, дискредитации коммунизма активность эта пошла в первую очередь в русло поддержки сил капиталистической реставрации, в 1989–1990 гг. вырвавшихся из-под контроля КПСС, даже в условиях горбачевского руководства, которое само вело дело к превращению бывшей коммунистической партии в буржуазную. Сторонники капитализма «как в цивилизованных странах» схватились со сторонниками «китайского пути» при полной маргинальности немногих марксистов, которые и сами были заражены примитивным охранительством и национализмом. Неготовность всех защитников КПСС к политической борьбе в новых условиях дала большие преимущества «демократам», которые на полную катушку использовали не только провалы нынешнего руководства, но и «белые пятна» истории КПСС.
Перестроечной КПСС пришлось ответить за все ошибки и злоупотребления советских руководителей, начиная с первых лет после Октябрьской революции. Многолетнее замалчивание проблем, пропагандистский обман народных масс дали о себе знать в полном объеме — коммунистам перестали верить и в том, в чем они были однозначно правы. Силы буржуазной контрреволюции, действовавшие под демократическими и гуманистическими лозунгами, выглядели как что-то новое, в отличие от надоевших «верных ленинцев».
Уверенность в полной и окончательной победе социализма, в отсутствии классовой борьбы в СССР, раздувание партии за счет всех «хороших работников», особенно начальников любого уровня — все это привело к тому, что членство в партии стало социальным статусом, абсолютно не означающим готовность на деле бороться за коммунизм. Коммунисты, массово становящиеся самыми ярыми сторонниками капитализма, от руководства до рядовых — эта картина создала сильнейшую травму поражения, которая играет большую роль и в сегодняшнем упадке рабочего движения как в России, так и во всем мире.
Современным марксистам приходится во многом заново переосмысливать опыт КПСС, вырабатывать новую модель коммунистической партии, которая сможет завоевать доверие трудящихся. Не менее важен вопрос и о государственных органах диктатуры пролетариата, их судьба в СССР тоже показательна. Советы, существовавшие с 1917 г., превратились в годы перестройки в парламенты, вместе с разложившейся партией ставшие орудиями реставрации капитализма.