Советский Союз мог существовать только как государство классово-пролетарское по своей природе, и, следовательно, проводящее строго классовую политику на всех этапах своего существования. Фактор социального происхождения и места в социальной структуре советского общества выполнял поэтому важные социальные функции, в особенности в сфере властных отношений. «В обществе на протяжении нескольких десятилетий параметры социального происхождения выступали средствами контроля, классового регулирования, проведения партийного курса, — пишет исследователь советской элиты В. Мохов. — С точки зрения достижения целей, поставленных советским государством, это был единственно возможный вариант политики, поскольку отход от нее грозил включением стихийных процессов трансформации власти»[5].

Направленность развития страны определялась характером осуществлявшейся внутренней и внешней политики, способностью партийных и советских руководителей держать курс в соответствии с задачами социалистического строительства, зависела от понимания ими противоречий, возникающих на этом пути, расстановки внутренних и внешних социальных сил, от поддержки этой политики населением, а также от личных качеств советских вождей.

Советский общественный строй с позиций официального марксистского обществоведения представлялся как переходный к более высокой ступени развития — коммунизму. Поэтому его социально-экономическая природа считалась двойственной, что было связано с его переходным характером: симбиоз «зримых ростков коммунизма» и «пережитков капитализма». К первым относили общенародную собственность на средства производства, планомерность общественного развития, коллективизм и т. п., а к «родимым пятнам старого общества» — классовую структуру, существенные различия между городом и деревней, умственным и физическим трудом, личное приусадебное хозяйство, товарно-денежные отношения, рынок и т. п. В таком случае совершенствование социализма понималось бы как естественное преодоление пережитков по мере накопления общекоммунистических черт.

Однако к началу перестройки КПСС давно уже утратила перспективу строительства коммунистического общества, превратившись в организацию, пытавшуюся лишь поддерживать статус-кво деградировавшей системы, раздираемой противоречиями. К этой ситуации привело стечение множества объективных и субъективных факторов, определивших облик советского социализма на разных этапах его развития.

Партия большевиков, возглавившая Октябрьскую социалистическую революцию, не имела и не могла иметь развернутого проекта, как именно будет выглядеть государство диктатуры пролетариата в тех или иных исторических условиях. На тот момент в истории человечества попросту не было опыта функционирования общества без частной собственности, с экономикой, развивающейся по единому плану. В «Государстве и революции» В. И. Ленина и других теоретических работах тогдашние марксисты обозначали лишь общие принципы, общие контуры нового устройства страны и мира. Кто-то должен был сыграть роль первопроходцев, тех, кто начнет строительство посткапиталистической формации и тем покажет пример того, как она должна выглядеть и какие «подводные камни» имеются в этом процессе.

СССР во главе с РКП(б) — ВКП(б) — КПСС выполнил эту миссию, во всем величии и всей трагичности. В первые годы советской власти и экономика, и политическое устройство страны прошли через самые крутые изменения и зигзаги под давлением тяжелейших внутренних и внешних обстоятельств. Военный коммунизм сменился нэпом — новой экономической политикой (капитализмом под государственным контролем), а затем форсированным строительством социализма. Одновременно в партии шла борьба между различными группами, по-разному видевшими пути развития СССР в сторону социализма и коммунизма. Особенно эта борьба обострилась после смерти Ленина, найдя воплощение в противостоянии сторонников Сталина и сторонников Троцкого («левой оппозиции»)[6].

Сталинская группа, одержавшая верх к началу 1930-х гг., возглавила процесс строительства социализма. Плановая экономика, созданная в годы первых пятилеток, просуществовала затем до конца 1980-х гг., более полувека. Огромные экономические успехи, победа над фашизмом, значительный рост уровня жизни в послевоенное время — все это обеспечило советскому строю поддержку подавляющего числа жителей СССР на протяжении нескольких десятилетий. Однако система, созданная при Сталине в ходе разгрома оппозиций, с самого начала страдала целым рядом изъянов, на которые официальная идеология не обращала внимания либо, наоборот, выдавала за достижения. Наиболее важные из них следующие.

1. После ликвидации оппозиций, ведших легальную полемику против политики правящей группы, любая открытая критика генеральной линии стала невозможной. Коммунисты, выступавшие против политики верхушки, однозначно приравнивались к контрреволюционерам и подвергались репрессиям большей или меньшей жесткости. Так было при Сталине, когда большая часть его оппонентов была уничтожена в 1937–1938 гг. по надуманным обвинениям, так было и после 1953 г., среди политических заключенных в СССР всегда имелись и диссиденты-коммунисты, и социалисты[7].

2. Советская идеология аксиомой считала окончательное уничтожение буржуазных классов в СССР, отсутствие условий для возрождения внутренней контрреволюции. Внутренние угрозы совершенно не анализировались, так как не считались чем-то значимым.

3. Основы социализма, существовавшие в СССР, не ликвидировали социального неравенства. На базе продолжавших существование товарно-денежных отношений имело место и перед перестройкой все более нарастало материальное расслоение, выражавшееся не только и не столько в денежных доходах, сколько в разном доступе к дефицитным благам.

Все эти проблемы не признавались в течение всего доперестроечного периода, создавая условия для массового разочарования советского народа в КПСС и коммунизме. Десятилетиями советская пропаганда, в условиях монополии верхушки на СМИ и трактовки марксистской теории, манипулировали жителями СССР, злоупотребляя их доверием. Тем более после 1953 г. у власти в партии и стране были уже не марксисты, а в лучшем случае люди, субъективно приверженные коммунизму, как они его понимали.

К примеру, хрущевская авантюра «коммунизма к 1980 году», о котором было объявлено на XXI съезде КПСС в 1961 г., являлась порождением тогдашней конъюнктуры, действительно успешного развития советской экономики в послевоенный период. Казалось, что это развитие будет постоянным и темпы будут только наращиваться. Другие хрущевские реформы и новации также основывались на все той же переоценке успехов СССР. Как хорошо показывает в своих материалах исследователь советской экономики Алексей Сафронов, советское руководство искренне верило в высокую сознательность почти всех советских людей, в то, что советскому строю давно уже ничего не угрожает. Потому и считало, что совнархозная реформа и другие преобразования, по факту наносившие вред экономике, якобы только укрепят ее[8].

Игнорировался и международный аспект — построить полный коммунизм, т. е. общество без классового разделения и без государства, КПСС собиралась без всякой привязки к мировому революционному процессу, без оглядки на господство капитализма на большей части земного шара. Кроме того, и тесная интеграция социалистических стран, создание системы единого экономического планирования было благополучно сорвано, не без участия представителей как СССР, так и других государств социалистического блока[9]. Совет экономической взаимопомощи оказался не способен даже на то, что с успехом впоследствии осуществили капиталистические страны в рамках Европейского Союза — введение единой валюты, безвизового режима и т. д. Таков был тупик абсолютизации «социализма в отдельно взятой стране» — каждая партия считала, что суверенитет страны превыше всего, как будто стирание всех границ, постепенное слияние наций не является целью коммунизма. В итоге налицо была не столько мировая система социализма, сколько набор обособленных «социализмов в отдельно взятой стране». К тому же с 1960-х гг. существовал «второй социалистический блок», во главе с Китаем и Албанией, находившийся с первым в крайне враждебных отношениях, вплоть до вооруженных конфликтов между СССР и Китаем в 1969 г. и Китаем и Вьетнамом в 1979 г.

После отставки Хрущева новое руководство быстро «забыло» о нереальной перспективе коммунизма к 1980 г., перестав ее упоминать. Строительство коммунизма в СССР окончательно превратилось в пустой лозунг, конкретных шагов и механизмов отмирания товарно-денежных отношений, отмирания государства не предлагалось. Концепция «развитого» или «реального» социализма признана была лишь оправдать отсутствие качественного развития советского общества в сторону коммунизма. Хотя даже один из официальных советских авторов[10] признавал: «Верно, конечно, что, говоря о социализме, основоположники научного коммунизма имели в виду более высокую ступень развития социалистического общества, чем это имеет место ныне в СССР и в других странах социализма»[11]. И это правильно, так как если основы социализма в СССР были построены, то никакой окончательной победы, когда мировой капитализм повержен, и первая фаза стабильно развивается в сторону высшей, естественно, не было. Но все было затушевано на фоне стабильной, относительно благополучной жизни и монополии руководства партии на то, чтобы быть «единственно верными марксистами». Любых несогласных, в том числе коммунистов, мало кто мог услышать, и их ждали немедленные репрессии.

Хватило, впрочем, всего этого ненадолго, так как проблемы продолжали накапливаться. Рост благосостояния, до того непрерывный, начал давать сбои на рубеже 1970–1980-х гг., кое-где в СССР ситуация уже тогда становилась критической. Известный историк Александр Шубин пишет в одной из своих работ: «<…> В СССР при относительно низком социальном расслоении существовали сильные региональные различия в снабжении, которые раздражали население „провинции“ и настраивали его против Москвы и против „центра“ вообще. „Реальный социализм“ не мог обеспечить московский уровень жизни даже в крупнейших городах.

Несмотря на то что продовольственная проблема (в понимании стран „Третьего мира“, то есть большинства стран) была в СССР решена и голод ему не угрожал, продовольственный дефицит оставался важнейшей проблемой, раздражавшей население.

Почти всегда советскому человеку были доступны хлебопродукты, крупы, овощные и рыбные консервы, молоко, хотя и в поставках этих продуктов были перебои. Доходило даже до перебоев в поставках хлеба. В сентябре 1978 г. в Йошкар-Оле, например, дошло до образования очередей за хлебом, в которые нужно было вставать с вечера, как в войну… Однако такие случаи все же считались чрезвычайными происшествиями. Затратив несколько больше усилий, советский человек запасался мясом, мясопродуктами, сыром, рыбой.

Но это уже было непросто. Читательница „Литературной газеты“ Е. Соловьева из г. Коврова писала: „Хочу рассказать вот о чем. Сижу на кухне и думаю, чем кормить семью. Мяса нет, колбасу давным-давно не ели, котлет и тех днем с огнем не сыщешь. А сейчас еще лучше — пропали самые элементарные продукты. Уже неделю нет молока, масло если выбросят, так за него — в драку. Народ звереет, ненавидят друг друга. Вы такого не видели? А мы здесь каждый день можем наблюдать подобные сцены“»[12].

Картины перестроечного развала потребительского рынка начинали становиться привычными еще до перестройки, пусть и не в таких масштабах.

Точно так же и о новых рыночных реформах заговорили еще до 1985 г. Косыгинская реформа 1965 г., расширявшая самостоятельность предприятий, была, как известно, свернута, но дала свои плоды в плане дезинтеграции советской экономики, нарастания корпоративного эгоизма в поведении как руководителей отраслей и предприятий, так и рядовых работников[13]. «После косыгинской реформы усилилась тенденция сползания власти сверху вниз по бюрократической иерархии — от Политбюро к отраслевым министерствам. Во многом это было обусловлено наличием узкого коллегиального руководства в Политбюро в связи с обострившейся болезнью Л. И. Брежнева. Брежнев оказался зажат между различными группами влияния, которые оказывали на него сильное политическое давление. В условиях разрастания советской экономики Госплан еще с меньшим успехом, чем раньше, мог контролировать исполнение огромного числа утвержденных плановых показателей… Либерман[14] в одной из своих статей писал: „То, что выгодно обществу в лице государства, должно быть выгодно каждому коллективу предприятия и каждому его члену!“ Это, пожалуй, центральная теоретическая ошибка косыгинской реформы, по которой интересы всего общества и отдельного коллектива отождествлялись. В действительности же групповые интересы коллектива предприятия зачастую противоречили интересам всего народного хозяйства. Классовые интересы рабочего класса не тождественны арифметической сумме индивидуальных интересов отдельных рабочих», — пишет исследователь косыгинской реформы Максим Лебский[15].

Идеи о реанимации, логическом продолжении косыгинской реформы существовали в советском руководстве всю брежневскую эпоху и получили большое влияние в связи кризисными явлениями начала 1980-х гг. Александр Шубин приводит слова Л. И. Брежнева на заседании Политбюро ЦК КПСС в сентябре 1982 г.: «В организации экономики социалистических стран сейчас наблюдаются значительные изменения. Наши союзники стремятся лучше сочетать директивные формы управления хозяйством с использованием экономических рычагов и стимулов, отказываются от чрезмерной централизации руководства.

Результаты усилий, предпринимаемых братскими странами, на практике еще не полностью выявились, и многое, вероятно, не подойдет. Но ко всему полезному мы должны присмотреться. Говорю об этом потому, что мы сами занимаемся совершенствованием управления экономикой.

<…>

Хозяйство у нас гигантское. Взять любое министерство — это почти целая империя. Управленческий аппарат разросся. А вот просчетов и разного рода неувязок чересчур много. Регламентировать все и вся из Центра становится все труднее и труднее.

<…>

Полагаю, что мы должны еще и еще раз основательно подумать, как поднять инициативу и хозяйственную предприимчивость трудовых коллективов. Вряд ли этого можно достигнуть без наделения предприятий и объединений большей самостоятельностью, большими правами. Если у предприятий будет больше прав в технико-экономической и коммерческой областях, то соответственно на них ляжет и большая ответственность. Стоит подумать и о повышении роли республик, краев и областей в народнохозяйственном планировании, в решении крупных региональных проблем»[16].

Подобные же планы реформ существовали и начали осуществляться при генеральных секретарях Андропове и Черненко[17]. В частности, основой для расширения рыночных отношений в СССР стал принятый в 1983 г. при Андропове закон «О трудовых коллективах». Эксперименты, начатые в его рамках, имели ограниченный характер, но явно намечали будущую политику перестройки: «Для реализации данного закона в начале 1984 г. для 1850 предприятий на Украине, в Белоруссии и Литве ввели ограниченный хозрасчет. Администрации этих предприятий разрешили брать заказы на основе договоров с другими заводами и потребителями»[18].

Новый молодой глава партии Горбачев первоначально был лишь более решительным продолжателем старого курса. Можно согласиться с утверждением Максима Лебского, что «перестройка Горбачева основывалась на фундаменте, который был создан в 1983–1984 гг. Закон о государственном предприятии 1987 г. в свою очередь был логическим развитием реформы 1965 г. Недаром сам Горбачев говорил о том, что он многое взял из косыгинской реформы»[19].

Невозможно отрицать, что СССР того времени требовались серьезные перемены для спасения социалистического строя, стоявшего на грани краха (что, впрочем, мало кто осознавал). Но они должны были иметь совершенно обратный характер, нежели рыночные реформы предперестроечного и перестроечного руководства. Необходима была интеграция социалистического лагеря на базе плановой экономики, конкретные разработки вопросов перехода от социализма к коммунизму, свобода мнений в партии рамках марксизма, борьба с теневой экономикой и вообще буржуазной идеологией. Но осуществлять такую коммунистическую перестройку было некому — слишком сильно было почти всеобщее убеждение, особенно руководителей КПСС, в незыблемости социализма, в том, что угрозы стране не существует, а рыночные механизмы должны существовать и даже расширяться по необходимости. У СССР и КПСС было два пути из кризиса — либо к коммунистическим изменениям, либо к реставрации капиталистического строя. Именно последняя перспектива и осуществилась под названием «перестройка».

В таком плачевном состоянии КПСС подошла к 1985 г. — нараставшие проблемы при непонимании их масштаба руководством и рост идейного влияния в партии и обществе буржуазных концепций на фоне дискредитации официального марксизма, не дававшего ответы на больные вопросы.

«Ныне, когда понятие „капиталистическое окружение“ сдано в исторический архив, когда мировая социалистическая система оказывает все большее воздействие на ход международных событий, когда трудом советских людей создана мощная экономика и несокрушимая оборона, у нас есть все основания считать победу социализма в СССР окончательной… Даже враги социализма вынуждены признать, что как с точки зрения внутренних условий, так и с точки зрения международных позиций Советского государства социалистический строй в нашей стране незыблем» — подобными формулами советская наука ограничивала любое обсуждение вопроса о социализме в СССР и грозящих ему проблемах[20].

В реальности кризис становился все более очевидным, и никаких иных способов преодоления кризисных явлений, кроме уступок рынку, примирения с капитализмом верхушка во главе с М. С. Горбачевым не видела.

В новой редакции Программы партии, утвержденной на XXVII съезде КПСС в 1986 г., было записано: социализм как «действительное движение общества к коммунизму» предполагает «все более полное раскрытие и использование его возможностей и преимуществ, укрепление присущих ему общекоммунистических начал»[21].

Однако такие подходы не отражали истинный замысел инициаторов перестройки. Дело в том, что содержанием начатых новым партийно-государственным руководством во главе с М. С. Горбачевым экономических преобразований стали как раз всемерное поощрение товарного производства, выведение предприятий на рынок, латентная приватизация государственной собственности, фактическая легализация частного предпринимательства. Поэтому идея «родимых пятен» не была полностью отброшена. Просто они были названы «фундаментальными», «неустранимыми», сугубо «техническими» и «управленческими», как, например, рыночный механизм. А потому доказывалось, что социализм должен перенять их от капитализма[22].

Как мы уже указывали выше, это было по-своему логичным продолжением прежней деградации политики КПСС. Вопреки мнению о внезапности горбачевских преобразований для всего мира, подобное предсказывалось наблюдателями. Например, социолог-диссидент Виктор Заславский, эмигрировавший из СССР в 1975 г., писал еще в конце 1970-х гг.: «В ближайшие годы нынешнее равновесие между недовольством рабочих и их поддержкой режима может быть серьезно поколеблено. К 1980-м гг. ежегодный прирост рабочего населения еще больше сократится по причине снижения рождаемости. В связи с этим советские экономисты предсказывают серьезный дефицит кадров. На основании этих фактов ЦРУ предсказывает резкое падение производства в СССР в 1980-е гг. Впрочем, этот прогноз не принимает в расчет ни реального роста советской экономики, ни жизненного опыта представителей рабочего класса за последние 10 лет. По всей видимости, возобновятся экономические реформы в стиле 1960-х гг., поскольку к середине 1980-х гг. они станут жизненно необходимыми. Собственно, правительство Брежнева уже предприняло первые шаги в этом направлении. Например, постановление 1979 г. позволило многим пенсионерам продолжать работать, сохраняя при этом право на пенсионные выплаты, — эта мера направлена на борьбу с ростом дефицита рабочей силы. Постановление по планированию 1979 г. во многом выглядит как продолжение экономических реформ 1965 г.: в нем много непоследовательностей и внутренних противоречий, которые можно объяснить неспособностью нынешнего руководства провести разумные реформы. Тем не менее оно указывает, в каком направлении, скорее всего, будет двигаться брежневское политическое руководство»[23].

В партийном обществоведении различия между капитализмом и социализмом стали активно затушевываться. Так, помощник М. Горбачева Г. Шахназаров доказывал, что «специфика социального устройства имеет не большее значение, чем та, которая проистекает из различия уровней экономического развития или политических режимов»[24]. Выдвигая лозунг «Больше социализма!», идеологи перестройки, с одной стороны, стремились отделиться от коммунистической перспективы как общества бестоварного. С другой стороны, произошел отказ от представления, что социализм может дальше развиваться только на базе общественной собственности, укрепляя и совершенствуя планирование экономики. Отказ от основного противоречия социализма между «зримыми ростками коммунизма» и «пережитками капитализма» побуждал искать якобы неразрешимые противоречия в самой системе социализма. Отсюда призывы «освободиться от сложившихся представлений о социализме»[25], «уяснить для себя, что, собственно, есть социализм»[26], «вычленить критерии социалистичности»[27].

В итоге в партии возобладали позиции, доказывающие, что настоящий социализм предполагает не одну и даже не две основы. И когда речь заходила о социалистических и несоциалистических формах, на первый план выводилась не борьба их между собой, а единство сторон. Идеологически это должно было оправдать «постепенное воссоздание как всего уничтоженного спектра социальных групп, страт, классов, наций и иных общностей, так и соответствующей им культуры социальных взаимоотношений»[28]. Раз всех — значит и буржуазии. Причем различные интересы всех составляющих общество классов и слоев должны были найти адекватное отражение в политике. Некоторые обществоведы, как, например, О. Шкаратан, пытались даже сформулировать «закон возрастающего разнообразия деятельности людей и социальной структуры общества», согласно которому социальная структура социалистического общества будто «становится более сложной, чем у капиталистического общества»[29].

В годы перестройки произошел отказ от официальной установки, кочевавшей до этого из одного партийного документа в другой, о все возрастающей социальной однородности советского народа. Она не соответствовала реальным масштабам имущественной дифференциации общества.

Эти деформации распределительных отношений накапливались годами и стимулировали (пока в скрытой форме) углубление социального неравенства, одновременно изменяя социально-классовую структуру общества. Скрытые, подспудные процессы возвратного классообразования в теневом (по сути частнокапиталистическом) секторе советской экономики усиливали элементы переходности, давшие начало новому классовому противостоянию в обществе.

При этом общество десятилетиями не имело достоверной информации о масштабах социального расслоения внутри себя, о том, насколько сильны потенциально буржуазные элементы. Такие сведения начали появляться только уже в ходе самой перестройки. Например, советский экономист Римма Зяблюк в работе «Потребительная стоимость в экономическом учении марксизма и перестройка хозяйственного механизма», вышедшей в 1989 г., писала, что «в Латвийской ССР 3 % населения имеют столько же вкладов в сберкассах, сколько остальные 97 %»[30].

В недрах общественной системы шел активный процесс накопления частных капиталов, в полной мере подтверждая тезис о противоборстве внутри системы «зримых ростков» нового и «пережитков капитализма». По оценкам НИЭИ[31], при Госплане СССР оборот теневой экономики в середине 1980-х гг. достиг 60–80 млрд руб.[32], при валовом национальном продукте СССР в 777 млрд руб. на 1985 г.[33] В перестроечной печати приводились различные оценки масштабов теневой экономики: от 5 до 550 млрд руб.[34] По официальным данным, оборот теневых капиталов оценивался в 1989 г. — 68,6 млрд руб., в 1990 г. — 98,8 млрд руб.[35] В программе перехода к рыночной экономике «500 дней» содержалась информация о масштабах, а главное, об источниках теневого накопления капитала. Доходы от теневой экономики по всем источникам, по которым у составителей программы имелись оценки, составили 66–146 млрд руб.[36] По одним данным, в сфере теневого капитала было задействовано 15 млн человек[37], по другим — 30 млн человек[38].

И это можно рассматривать как главный социально-экономический итог политики перестройки. К нему вела уже реализация одного из первых перестроечных законов — закона «О государственном предприятии» 1987 г., реальным результатом которого стало право госпредприятий устанавливать свободные цены на свою продукцию, что вызвало мощный всплеск группового эгоизма. Предприятия, получившие свободу от плановых регуляторов, пошли по пути повышения заработной платы за счет ценового нагнетания прибыли. Следствием этих процессов стал подрыв финансовой системы; рост заработной платы перестал подчиняться государственным планам. Так, в 1990 г. производительность труда упала на 3 % при росте денежных доходов населения на 17 %[39].

Трудовой коллектив предприятия, который, будучи ориентированным на извлечение максимальной прибыли, стремился к снятию нормативного регулирования фонда оплаты труда без соответствия уровню производительности труда, вел себя как групповой капиталист. Впрочем, эти тенденции не были в то время чем-то совершенно новым, а отражали многолетние попытки советского руководства изменить положение и роль трудовых коллективов в структуре общества, во всей системе производственных отношений, несмотря на возможные расхождения с основополагающими постулатами классиков марксизма-ленинизма. «Коммунизм требует и предполагает наибольшую централизацию крупного производства во всей стране <…> Отнять право у всероссийского центра подчинить себе все предприятия данной отрасли во всех концах страны <…> было бы областническим анархо-синдикализмом, а не коммунизмом», — предупреждал В. И. Ленин[40].

Поскольку трудовые коллективы уже реально работали на прибыль, это неизбежно приводило к их экономическому обособлению, превращало их в изолированные единицы, стремящиеся, прежде всего, обеспечить собственную выгоду, зачастую в ущерб единым народнохозяйственным планам. Трудовые коллективы, писал один из авторов радикальной экономической реформы в правительстве Н. И. Рыжкова академик Л. И. Абалкин, «просили предоставить максимум свободы, с тем, чтобы можно было сократить излишнюю численность работников, особенно управленческого персонала, изменить технологию, свободно маневрировать ресурсами, продавать продукцию, произведенную сверх государственных заказов, по свободно складывающимся на рынке ценам»[41], т. е. вели себя по-капиталистически. Уже после распада СССР Л. И. Абалкин был вынужден признать, что «коллектив предприятия в принципе не способен быть выразителем общенародных интересов» в рыночной экономике[42].

В годы перестройки было фактически ликвидировано централизованное планирование и распределение, провозглашалось «равноправие форм собственности», было легализовано предпринимательство. Основными вехами на этом пути стали Закон СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности граждан в СССР» (1987), Закон СССР «О кооперации в СССР» (1988), постановление СМ СССР № 790 «О мерах по созданию и развитию малых предприятий» (1990), Закон СССР «О предприятиях и предпринимательской деятельности» (1990), Закон СССР «Об общих началах предпринимательства граждан СССР» (1991). Ко времени распада СССР в стране уже действовало более 80 тыс. новых хозяйственных структур, включая 1200 акционированных предприятий[43]. А в конце 1992 г. в России насчитывалось уже около 1 млн «новых экономических структур», в которых было занято 16 млн человек, что составляло 22 % от всей рабочей силы. Была создана новая банковская система, некоторые министерства и крупные предприятия получили иной статус. Но в целом промышленность была недоступна для частного бизнеса[44]. Очевидно, дальнейшее проникновение капитала и изменение социально-экономического базиса находились в прямой зависимости от политических и идеологических процессов, разворачивавшихся на советском пространстве.

Формой легализованного мелкого частного предпринимательства и первоначальной формой открытого накопления капитала в годы перестройки стали центры научно-технического творчества молодежи (ЦНТТМ) и кооперативное движение. Они стали первыми в стране легальными организационными формами, которые воспроизвели классические отношения между трудом и капиталом, что сразу противопоставило их основной массе трудящихся, работавших на государственных предприятиях, а также положили начало обогащению двух групп будущих бизнесменов — руководителей государственных предприятий и руководителей самих ЦНТТМ. В кооперативах могла под прикрытием закона легализовываться неформальная среда через механизм обналичивания безналичных денег. Так начинался легально процесс первоначального накопления частного капитала.

«Разрешение на занятие коммерцией в этот период считалось привилегией, доступной лишь немногим, — пишет по этому поводу социолог О. Крыштановская, — <…> номенклатуре позволяется делать то, что другим запрещается, и извлекать из этого прибыль. Главной привилегией конца 1980-х годов стало разрешение на обогащение»[45].

К весне 1990 г. размеры «комсомольской экономики», которая постепенно отрывалась от комсомольских берегов и уходила в автономное плавание, были такими: 4000 хозяйственных формирований различных типов при комитетах всех уровней, в том числе Молодежный коммерческий банк, внешнеэкономическое объединение «ЮНЕКС», акционерное общество «Развитие» по производству современных игр для детей, межрегиональные коммерческие объединения «Молодежная мода» и т. п. В стране действовало около 600 центров НТТМ, а также более 17 тыс. молодежных, студенческих и ученических кооперативов, созданных под покровительством комсомола и объединявших около 1 млн человек[46].

Роль этого короткого периода в формировании бизнес-элиты, да и в последующем реформировании России, трудно переоценить. Во-первых, в результате превращения безналичных рублей предприятий в наличные деньги граждан образовался так называемый рублевый навес — огромная неотоваренная масса наличных денег, которая способствовала раскрутке гиперинфляционной спирали. Структуры «комсомольской экономики» стали называться «локомотивом инфляции». Во-вторых, был проведен успешный эксперимент по внедрению в жизнь «управляемого рынка». В-третьих, считает социолог О. Крыштановская, начал формироваться «класс уполномоченных», который вскоре превратился в бизнес-элиту[47].

Очевидно, что безудержная предпринимательская активность комсомольцев способствовала дискредитации не только комсомола, но и партии, допустившей разрастание «частнособственнических инстинктов» у членов организации, являвшейся ее потенциальным резервом. Озабоченность втягиванием политической организации в хозяйственную и предпринимательскую деятельность выражал в выступлении перед делегатами XXI съезда Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ) в апреле 1990 г. генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев. Вместе с тем партийным руководством не отрицалась полезность новых молодежных структур, которые предлагалось всячески поддерживать. Таким образом, предпринимательская деятельность молодого поколения приветствовалась; главное, чтобы она не довлела над главными функциями комсомола, который, по мысли реформаторов, все-таки должен был оставаться политической организацией наряду с КПСС.

Но такое отношение «старших товарищей» к «комсомольской экономике» было встречено в кругах комсомольских функционеров с нескрываемым разочарованием. В специальной резолюции «О налогообложении», принятой XXI съездом ВЛКСМ, комсомольцы с горечью констатировали: «В последнее время в правительстве СССР, его финансовых органах нет понимания значимости и условий функционирования предприятий молодежных общественных организаций, нет заинтересованности в их развитии. Это нашло отражение в последних решениях Совета министров СССР и Министерства финансов СССР, а также в проекте Закона СССР „О налогах с государственных, арендных, кооперативных, общественных и иных объединений и организаций“, в которых не было предусмотрено сохранение льгот по налогам для предприятий комсомола и других общественных организаций. Принятие Закона в предлагаемой редакции приведет к свертыванию деятельности свыше 4000 предприятий молодежных общественных организаций, прекращению финансирования целого ряда социальных программ, лишит работы более 200 тыс. работников молодежных предприятий ВЛКСМ, а в итоге подорвет веру юношей и девушек в реальность перестройки. Пора понять правительству и Министерству финансов СССР, что взимание последних средств со всех без разбора, начиная от приспособившихся к системе гигантов-монополистов, заканчивая молодежными центрами, приведет, возможно, к незначительной штопке дефицита бюджета, но на долгие годы отбросит экономику назад, отобьет всякую охоту заниматься ею у кого бы то ни было»[48].

Весьма противоречиво развивалась и кооперация. Несмотря на различия в данных официальной статистики о количестве действующих кооперативов, можно проследить тенденцию их резкого увеличения — с примерно 14 тыс. в январе 1988 г. до 193–210 тыс. в январе 1990 г.[49] По данным Госкомстата СССР, среднемесячная оплата труда работавших в кооперативах достигала в 1989 г. 500 руб. Среднемесячный заработок работающих в московских кооперативах в начале 1990-х гг. составлял 700 руб. За одну и ту же работу рабочие в кооперативах нередко получали доходы в четыре-пять раз превышающие те, что зарабатывали рабочие той же профессии и квалификации на госпредприятии[50].

Нарастающий социальный конфликт интересов не прошел незамеченным. «Мы дали кооперативам возможность самостоятельно устанавливать цены и создали кооперативную систему, не облагаемую налогом, — анализировал ситуацию академик А. Аганбегян. — Кооперативы подняли цены, они не платят налогов, в них выросла зарплата. А рядом с ними расположены государственные предприятия, которые производят такую же продукцию, но на них действуют официальные государственные цены, а всю прибыль забирает себе казна. Сложились неравные условия, и это вызывает у людей недовольство. Поэтому правительство ввело налоги на кооперативы, чем обидело их, поскольку они уже привыкли не платить налогов. Теперь они пытаются взять свое на цене, а это задевает массу людей»[51].

По сути, это означало открытое проявление классовых различий и противоположности социальных интересов, что требовало от партийного руководства четкой политической линии в отношении каждой из сторон. Однако это означало бы возвращение к классовому подходу в идеологии и политике. Вместо этого горбачевское реформаторское крыло предпочло не замечать классовой подоплеки растущих социальных противоречий. В 1988 г., в самых разгар кооперативного движения, помощник М. С. Горбачева Г. Шахназаров, вопреки реальным фактам, свидетельствующим о нарастании имущественного неравенства между трудовыми коллективами, объявил одинаковыми «сохозяевами-сопроизводителями» коллективы государственных предприятий, кооперативы и лиц, занятых индивидуальной трудовой деятельностью, объединив их в некой «общенародной ассоциации»[52]. И это в то время, когда в печати уже развернулись дискуссии об отношении к кооперативам.

Показательным примером может служить спор между журналисткой А. Боссарт и министром финансов СССР Б. Гостевым, честные или нет высокие доходы кооператоров. Кто он, кооператор: спекулянт или мастер, кулак или хозяин? — задалась вопросом журналистка. Министр предложил ей поехать на завод имени Лихачева и поинтересоваться мнением рабочих. Вот как она описывает эту встречу.

«Через двадцать минут мы были на ЗИЛе. Министр предупредил: „Учтите, рабочие будут выступать резко“. Он оказался прав.

— Раньше в газетах все время мелькали статьи о спекуляции, а теперь их совсем не видно. Как вы считаете, Борис Иванович, это не потому ли, что все спекулянты пошли в кооперативы? — спросили в автосборке.

— В большой степени, конечно, и поэтому, — согласился Гостев.

И тут прорвало. Жулики! Залезли в карман к рабочим! Если они такие головастые, пусть придут к нам и наладят производство! Посмотрим, как они будут здесь заколачивать по тыще! Одним словом, „кооперация — это узаконенная спекуляция“, — именно так выразился один механик. — Содрать с этих захребетников, и побольше!

Министр выразительно посмотрел на меня и как бы возразил:

— А вот журналисты переживают, что тогда кооперативы закроются.

— И очень хорошо! Нечего плодить спекулянтов.

— Но ведь чем меньше их будет, тем больше они будут ломить цены, без конкуренции-то… — возразила на этот раз я.

— Вот именно, — неожиданно согласились со мной. — Эта публика всегда сумеет нагреть руки. Даже, извините за выражение, на сортирах!

К выражениям претензий нет. Я ожидала более сильных. В отличие от министра финансов я считаю, что забота о своем кармане — одна из наиболее естественных забот человека. И антипатия рабочих ЗИЛа, которые в самом деле больше трехсот целковых выколотить со своего конвейера не могут, хоть тресни, — их антипатия к „богатым“ кооператорам тоже естественна. Если за модные „варёнки“ молодому человеку приходится отдавать ползарплаты — тут, знаете ли, не до оздоровляющей роли кооперации.

— В обществе образуется прослойка богатеев, что приведет к социальному расслоению и вызовет необратимые последствия. Я не поручусь, что рабочие не выйдут на улицы… Классовое чутье пролетариев?»[53]

Децентрализация управления государственным сектором экономики и инициирование создания новых хозяйственных структур различных форм собственности создавали предпосылки для многоукладности, которой соответствует противоречивая социальная структура, порождающая новые классы и социальные группы. Это объективно выводило на первый план вопрос об их взаимоотношениях, формировании их особых социальных интересов, институционализации этих интересов в системе политического представительства и власти. Создание «условий для свободного соревнования социалистических производителей»[54] неминуемо вело к противопоставлению их групповых интересов и интересов общества и государства. Еще Ленин предупреждал, что условия хозрасчета «неминуемо порождают известную противоположность интересов между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятий или ведомствами, коим они принадлежат»[55].

Передача единой госсобственности в собственность предприятий, административно-территориальных единиц, общественных организаций, попадающей в распоряжение того или иного управленческого аппарата, неизбежно деформировало ее общественный характер. Так, по данным проф. В. Байкова, в 1986 г. 33 % рабочих по опросам считали себя хозяевами производства, в 1988 г. — 14 %, в 1989 — менее 10 %[56].Тем не менее в руководстве страны утверждалась позиция, что изменение отношений собственности, поощрение многоукладности и легализация, по сути, частнопредпринимательского сектора преодолеют отчуждение человека от средств производства и результатов его труда.

Экономически необоснованный рост доходов при достаточно гибкой системе цен выступает как фактор большей или меньшей инфляции, при жестком административном контроле за ценами рождает массовый дефицит, плодит спекуляцию, обогащает теневую буржуазию. Имеющий на руках значительные денежные накопления слой населения (2,6 %[57]) с целью обезопасить себя и накопления от инфляции требует расширения платных благ и услуг, «продавать все, что покупается», ищет рублю «нормальных и здоровых способов вовлечения его в дело». Так, в интервью немецкому журналу «Штерн» член Политбюро ЦК КПСС, соратник М. Горбачева А. Яковлев заявил: «Можно спокойно продавать все, кроме совести, чтобы изъять у населения инфляционные деньги. Вплоть до танков…»[58] Но это еще вопрос, кто мог в советской стране покупать, если число лиц, имеющих у себя «лишние» деньги, во много раз меньше тех, кто действительно нуждается в деньгах? При среднемесячной зарплате 217 руб. только 32,2 % человек от общей численности рабочих и служащих, проработавших полный месяц, получали свыше 200 руб. в месяц[59].

Вместе с тем все громче раздавался голос тех, чьи денежные средства искали сферы легального приложения. Вот как озвучивал интересы этих социальных групп другой приближенный к команде Горбачева, академик А. Аганбегян. «Жилье сейчас не является частью рынка, — рассказывал он. — Я живу в большой четырехкомнатной квартире и плачу за нее только 20 руб. в месяц. Я получил эту квартиру от государства. Когда я умру, ее получит мой сын. Все это бесплатно. При этом есть резкая нехватка жилья, и есть люди, живущие в ужасающих условиях. Моя дочь с семьей из четырех человек живет в двухкомнатной квартире. Она не может встать на очередь на улучшение жилья, потому что слишком много тех, у кого жилищные условия еще хуже, чем у нее. Так что ей не положено. У меня есть деньги, и я ее отец. Я хочу купить ей лучшую квартиру, чтобы мой внук жил в лучших условиях. Но это невозможно. Бесплатно квартиру получить можно. А за деньги нельзя. И так обстоит дело не только в отношении квартир. Я хочу участок земли под Москвой. У меня есть деньги, чтобы заплатить за него. Но я не могу купить землю. Я могу получить такой участок бесплатно. Но мне его могут и не дать. У меня „вольво“, хорошая машина. Но гаража нет. Купить гараж я не могу. Никто их не строит и т. д. Люди готовы покупать такие вещи, как автомобили, землю, улучшенное жилье. Но правительство не разрешает расходовать их деньги»[60].

Руководство партии формально еще пыталось сдерживать проявления группового и частного эгоизма. Так, в обращении Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза «К партии, советскому народу», опубликованном перед предстоявшими в марте 1989 г. выборами народных депутатов СССР, отмечается: «Последовательно идя курсом реформ, партия считает необходимым, чтобы были поставлены надежные преграды попыткам использовать экономические инструменты в узкогрупповых, эгоистических интересах, в ущерб населению, искусственно завышать цены и прибыль, вынуждая трудящихся расплачиваться за чужое неумение и за чужие недостатки»[61]. В реальности откровенно рыночное крыло все более начинало брать верх.

Об этом свидетельствовала, в частности, острая борьба вокруг способов преодоления разрушения финансовой системы страны. Она шла между теми, кто отстаивал конфискационную денежную реформу (против дельцов теневой экономики), и теми, кто ратовал за ценовую реформу (плановое повышение розничных и оптовых цен, а то и переход на свободное ценообразование), чтобы дать держателям товаров возможность свободно пустить их в оборот, невзирая на неизбежную инфляцию и резкое снижение уровня жизни основной массы населения. Лидерам компартии и советского государства предстояло сделать классовый выбор, ибо победа любого из этих вариантов означала бы перераспределение доходов различных групп населения. Так, в результате реформы розничных цен, начатой в апреле 1991 г., удорожание жизни населения произошло в два-три раза[62]. Очевидно, что у нарождающейся советской буржуазии не было бы новых исторических шансов, если бы ей не было обеспечено соответствующее политическое и экономическое прикрытие.

Поэтому речь шла уже не только о расширении экономической самостоятельности предприятий (фактически о применении рыночных механизмов как предпосылок последующей капитализации), но и о повышении общественной активности трудовых коллективов, т. е. о возможности включения трудовых коллективов с их групповыми интересами в сферу постепенно разгоравшейся в этот период политической борьбы. Это еще не было проявлением «чистого» корпоративизма в политике (столь характерного для капиталистических стран с их развитыми системами корпоративного представительства бизнеса), но можно рассматривать как предпосылку, тенденцию, которая создавала условия для приватизации собственности и выхода на сцену новых (старых) классов: частных собственников и стремительно пролетаризирующихся трудящихся.

До перестройки, пока советский и хозяйственный работник находился под партийным контролем, в подчинении партии, плохо, но защищавшей основы социализма, государственной собственности ничего не угрожало. В то же время партийная номенклатура находилась в материальной зависимости от советских и хозяйственных органов. Реставрация капитализма могла стать возможной, когда интересы значительной части партийной, хозяйственной, советской номенклатуры обратить свое положение во власти в безраздельное распоряжение собственностью совпали. На какой-то период именно она, а не легализовавшийся, но еще слабый частный капитал, стала ударной силой приватизации собственности советского государства.

Оставить единое государство без собственности означало лишить его материальных средств, а значит, ставило крест на его существовании. Партийно-советская номенклатура, когда поняла, что дело идет к большому переделу, в одночасье стала антисоветской. Была недооценена роль теневого капитала, хотя на стол партийному руководству клались предупреждения экономистов.

Только в 1991 г., когда страна уже трещала по швам, в устах М. Горбачева зазвучали слова «жулье», «мафия»; в январе 1991-го появились выдержанные вполне в классовом духе указы «О мерах по обеспечению борьбы с экономическим саботажем и другими преступлениями в сфере экономики» и «О взаимодействии милиции и подразделений Вооруженных Сил СССР при обеспечении правопорядка и борьбы с преступностью», осуществить которые в условиях жесткой политической борьбы и потери управляемости становилось все более проблематичным. Не могло уже помочь и издание указа о рабочем контроле, тем более это еще сильнее отдавало отвергнутым «классовым подходом» и могло быть расценено как наступление на зарождающийся в стране легальный бизнес и отступление от изначальных планов реформаторов. Определенный опыт рабочего контроля был уже накоплен во время рабочих забастовок в шахтерских регионах в 1989–1991 гг. В первую очередь проверкам подвергалась торговля, распределение дефицитных товаров. Выявление злоупотреблений в этой сфере четко могло продемонстрировать нарастание социально-классовых противоречий, поскольку дефициты создавали основу для теневого накопления капитала и сращивания партийно-государственного аппарата с нарождавшимся нелегальным и легальным частным бизнесом.

В феврале 1991 г. руководитель КГБ СССР В. А. Крючков пишет президенту СССР М. С. Горбачеву записку «О политической обстановке в стране», в которой обосновывалась необходимость борьбы с «экономическим саботажем» и «теневым бизнесом». «Процесс обогащения по своей внутренней логике вовлекает „теневой бизнес“ в борьбу за политическое влияние с тем, чтобы в рамках приватизации еще более расширить масштабы приращения собственности, — предупреждал В. А. Крючков. — Это с неизбежностью ведет к созданию категории „новых буржуа“ со всеми вытекающими последствиями»[63].

В 1991-м Горбачев заговорил так, за что его в 1989 г. пригвоздили бы к позорному столбу как «консерватора» и «догматика». «То, что было в этом смысле два года назад, не идет ни в какое сравнение с разгулом преступности и коррупции, какую мы имеем сейчас, — говорил он. — Тогда у нас в печати велись споры, можно ли говорить о наличии в Советском Союзе мафии или до этого еще дело не дошло. Теперь никто не спорит с тем, что по этому показателю мы обогнали Италию, а кровавые разборки между мафиозными группами в Москве почище, чем в Чикаго во время „сухого закона“. Миллиарды долларов уплывают за рубеж и оседают в банках, ожидая будущих своих владельцев из России. Все это — результат попустительства, бездействия властей. Беру и на себя часть вины за то, что не сразу и не в должном объеме развернул борьбу против жулья»[64].

Только в это время, уже чувствуя, что власть уплывает из его рук, а не только партии, Горбачев начал замечать процессы сращивания оппозиции «с коррумпированными структурами в молодом нашем бизнесе», приходить к выводу, что за стремлением ее к власти вместо КПСС стоит цель создать ему «надежное прикрытие»[65].

Через несколько недель Петр Лучинский, член Политбюро, Олег Бакланов, советник Горбачева по вопросам обороны и секретарь ЦК, а также Александр Власов из Российского бюро ЦК КПСС представили руководству партии документ под названием «О социально-экономических последствиях законодательной деятельности по вопросам собственности и приватизации в РСФСР», датированный 18 февраля 1991 г. Он выявил историческую проблему еще полнее и четче. Похоже, это был первый документ, где в отношении ельцинского законодательства делается вывод, что на кону теперь само существование социальной системы и Советского Союза. Авторы говорили, что в конце декабря 1990 г. под флагом независимости России Ельцин и его команда фактически отвергли советские законы. Лучинский и Бакланов убедительно доказывали, что либо советские, либо российские законы являются нелегитимными:

«Верховный Совет РСФСР принял и ввел в действие с 1 января 1991 года Закон „О собственности в РСФСР“, который направлен на существенное изменение социально-экономической основы общественного строя в РСФСР, ущемляет и игнорирует интересы Союза ССР. Постановлением Верховного Совета республики на территории РСФСР были отменены Закон СССР „О собственности в СССР“ и Закон СССР „О предприятиях в СССР“ <…> Законодательством РСФСР однозначно введена частная собственность. Сфера ее действия не ограничивается ни размерами, ни отраслями. Признается право частной собственности на землю, капитал и средства производства, могут создаваться частные предприятия любых размеров и с широким диапазоном деятельности. Предприниматель получает право привлекать любое количество наемных работников. Неизбежно глубокое классовое расслоение общества, появление наемного рабочего класса. В Законе „О собственности в РСФСР“ не фиксируется право коллективной собственности трудящихся, а в Законе „О предприятиях в РСФСР“ нет статуса коллективного, народного предприятия. Учитывая, что соответствующие союзные законы Верховным Советом РСФСР на ее территории отменены, следует сделать вывод, что коллективная собственность трудящихся, коллективные народные предприятия законодательством РСФСР не признаются. Разгосударствление, приватизация и формирование новых предприятий законодательно втискиваются в русло капиталистической собственности и буржуазного бизнеса. Никакого равноправия форм собственности не наблюдается.

<…> Таким образом, новое российское законодательство направлено на решение двух главных задач: во-первых, на овладение всем производственным потенциалом, находящимся на территории республики, изъятие его из ведения Союза ССР; во-вторых, осуществление необратимого поворота в общественных отношениях посредством неограниченного развития частнокапиталистической собственности»[66].

Поскольку по решению Совета министров РСФСР от 22 января 1991 г. собственность на все промышленные предприятия на российской территории была передана республикой власти, у Советского Союза больше не было экономической базы (у КПСС, согласно указу 24 декабря 1990 г. о вступлении в силу закона «О собственности в РСФСР», тоже).

Вывод Лучинского и Бакланова о том, что «действительная и неделимая собственность Союза ССР, созданная трудом многих поколений, отчуждается диктаторскими методами и разбрасывается по государственным и региональным границам, что означает появление основы для противоречий и конфликтов из-за собственности, в том числе между национальностями, по всей стране», напрашивался сам собой. Документ четко обрисовал главные интересы и заинтересованные стороны, поставив Горбачева перед проблемой: на чью сторону встать? Он не смог решить, и это привело его к падению[67].

Все попытки Горбачева удержать власть, запоздало «полеветь» и выступить против сил откровенной буржуазной контрреволюции, были топорными и в тех условиях вели только к сплочению сторонников уничтожения СССР и социализма. Так было, например, в январе 1991 г., во время событий в Литве. Союзный центр пытался ввести там прямое президентское правление, отстранив от власти правительство сепаратистов. Однако, когда советские войска вступили в противоборство с формированиями сепаратистов и 14 человек погибли, Горбачев немедленно сдал назад. Операция была отменена, и сам генеральный секретарь утверждал, что ничего не знал и приказов не отдавал[68]. Таким образом, подло были преданы и советские военные, и поддерживавшие целостность СССР жители Литвы: ведь в событиях принимали участие рабочие дружины Комитета национального спасения, созданного руководством консервативного крыла Коммунистической партии Литвы. Советским людям, сохранившим коммунистические или хотя бы «советско-патриотические» убеждения, было зримо показано, что руководство страны при случае трусливо сдаст их на расправу контрреволюции. Стоит ли удивляться, почему такими слабыми были попытки самоорганизации этой части общества в 1991 г.

Зато подобные позорные полумеры, кончавшиеся капитуляцией, приводили к сплочению контрреволюционных сил, росту их влияния среди жителей СССР: «В адрес ЦК КПСС шли тысячи телеграмм протеста от интеллигенции, трудовых коллективов из всех республик Советского Союза. Шахтеры донецкой шахты им. Скочинского писали: „Сложившаяся в стране обстановка хаоса способствует приходу к власти военной диктатуры и краху демократических преобразований. ВС СССР во главе с президентом М. С. Горбачевым не способен стабилизировать обстановку в стране, проводить истинные демократические и экономические преобразования; стремясь сохранить империю, не учитывает интересы отдельных народов и республик. Поэтому мы требуем отставки ВС СССР во главе с президентом страны М. С. Горбачевым и предания суду виновных в трагических событиях в Литве и нарушении деклараций о государственных суверенитетах республик“. Раздавались требования вывести войска; председателя ВС РСФСР Ельцина призывали отозвать свою подпись под экономическим соглашением Союза и России, от Горбачева требовали отправить в отставку министра обороны Язова, министра внутренних дел Пуго, председателя КГБ Крючкова, руководителя Гостелерадио СССР Кравченко»[69].

Вершиной трусливых попыток мнимых коммунистов удержать свои кресла, не проводя коммунистической революционной политики, на что они были не способны, стал, конечно, опереточный «августовский путч». Все вновь прошло как по нотам — внешне брутальные «диктаторские» меры, вызвавшие мгновенную самоорганизацию контрреволюции, в то же время отсутствие любых попыток организовать коммунистов и противников капитализма на борьбу с ней. Надоевшие кабинетные бюрократы лишь помогли ельцинской команде уничтожить КПСС и вскоре завершить процесс ликвидации СССР.

Подобное сопротивление «горбачевцев» было бессмысленным, потому что концепция перестройки изначально закладывала переход к многоукладной экономике, легализацию форм жизнедеятельности, характерных для досоциалистических общественных отношений, предуготовляла идейно-политические предпосылки для открытого выступления сил, стоящих на позициях их реставрации.

При этом лидеры перестройки отдавали себе отчет, что в процессе реформ «в полный голос заявят о себе <…> все внутренние противоречия перестройки, конфликты интересов»[70]. Но поскольку «у нас нет классовых антагонизмов», утверждал Горбачев, «скорее можно говорить о групповых, временных интересах, иногда даже амбициях»[71]. Член его команды А. Н. Яковлев добавлял: «Социализм — общество, в котором устранены формационные факторы социальных антагонизмов: классовых, межнациональных, групповых»[72].

В ранних выступлениях Горбачева не было ничего, что бы напоминало классовый подход к оценке общественно-политических процессов. Складывается впечатление, что Горбачев вообще не видел классовых различий. Вся сложная картина переплетения различных социальных интересов подменялась им тезисом «народ за перестройку». Так, 31 декабря 1987 г., анализируя итоги уходящего года, Политбюро сделало, по словам М. Горбачева, вывод, что «лишь какие-то отдельные лица да небольшие группы выступали с антиперестроечных позиций»[73]. В своей книге «Революционная суть перестройки» директор Института марксизма-ленинизма академик Г. Смирнов писал: «В борьбу вступают не классы и нации, а народ в целом (выделено авт.) и отдельные консервативные элементы, своекорыстные люди и группы. Не стало враждебных классов, в связи с чем исчезла и классовая борьба…»[74]

М. Горбачев и его команда поначалу и в мыслях не держали возможность идейного, политического, а тем более классового размежевания в обществе. «Открытых противников у перестройки нет. Мы все по одну сторону баррикад»[75], — писал один из авторов экономической реформы в правительстве Н. Рыжкова Л. Абалкин. И если этой сплоченности что-то угрожает, так это противодействие «консервативной» бюрократии. Горбачев был абсолютно уверен, что в обществе «идет процесс консолидации вокруг идей перестройки»[76], а «мы все — участники огромной созидательной работы»[77]. Идеологи перестройки рассматривали ее как «общенародное движение» за идеалы социализма.

В значительной мере руководство страны оказалось в плену приукрашивавшей советскую действительность общественной науки, провозглашавшей недопустимость в «общенародном государстве» противопоставления одних социальных групп другим. Так, при рассмотрении в марте 1988 г. статьи Н. Андреевой «Не могу поступаться принципами»[78] Политбюро посчитало, что статья не способствовала консолидации и сплочению общества, а была якобы нацелена на разделение, размежевание, противопоставление друг другу различных его групп и слоев[79]. «Прежде всего, статья, хотел того автор или нет, направлена на искусственное противопоставление друг другу нескольких категорий советских людей, — отмечалось в ответной редакционной статье в „Правде“. — Причем именно в тот момент, когда единство созидательных усилий — при всех оттенках мнений — необходимо как никогда, когда такое единство — первейшая потребность перестройки, непременное условие просто нормальной жизни, работы, конструктивного обновления общества. В том-то и заключается принципиальная особенность перестройки, что она призвана объединить максимально возможное число единомышленников в борьбе против явлений, мешающих нашей жизни»[80]. Но если в результате перестройки предполагалось перейти к «рыночной экономике», то на чем основывалась уверенность, что такой переход может произойти в условиях «консолидации общества»?

То, что корни такого разделения и условия консолидации надо искать в экономике, даже не рассматривалось. Иначе пришлось бы открыто говорить о нарастающей конкуренции между «ассоциациями — сопроизводителями», т. е. между трудовыми коллективами и кооперативами, колхозами и фермерами, «теневым капиталом» и государственным сектором и т. п. Это могло бы поставить под сомнение главное в перестройке — изменение отношений собственности — и вывести на актуальность классового подхода. Главным в ответе на письмо Н. Андреевой является резкое неприятие попытки автора осмыслить то, что начало происходить в советском обществе в ходе перестройки с позиций классового подхода. «С точки зрения автора, не проблемы рождают те или иные полемические позиции людей, а их определенная социальная или национальная принадлежность, — возражала „Правда“. — Тем самым в центр внимания ставится вопрос не что говорится и оспаривается, а кто именно говорит и спорит. Классовый подход в дискуссиях, безусловно, нужен. Но даже в тех случаях, когда мы вынуждены иметь дело с людьми, несущими чуждые социализму идеи, классовый подход — это не „клеймо“, облегчающее „селекцию“, а инструмент научного анализа. В статье говорится, что „живут и здравствуют потомки свергнутых Октябрьской революцией классов“, а также „духовных наследников Дана и Мартова, других по ведомству российского социал-демократизма, духовных последователей Троцкого или Ягоды, обиженных социализмом потомков нэпманов, басмачей и кулаков“. Корни антисоциалистических настроений статья готова искать чуть ли не в генах. Не созвучна ли эта позиция с известной сталинской установкой об обострении классовой борьбы в процессе социалистического строительства, повлекшей за собой трагические события?»[81]

Обратим внимание, как ловко авторы использовали слабые места письма Нины Андреевой, свойственные почти всем тогдашним «консерваторам» — возрождение буржуазных сил связывалось в первую очередь с потомками бывших эксплуататорских классов, повторялись клише сталинской пропаганды про «врагов народа Троцкого и Бухарина» и т. д. Как будто не были большинство идеологов и практиков капиталистической реставрации образцовыми комсомольцами и партийцами с безупречными семейными историями. А отстаивание трактовки истории в духе «Краткого курса истории ВКП(б)» только отталкивало многих людей, так как массовый интерес к истории партии, к объективному изучению всех «уклонистов» был вполне обоснован и от искажений официальной пропаганды избавляться было действительно необходимо. Однако противники Горбачева слева в большинстве случаев сами создавали себе образ «фанатиков, который хотят обратно в 37-й год».

В итоге объявление «контрреволюционерами» всех коммунистов, несогласных с руководством, породило обратную волну — идеологи перестройки любые буржуазные взгляды выдавали за «вариант социалистических». Даже когда расхождения разных социальных сил стало уже невозможно не замечать, эти расхождения были объяснены разными представлениями об одном и том же «в рамках социалистического выбора» — социалистическим плюрализмом. Плюрализм был представлен как гарантия поиска и нахождения оптимальных решений, способ преодоления монополизма. При этом четко обозначилось разделение пишущих и говорящих по позициям и направлениям. Подобное разделение произошло и по периодическим изданиям. «Когда регулярно следишь за газетами и журналами, складывается впечатление, что некоторые авторы и даже организации уже как бы распределены, разделились по определенным газетам и журналам, — рассказывал М. С. Горбачев. — Сегодня я вам точно скажу, какие письма будет публиковать тот журнал, какие — этот. Проявляются групповые пристрастия. И это надо преодолевать. Публикуйте все. Должен быть плюрализм мнений, но с такой направленностью, чтобы линию перестройки, дело социализма защищать и укреплять»[82].

«Гласность, как всякое проявление демократии, несовместима с претензией на монополию взглядов, защиту групповых интересов», — отмечалось в теоретическом журнале КПСС[83]. В этом проявилось непонимание сути демократии как власти, которая неизбежно навязывает обществу определенные взгляды. По словам члена Политбюро В. Медведева, «без признания и учета в политике реальных социальных различий людей, их интересов и взглядов вряд ли можно говорить о демократии»[84].

Безусловно, любая власть, и в первую очередь демократическая, вынуждена учитывать эти различия при проведении своей внутренней и внешней политики. Вопрос только, в равной или не в равной степени. Ведь эти различия обусловливают различие интересов, которые могут даже взаимно исключать друг друга. Политика требует точного определения и характеристики противоречивых интересов. Так что слова В. Медведева можно было понять по-разному: и как желание преодолеть их различие, и как признание социального неравенства. И даже как признание естественности классовых различий при социализме. И как учет ВСЕХ социальных интересов, даже антагонистических. Впрочем, наличие последних при социализме отрицалось напрочь. «Социализм органично и всерьез подходит к равенству и реальности свободы для всех», — утверждал М. С. Горбачев[85].

В печати все чаще раздаются призывы к «институционализации» конфликтов социальных интересов, «легализовать экономические интересы»[86]. «Реальную свободу мнений» все чаще призывали подкрепить «соответствующей свободой политической и экономической деятельности»[87]. Свобода предпринимательской деятельности пока открыто не провозглашалась. Но поскольку рамки провозглашаемой «свободы» не оговаривались, это создавало благоприятную основу для дальнейшей легализации буржуазных взглядов[88].

Логика широкого понимания «демократии вообще», т. е. отрицания ее как власти, при которой один класс общества господствует, навязывая обществу свою демократию и максимум обещая в той или иной мере признавать и учитывать социальные различия и интересы других классов и слоев, приводила М. Горбачева к неверному и совершенно немарксистскому выводу, что будто бы в классовом обществе (а то, что советское общество является таковым, в общем-то, не отрицалось) «в интересах развития демократии ни в коем случае нельзя допустить, чтобы… свободы и права одной части общества достигались путем ущемления прав и свобод другой его части»[89]. Эта позиция была равнозначна отрицанию эгоистичности каждого интереса, естественного стремления каждой сколько-нибудь организованной общественной силы к реализации своей программы, преодолевая для этого возможное сопротивление других сил, за которыми стоят также определенные интересы. В конечном итоге только приход этой силы к власти может гарантировать полную реализацию ее программы. Но в горбачевском окружении думали избежать этой борьбы в условиях начатых преобразований. Партия давно переосмыслила «тезис о безусловном первенстве узкого пролетарско-классового подхода»[90].

Поскольку в стране нет и не может быть антагонистических, враждующих сторон с противоположными классовыми интересами, поэтому, считали реформаторы, нужно говорить лишь о групповых, временных интересах, амбициях отдельных личностей (чаще таковые мыслились в партийном и государственном аппарате, но не среди «народа»). Поэтому возможную политическую борьбу лидеры перестройки представляли в форме дискуссий, идеологических споров, и не более того.

А ведь уже в 1987–1988 гг. открыто прозвучали выступления, призывающие «использовать», «сочетать», «учитывать» элементы противоположной общественной системы. Социалистическому обществу будто бы не опасно «интегрирование» в его структуру несистемных группировок, сил, организаций[91]. Манифестом этих сил можно считать публицистический сборник «Иного не дано», выпущенный издательством «Прогресс», к XIX партийной конференции. Один из его авторов, активный участник политической борьбы в период перестройки Ю. Афанасьев прямо выступил за заимствование многих категорий капиталистического общества «в сочетании с перераспределением собственности и изменением характера власти»[92]. Сближение между двумя социальными системами станет определяющим во всей политике партии на последнем этапе ее существования. В той мере, в какой эта политика находила практическое воплощение, она раскалывала общество, партию, государство. Но М. С. Горбачев и его окружение или не думали о такой перспективе, или оказались к ней не готовы. Или маскировали свои замыслы по изменению общественного строя.

Как КПСС и советская власть могут в условиях плюрализма и усиления социальной дифференциации общества выражать интересы народа «на основе социалистической идейности и коммунистической перспективы» — вопрос, на который так и не был дан четкий ответ. Любой ответ на этот вопрос неизбежно выводил на проблему: каковы в условиях нарастающей социальной разнородности советского общества, да и в самой партии, пределы допуска «свободной игры» социальных сил и интересов? Нельзя было утверждать, с одной стороны, о безграничных гласности и демократии, а с другой стороны, оговаривать их пределы «интересами народа», ибо известная часть «народа» исповедует и фашистские взгляды. И в то же время опять «во имя интересов народа» приходилось постоянно ограничивать свободное выражение взглядов тех, кого Горбачев называл «догматиками», «консерваторми», «бюрократами» или «авангардистами», «леворадикалами», «демагогами» и т. п.[93]

Коренное заблуждение реформаторов состояло в том, что «революционная перестройка» сможет обеспечить в обществе «единство в многообразии». Оно было представлено советскому обществу как многоукладность в экономике (вплоть до признания частной собственности), политический плюрализм (вплоть до легализации фашистских организаций вроде известного в то время общества «Память»[94]), социально-классовое расслоение (взращивание предпринимательского класса).

Причем это многообразие представлялось как чуть ли не что-то «вечное», не отмирающее, а каждое его проявление — «равноправное» по отношению к другому. Что означает «имеющее равное право на существование». Но равноправие не исключает борьбу, противоречия, оно неизбежно будет разрушать консолидацию общества, приводить к победе одной из сторон, утверждению единовластия и опять же к монополии (например, вытеснению государственной собственности частной, утверждению власти одной политической партии и т. д.). В этих условиях право на существование остального спектра «многообразия» (групп, организаций, партий, мнений и т. п.) будет сохраняться за теми носителями и в той мере, какие и в какой мере окажутся способными на соучастие и соуправление, да еще при условии согласия тех, кто в данный момент будет находиться у власти. «Первой ошибкой было говорить, что перестройка давала возможность всем. Это обещание было основано на идеализме», — признавался позже А. Яковлев[95].

Все многообразие противоречивых социальных интересов было сведено к единственному критерию — отношению к переменам, происходящим в стране. С одной стороны, есть «консерваторы», которые тормозят процессы обновления, толкают общество назад, в доперестроечные времена, догматически трактуют протекающие процессы, опасаются за чистоту социалистических ценностей. С другой стороны — «авангардисты», «радикалы», склонные к крайностям, критиканству, забегающие вперед, играющие в популизм и т. п. Такой подход закономерно вытекал из официального постулата о «морально-политическом единстве советского народа». Поэтому первые проявления оппозиции курсу (письмо Н. Андреевой в «Советскую Россию», выступление Б. Ельцина на октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС) расценивались не иначе, как посягательство на этот устой.

Однако в последующем процессы идейно-политического размежевания стали нарастать. Социологи все чаще констатируют, что почти по всем существенным вопросам общественной жизни большинство не бывает преобладающим, а меньшинство почти всегда охватывает значительную часть населения[96]. Если поначалу осуществляемые преобразования еще контролировались командой реформаторов, высшими органами власти в государстве, Центральным Комитетом партии, то постепенно происходило нарастание стихийных процессов в обществе: в экономике, политике, в сфере межнациональных отношений и т. д. Теперь все, что ни происходило в стране, касалось не только каждого (о чем любили повторять идеологи перестройки), но касалось в разной степени и одной, и другой стороны. Теперь уже каждое мероприятие властей любого уровня было связано с ущемлением одних интересов во имя защиты и осуществления других интересов. Эти интересы осознавались еще не как классовые, а как групповые, индивидуальные, местные, региональные, отраслевые, хозяйственные, ведомственные. Фрагментация интересов была настолько глубокой, что проявлялась не только в высших эшелонах власти, а даже на нижних ячейках общества, например на уровне поселка, трудового коллектива, уличного самоуправления и т. д.

Все труднее реформаторам становилось апеллировать к интересам «народа», особенно когда в разных регионах страны запылали межнациональные конфликты, множились забастовки рабочих и т. д. Чем больше в обществе возникало конфликтов, тем меньше единства становилось в команде Горбачева, в ЦК, в советских органах власти, в партии, профсоюзах, комсомоле и в других институтах политической системы.

Очевидно, что предложенная идеологами анархистская дихотомия «народ против командно-административной системы» не могла ничего объяснить и не могла ничем помочь реформаторам, кроме как в разрушении существующих общественных институтов. Страна вновь становилась перед выбором своего исторического пути. Выбор дальнейшего курса и исход борьбы за него зависели уже от реального соотношения сил, каждая из которых располагала определенными ресурсами: организационными, материальными, кадровыми и т. д.

Поскольку в этой борьбе схлестывались самые разнообразные интересы, партии необходимо было проанализировать каждый интерес, определить их носителей, понять связь этих интересов с объективными условиями жизни их носителей, выделить ведущие интересы, выяснить, какие из них примиримые, а какие антагонистичные, какие из них системные, т. е. направлены на поддержание основ системы и не противоречат законодательству, а какие несистемные, т. е. направлены на ее ниспровержение и тем самым противоречат основам конституционного строя. Исходя из этого, власть определяла бы свой стиль поведения: от достижения компромисса до принуждения и применения законного насилия.

Но допущение последнего показало бы полную несостоятельность лозунга «Больше демократии!» в том виде, в каком он был расшифрован инициаторами перестройки: как отрицание «командно-административных методов». Дело дошло до того, что многие руководители стали даже бояться употреблять в речах все, что могло дать повод для обвинения их в недемократизме. Например, на пленуме пермского горкома КПСС 23 февраля 1990 г. при обсуждении прошедшего в городе оппозиционного митинга первый секретарь горкома партии В. А. Суркин заявил буквально следующее: «Вся демократизация исключает запретительство»[97].

Но поскольку конфликты интересов нарастают, рано или поздно то тут, то там вспыхивают очаги насилия. В зависимости от характера конфликта, активности и влиятельности втянутых в него сторон, остроты противоречий, территории, охваченной конфликтом, возникают структуры, претендующие на исполнение властных полномочий в интересах прежде всего победившей в конфликте стороны, действующие либо наряду с официальными структурами власти, либо в противовес им. Неудивительно, что особенно в последний год существования СССР центральная власть постоянно металась между стремлением навести конституционный порядок и необходимостью применения в этих целях насилия, что неизбежно вызывало обвинения в «антидемократизме», расхождении с провозглашенными ею же принципами. Но поскольку государственная власть отказывается от применения законного насилия, оно перемещается на уровень общества и общественных структур, т. е. действительно «демократизируется» в плохом смысле этого слова. Как результат — рост преступных посягательств в стране.

В своих мемуарах «Жизнь и реформы» М. С. Горбачев писал: «Речь шла не о революции, а именно о совершенствовании системы (выделено М. Г.). Тогда мы верили в такую возможность. Так истосковались по свободе, что думали: дай только обществу приток кислорода — оно воспрянет. И саму свободу толковали широко, включая действительную, а не декларативную передачу земли крестьянам и фабрик рабочим, простор предпринимательству, изменение инвестиционной и структурной политики, приоритетное развитие социальной сферы. Давали себе отчет — хотя еще не слишком конкретно формулировали эту мысль — о необходимости демократизации общества и государства, развития народного самоуправления»[98]. Заявить подобное на XXVII съезде КПСС М. Горбачев, естественно, не мог. Ибо это означало бы провозглашение программы реставрации капитализма не в 1990 г., а уже в 1986-м. Поэтому, как пишет он в своих мемуарах, «употребляя одни и те же слова, мы говорили о разных вещах»[99].

В контексте эпохи конца 1980-х гг. в самих идеях «земля — крестьянам» (возрождение мелкобуржуазного эсеровского лозунга) и «фабрики — рабочим» (анархо-синдикализм) ничего коммунистического не было. Но фактически именно эта программа легла в основу политики перестройки, которая привела к возрождению на рубеже 1980–1990-х гг. многоукладности в экономике и социально-классовому расслоению общества[100]. Социальными последствиями анархо-синдикалистской политики явились мелкобуржуазная стихия (рост экономических преступлений, спекуляции и т. д.), количественный и качественный рост криминальной теневой необуржуазии, раздробление по профессиональному, отраслевому, цеховому признакам, а в союзных республиках — и по национальному, а также по уровню доходов различных отрядов рабочего класса.

Анархо-синдикализм в политике отрицает руководящую роль коммунистической партии — партии рабочего класса — в социалистическом строительстве и классовый характер института государства, противополагает ему «самоуправленческие» предприятия, общины, союзы, открытые для свободной коммерческой деятельности. Уповает на стихию «всенародного движения», «демократии до конца».

В условиях острейшего системного кризиса, потери управляемости власти совершают поворот к «рыночной экономике» с легализацией частной собственности. Однако такой переход осуществим, если класс, кровно в нем заинтересованный, имеет достаточно сил и средств, чтобы устранить существующую политическую систему, завоевать политическое господство. Поэтому дальнейшее развитие социально-экономических процессов всецело зависело от исхода разворачивающейся политической борьбы.

Вместе с тем сторонники реставрации капиталистического строя вовсе не спешили покидать ряды руководящих структур советской системы. Как пишет историк М. Г. Суслов, «увидев готовность основной массы граждан на радикальные перемены в обществе, в том числе и в отношениях собственности, номенклатурные верхи раньше других почувствовали неизбежность проведения приватизации и стали принимать меры к тому, чтобы процесс приватизации направлялся и контролировался ими и чтобы результаты этого были в желаемом для них направлении. Для этого им надо было сохранить существующую советскую систему, в которую они были уже вписаны. Только сохранение советской системы могло им гарантировать контроль над грядущими переменами и, прежде всего, над гигантским переделом общенародной собственности. Проведенная при их участии и под их контролем приватизация стала бы гарантией сохранения и укрепления их власти и положения в обществе»[101].

Среди представителей номенклатуры менее всего наблюдался отток из правящей партии вплоть до ее запрещения. Наоборот, в условиях стремительных перемен партийные органы становились важными каналами продвижения наверх, возможностью не потеряться в водовороте нарастающего кризиса. Тем более в ходе перестройки в той мере, в какой партия утрачивала традиционные рычаги власти, работники партийных аппаратов получили возможность сначала совмещать партийную деятельность с административной, а затем окончательно пересаживаться в советский аппарат. Это позволило многим если не сделать стремительные политические карьеры, то во всяком случае удержаться на плаву, а позднее включиться в процессы приватизации.

Последний, ХХVIII съезд КПСС очень четко обозначил эту траекторию. Согласно данным мандатной комиссии, на съезд было избрано 4683 делегата. Из них свыше 40 % — партийные работники (в том числе четверть — секретари первичных партийных организаций), около 17 % — хозяйственные руководители различных отраслей народного хозяйства. Почти 60 % делегатов являлись народными депутатами и только 17 % — рабочие и колхозники. Социологическая группа, основу которой составили сотрудники Центра социологических исследований Академии общественных наук (АОН) при ЦК КПСС, провела пять опросов делегатов и два всесоюзных опроса населения. Подавляющее большинство опрошенных высказались за допущение частного сектора, причем 11 % — за то, что он должен преобладать[102]. Как видим, есть четкое совпадение данной позиции с социально-классовым составом делегатов съезда.

По данным исследований российских социологов, в 1993 г. 61 % новых предпринимателей, относящихся к группе бизнес-элиты (предпринимательская верхушка), ранее работали в органах власти (из них на партийной работе — 13 %, на комсомольской — 37 %, в исполкомах Советов народных депутатов — 4,3 %, на номенклатурных должностях в министерствах и ведомствах — 37 %, в других органах власти — 8,6 %). Характерно, что даже среди тех 39 % предпринимателей, которые никогда не работали в органах власти, многие были выходцами из номенклатурных семей (у 36,8 % отцы являлись номенклатурными работниками, а у 18 % — матери)[103].

Уже в 1989 г. начали создаваться первые бизнес-ассоциации, демонстрировавшие определенный уровень самоорганизации нового социального класса, стало заметно их желание участвовать в политическом процессе. «Процесс институционализации политического влияния бизнеса, — пишет социолог О. Крыштановская, — сразу был разделен: независимо друг от друга создавались как ассоциации стихийных бизнесменов, так и ассоциации, представляющие интересы номенклатурного бизнеса. К структурам первого типа относились Союз кооператоров, Союз риэлторов, Партия народного капитала и т. п. У истоков организаций второго типа стояли „отцы номенклатурной экономики“ — Константин Затулин (бывший работник ЦК ВЛКСМ, автор идеи ЦНТТМ[104], МЖК[105] и МЦ[106]), Аркадий Вольский (бывший работник ЦК КПСС), Сергей Егоров (бывший работник ЦК КПСС и глава Госбанка России в 1973–1987 гг.)»[107].

Таким образом, партия содействовала первоначальной самоорганизации предпринимательского класса, основу которого в тех условиях, пока не началась масштабная приватизация фабрик и заводов, составлял директорский корпус. Многие номенклатурные работники партаппаратов (как бывшие, так и настоящие) входили в органы управления возникающих отраслевых, корпоративных объединений, роль которых после провозглашения курса на создание рыночной экономики объективно возрастала.

Первый легальный советский миллионер, член КПСС А. Тарасов легко победил на выборах 1990 г. и стал народным депутатом РСФСР. Он же стал в числе организаторов первой политической организации — Межреспубликанской партии свободного труда (с 1991-го — ПСТ, Партия свободного труда). Вплоть до выборов 1993 г. он оставался единственным представителем частного бизнеса в российском парламенте. В июне 1990 г. состоялся первый съезд арендаторов и предпринимателей России, создавших свой Союз, поставивший цель, по словам его первого вице-президента П. Драчева, «добиться принятия таких законодательных и нормативных актов, которые четко определяли бы их статус в обществе и производстве, обеспечивали бы защиту интересов нового общественного слоя производителей-собственников». В феврале 1991 г. проходит Всесоюзный съезд директоров промышленных предприятий с участием высшего руководства страны, и для работы с частными предприятиями создается Российский Союз промышленников и предпринимателей (РСПП). По убеждению его лидера А. Вольского, «создание РСПП в 1990 г. отражало закономерную потребность российского общества как в выборе рыночного варианта развития экономики, так и в закреплении возрастающей роли промышленников и предпринимателей — этой крупной социальной силы России». В том же 1991 г. создается Ассоциация российских банков [108].

Таким образом, уже в годы перестройки были созданы структуры, на которые власть могла бы опереться при проведении рыночных преобразований. Однако в тех непредсказуемых условиях бизнесу, только-только становящемуся на ноги, завоевавшему наконец признание со стороны власти, хотя и коммунистической, важно было сохранить лояльность к ней. Скорее всего, по этой причине предприниматели отказывали в поддержке «своей» Партии свободного труда. Они говорили: «Мы не должны вмешиваться в политику. Мы — бизнес»[109].

Эта формулировка весьма показательна для характеристики особенностей сознания нового класса на заре его возрождения в СССР. Эта осторожность объясняется пониманием его представителями природы советского строя, а потому чрезмерная активность бизнеса могла в любой момент изменить отношение государства не в его пользу. Тем более что первые бизнес-структуры формировались под покровительством партийно-советских, и прежде всего комсомольских, органов. По мнению О. Крыштановской, полученные участниками «комсомольской экономики» привилегии позволили этой относительно немногочисленной группе в 1986–1989 гг. проводить латентную приватизацию наиболее прибыльных отраслей экономики, финансовых и управляющих структур; обеспечивали быстрое накопление первоначального капитала и способствовали формированию современной бизнес-элиты[110]. Поэтому на начальном этапе важно было сохранить партию, ограничившись выхолащиванием ее идеологических основ. Поэтому долгое время замалчивалось существование в стране частнопредпринимательского сектора.

Известный социолог Т. И. Заславская приводила такие данные о нарождающемся капиталистическом классе: «Что касается нарождающегося слоя предпринимателей, то пока он весьма разнороден и лишь начинает осознавать себя общественным классом. По данным репрезентативных для СССР опросов ВЦИОМ, доля предпринимателей во взрослом населении страны составляет 3–5 %. Вместе с тем специфика их интересов и мнений по важнейшим политическим и экономическим вопросам не вызывает никакого сомнения. Противоречие между номенклатурой и новыми предпринимателями связано с тем, что господствующее положение в обществе должно перейти от первой ко вторым, личное же перемещение из разлагающегося в нарождающийся господствующий класс доступно не всем. Поэтому номенклатура в меру имеющихся у нее возможностей тормозит развитие предпринимательства, видя в нем своего могильщика. Люди же, связанные с новыми формами экономических отношений, в свою очередь, всеми доступными способами пытаются бороться с номенклатурой. В этом они солидаризируются с политически и экономически активной частью трудящихся, руками которой только и могут отвоевать собственность и власть у номенклатуры.

Хотя класс предпринимателей в немалой степени рекрутируется из трудящихся, отношения между этими группами непросты. Ведь арендаторы, кооператоры, фермеры, притесняемые сейчас даже больше других групп, в перспективе могут обогатиться, завладеть значительной собственностью и занять господствующую позицию. Это особенно ясно осознается той частью трудящихся, которая не намерена и не способна сама заниматься предпринимательством и потому настороженно относится к тем, кто решается на это. Как известно, отрицательное отношение рабочих к кооператорам, колхозников — к фермерам, работников торговли — к арендаторам магазинов доходит до сожженных домов, порезанного скота, разграбленного имущества. Есть основания ожидать, что по мере развития рынка и формирования слоя предпринимателей социальный конфликт между ними и основной массой трудящихся будет обостряться»[111].

Как известно, первыми представителями нового слоя «деловых людей» явились кооператоры, арендаторы и работники совместных предприятий. Позже к ним стали присоединяться фермеры, а также владельцы небольших магазинов, кафе и предприятий обслуживания, но все эти категории пока малочисленны. Опросы показывают, что появление «новых людей» и их напористое стремление к успеху не ускользнули от внимания, по меньшей мере, трех четвертей населения, причем реакция разных групп на появление этого слоя резко поляризована, что ясно выявилось в опросе, посвященном кооперации. Большинство респондентов считают, что в кооперативах труд оплачивается справедливее, чем в государственном секторе (52 %), люди имеют больше возможностей проявить свою инициативу и знания (61 %), лучше используют сырье, материалы, оборудование (66 %), что в кооперативах работают инициативные, предприимчивые люди, умеющие трудиться и желающие заработать (45 %). В связи с этим 41 % опрошенных полагают, что кооперацию следует развивать.

С другой стороны, значительная часть населения считает, что развитие кооперации ухудшает состояние экономики (35 %), и после выхода страны из кризиса кооперация вообще не будет нужна (38 %). 45 % опрошенных высказываются за ограничение деятельности кооперативов. Ценами на их продукцию не удовлетворены 9/10, выбором предлагаемых товаров — половина, их качеством — 44 % населения. Около 3/5 опрошенных полагают, что кооператоры получают незаслуженно высокие доходы, треть — что в кооперативах работают мошенники, спекулянты, люди с темным прошлым. Отсюда мнение примерно трети людей, что кооперацию надо сворачивать. В возникновении такой реакции частично повинны сами кооператоры, но, по-видимому, дает себя знать и «отвычка» народа от торгово-предпринимательской деятельности, а также связанная с ней подозрительность по отношению к дельцам, коммерсантам, предпринимателям. Предвзятость общественного мнения в этом вопросе существенно осложняет развитие новых форм хозяйственной деятельности в городе и на селе.

Общественное мнение чутко улавливает тенденцию к усилению социального расслоения: ее отмечают 59–63 % опрошенных. Почти 60 % уверены, что в дальнейшем различия в уровне жизни богатых и бедных будут расти. Только 2–3 % опрошенных верят, что от перемен в экономике выиграют рабочие, крестьяне и интеллигенция. Остальные указывают на работников аппарата, деятелей торговли и мелких предпринимателей[112].

Однако, пока КПСС продолжала существовать в том или ином виде, активность новых экономических структур оставалась в рамках «неформальной экономики», несмотря на легализацию отдельных ее секторов. Поэтому отказ от участия в политике бизнесменов можно трактовать и как нежелание открыто поддерживать коммунистическую власть, от которой многие из них зависели материально или являлись одновременно ее представителями, и как стремление дальше продвигать рыночные преобразования, используя попустительство власти, накапливать ресурсы, которые со временем позволили бы покончить с советской системой желательно эволюционным, а не революционным путем. Последнее обстоятельство может объясняться тем, что основу нарождающегося легально буржуазного класса составляли люди системы. Так, по данным опроса, проведенного под руководством Л. Бабаевой в 1990 г. среди руководителей кооперативов в девяти крупных городах, социальное происхождение кооператоров было весьма пестрым: 40 % опрошенных до прихода в кооперацию занимали руководящие должности на предприятиях, в цехах и отделах; 33,9 % принадлежали к ИТР, 8,5 % были рабочими. Доля военнослужащих, пенсионеров, домохозяек, студентов среди руководителей кооперативов составила менее 10 %[113].

Уже начало перестройки дало этим слоям (в лице интеллектуалов) трибуну для выражения их интересов. Так, И. Клямкин призывал выяснить, сохранились ли «условия» для укоренения этих «социальных сил», «как они изменились за прошедшее время и насколько изменения благоприятны или неблагоприятны для преодоления нетоварных отношений»[114].

Внимательные наблюдатели могли заметить, что возрождение класса капиталистов сулит стране вовсе не те радужно-демократические перспективы, которые обещали организаторы перестройки. Канадский исследователь Гийом Совэ в своей вышедшей в 2025 г. монографии обращает внимание на такой факт: в 1990 г. «в журнале „Век XX и мир“ была опубликована любопытная анонимная статья „Жестким курсом…“, представленная как „аналитическая записка“, подготовленная „специалистами ленинградской Ассоциации социально-экономических наук“. Эта ассоциация объединяла экономистов-неолибералов во главе с Анатолием Чубайсом, убежденных в необходимости ускоренного перехода к рыночной экономике (так называемой концепции „большого скачка“), направленного на достижение бюджетной сбалансированности и немедленный переход к частной собственности. Эту статью можно рассматривать как квинтэссенцию выражения технократического подхода к перестройке. Даже не пытаясь аргументированно обосновать свою позицию, авторы с самого начала заявляют, что их концепция экономической реформы представляется „рациональной и своевременной“, а затем посвящают всю статью описанию политических мер, которые необходимо принять для обеспечения ее успеха. Реализация экономических реформ, по их мнению, будет встречена большинством населения враждебно из-за резкого падения уровня жизни, роста неравенства доходов и появления массовой безработицы. Для сохранения контроля над страной и ходом реформ, по мнению авторов, правительство будет вынуждено пойти на авторитарные меры, такие как цензура в отношении критиков и принятие чрезвычайных антизабастовочных законов. По их мнению, учреждение поста президента СССР было хорошим шагом на пути к концентрации власти. Как и Мигранян[115], ленинградские экономисты считали, что гражданское общество, если оно не склонно к протесту, вполне совместимо с авторитарным режимом. Оно позволяет „сохранять политические отдушины — плюрализм и гласность во всем, что не касается политической реформы“. Но в отличие от Клямкина и Миграняна, Чубайс и его коллеги советуют правительству не идти на открытый разрыв с демократической перестройкой, а установить „сложный политический и идеологический баланс“, который заключался бы в видимости продолжения демократических реформ при практическом разрыве с их „программами и обещаниями“.

Статья осталась незамеченной, когда была опубликована в малотиражном журнале в 1990 году. Через год программа Чубайса и его коллег стала основой официальной политики российского правительства»[116].

То есть уже тогда, до ликвидации СССР, вполне легально звучали идеи установления репрессивного режима с возможностью силового подавления потенциального сопротивления трудящихся принудительной капитализации. Когда дело касается ее интересов, буржуазия, даже еще не захватившая власть, отбрасывает всякий демократический флер.

Однако отчетливая дифференциация интересов больших социальных групп только-только начиналась. Поэтому лишь немногие могли осознать свои цели в отчетливых идейно-политических терминах, хотя и этого оказалось достаточно для разгрома советской системы. В обстановке видимого безразличия большинства населения к идеологиям и политическим программам и ко всякого рода «измам» повышался спрос на деидеологизированные политические позиции.

В условиях переходного периода, меняющего всю социальную структуру общества, неразвитость политического сознания является неизбежным явлением. И в то же время весьма выгодным тем силам, которые рвутся к власти. В период борьбы с КПСС их интересы прикрывались словами о «департизации», «деидеологизации», «беспартийности», «надклассовости», «независимости». Департизация касалась одной партии, деидеологизации подверглась одна политическая идеология. Поскольку сами интересы существующих классов объективно оказываются непроясненными в силу непрочности их социального положения в условиях социально-экономических перемен, идеологическая функция правящей партии должна по идее повышаться, тем более это правило должно было распространяться на коммунистическую партию, которая, следуя завету своего основателя В. И. Ленина, «вполне законно воюет всегда с беспартийностью»[117].

Сведение же существа политических процессов в условиях перестройки к «демократизации», искусственное разделение их участников на «сторонников и противников перестройки» на фоне деидеологизации правящей партии позволяли среди прочего скрыть связи самодеятельных и политизированных структур с интересами нарождающихся экономических структур, хотя вопросы об этом задавались все чаще[118].

Для зарождающихся новых социальных групп вначале всегда характерны неясность и неразвитость политического сознания. Поэтому какое-то время по мере развития кризиса место КПСС не могло заполняться сколько-нибудь равнозначными политическими силами. Лозунги «деидеологизации» и беспартийности позволяли изолировать убежденных партийцев от пассивной массы, но не обеспечить автоматически приход к власти новых сил. Тем более, по данным социологических исследований, чаще всего выход из партии означал отход человека от активной политической жизни вообще: 68 % не собирались состоять ни в какой партии, лишь 2 % стали членами других партий и 3 % собирались это сделать[119].

Массовый общедемократический подъем первых лет перестройки сменяется не только всеобщим разочарованием ее результатами, но и нежеланием активно защищать устои системы. Поэтому уже скоро бизнесу предстояло впервые политически самоопределяться. К. Боровой вспоминает, как уже в августовские дни 1991 г. у Белого дома было произнесено: «Бизнес не поддерживает переворот»[120].

Таким образом, первые советские предприниматели, которым система позволила легализоваться, быстро эволюционировали к ее отрицанию. Тем более становилось очевидным, что старая советско-партийная система, вбирающая в себя противоположные начала, весьма неустойчива, «консервативные силы» способны на попытки повернуть вспять достигнутые результаты перестройки, а терпимое отношение партийно-государственного руководства к новым экономическим структурам наталкивается на скрытое или явное сопротивление «низов».

Да и внутри горбачевской команды отношение к этим новым силам было неоднозначным. 20 марта 1987 г. на Политбюро Горбачев призывал коллег «включить нестандартные подходы»: «Где-то прорвется частник. Ну и что? Что, у нас уже ничего не осталось от ленинской мудрости, чтобы с этим справиться?..»[121] А спустя год призывал уже создавать «атмосферу, в которой будет возможность действовать инициативно», «формировать общественное мнение, так как до сих пор на делового человека у нас смотрят как на рвача»[122].

В июле 1989 г. Комиссия ЦК КПСС по вопросам партийного строительства и кадровой политики зафиксировала неоднозначное отношение низовых партийных структур к «сторонникам перестройки» среди предпринимателей: «вне поля зрения остаются поборники перестройки на решающих участках материального производства, а также активно заявляющие о себе в общественных движениях и нетрадиционных видах трудовой деятельности»[123].

При обсуждении проекта Платформы КПСС, вносившегося на XXVIII съезд партии, коммунистами предлагалось четче прописать различия интересов социальных групп общества, пути разрешения противоречий между ними. Любопытен в связи с этим диалог между М. С. Горбачевым и Б. Н. Ельциным при обсуждении проекта Платформы на февральском (1990 г.) пленуме ЦК КПСС о том, интересы каких социальных групп выражает партия. Приведем его полностью.

«ЕЛЬЦИН Б. Н. „Всех слоев“ — понятно. А „всех трудящихся“? Тогда спрашивается — где студенты, где пенсионеры? „Всех слоев“ — более ясно. А так мы большие группы исключаем вообще.

ГОРБАЧЕВ М. С. Товарищи, тут тогда надо, наверное, уже думать над термином „трудящиеся“.

Я думаю, что в дискуссии правильно отмечалось, что КПСС (если мы возьмем сегодняшний срез настроений и позиций нашего общества) не может выражать интересы монархистских, анархистских, реакционных или авантюристских каких-то слоев. Она с ними не может связывать себя, свою деятельность и выражать их интересы. Так что это отсечь надо. Поэтому, когда вот так пишем — „всех слоев“, то, наверное, все-таки правы товарищи, которые считают, что такое расширительное толкование с точки зрения интересов, выражаемых партией, было бы неоправданно.

Но давайте подумаем. Когда мы говорим „трудящихся“, то, конечно, говорим не в плане того, трудится человек или не трудится, а в плане широкого толкования. И это охватывает и пенсионера, и студента»[124].

М. С. Горбачев даже не обратил внимание на противоречивость того, что он только что сказал. Слои, которые он предлагал от партии отсечь, в его представлении могли быть только «монархистские, анархистские, реакционные или авантюристские». В отношении же тех, кто «трудится или не трудится», предлагается одинаковый расширительный подход, т. е. партия должна одинаково выражать интересы «и пенсионера, и студента», и рабочего, и, видимо, предпринимателя. Но это слово пока предусмотрительно не употреблялось, а заменялось на «кооператор».

Точно так же неоднозначным было отношение реформаторского крыла КПСС к частной собственности. Это понятие какое-то время тоже старались не употреблять. Ведь признать частную собственность значило поставить вопрос об эксплуатации труда капиталом. На пленуме, обсуждавшем новый проект Платформы к XXVIII съезду партии, было поддержано предложение академика С. С. Шаталина «не делать из нее программного документа». Хотя тут же он рассказал, как во время совещаний в ЦК КПСС ведущих экономистов страны 23 октября и 1 ноября 1989 г. «немножко спорили» с М. С. Горбачевым по этому вопросу и «дошли тогда до такого консенсуса: частная собственность — тоже не страшно». Он же предложил придумать некие «византийские ходы», чтобы снять фразы об отношении партии к эксплуатации человека человеком. Попытка секретаря ЦК КПСС А. П. Бирюковой заговорить о фактах эксплуатации наемного труда в кооперативах была решительно пресечена М. С. Горбачевым. В итоге в проект попали формулировки академика Л. И. Абалкина о «трудовой индивидуальной собственности, в том числе на средства производства»[125]. В принятом съездом Программном заявлении «К гуманному, демократическому социализму» слово «частная» было уже употреблено. Причем она уже не связывалась с эксплуатацией человека человеком. Большинство съезда посчитало, что она «может работать на улучшение жизни народа»[126].

Понятно, что для имеющих столь далеко идущие замыслы реформаторов применять традиционный классовый подход значило разоблачить все свои «византийские ходы». Поэтому подход, основанный на оценке объективного положения различных социальных групп в системе общественного производства и способа их существования, подменялся субъективистским, сводящим все противоречия только на идейной почве. Так, КПСС устами своего лидера объявила, что будет поддерживать и нетрудящихся, что создавало широкое поле для законной активизации этих слоев. В своем дневнике помощник М. С. Горбачева А. Черняев приводил слова Генерального секретаря: «В центр перестройки поставлен человек. И об этом мы сказали ответственно и четко. А из этого следует может очень важный для современной концепции социализма теоретический вывод — все, что работает на человека в экономике, в социальной и культурной сферах, в механизмах управления и функционирования системы, то — социалистично»[127]. Некий абстрактный человек будет поставлен в «центр политики партии» в проекте Платформы ЦК КПСС к XXVIII съезду партии, а затем и в Программном заявлении съезда «К гуманному, демократическому социализму».

Предвидя возможное отторжение представителей новых социальных групп при приеме в партию, Политбюро с подачи комиссии ЦК КПСС по вопросам партийного строительства ставило задачу «повсеместно сместить акценты на то, что сегодня партии нужны деятельные сторонники перестройки, обладающие высокими политическими и деловыми качествами, и обязательно люди совестливые, порядочные, способные личным примером реально влиять на других»[128].

С учетом происходившего в это время размывания идеологических основ партии, развернувшихся в обществе острых дискуссий о социализме, подобный подход существенно облегчал проникновение в партию новых социальных сил, затушевывал их истинные интересы, позволял с течением времени сколь угодно расширительно трактовать истинные замыслы реформаторов. Отношение к существующей общественной системе, вытекающее из их объективного материального положения в ней, подменялось то некими «интересами перестройки», то интересами абстрактного человека, а то и вообще неполитическими мотивами «совести и порядочности». Как будто партия не политический институт, стоящий у власти, а институт благородных девиц.

Показателем противоречивого отношения партийного руководства к появлению в партии представителей нарождающихся социальных групп служит примечательный диалог М. С. Горбачева с рабочими Ижорского завода в Ленинграде. В ответ на вопрос «Какие меры принимаются к ликвидации советских миллионеров?» Горбачев наивно переспросил: «Вы полагаете, что они есть?» Весьма показательно сомнение Горбачева в наличии в «стране советской» миллионеров, хотя не кто-нибудь, а рабочие ему на это указывают. Горбачев был вынужден рассказать про случай в Москве, когда «один коммунист пришел платить партийные взносы с трех миллионов рублей». Назвав этот случай «аномалией», он призвал «с этим вести решительную борьбу»[129].

Нужно отметить, что партийное руководство ни на йоту не отступало от закрепленного законодательно и идеологически «общенародного» характера правящей партии и Советского государства. С этой позиции новые социальные группы должны были быть, без всякого сомнения, представленными на всех этажах государственной и партийной машины, а их интересы — найти идеологическое обоснование в партийных установках. «Социализм должен создать такую политическую систему, которая учитывала бы реальную структуру общества, многообразие интересов и устремлений всех социальных групп и общностей людей», — писал член Политбюро ЦК КПСС В. Медведев[130].

Партия же в этих условиях, по представлениям реформаторского крыла, начавшего перестройку, должна была «по-новому выразить себя в роли интегрирующей и движущей силы, призванной обеспечить консолидацию общества»[131]. По мнению В. Медведева, «политическая система должна… улавливать и охватывать весь спектр общественных, групповых, личных интересов… способствовать их реализации, разрешая в то же время возможные противоречия, давая форму согласования, баланса интересов»[132].

Перестройка началась как попытка решить назревшие и даже перезревшие проблемы СССР, связанные с замедлением экономического роста, дефицитом, нараставшим отчуждением советских людей от господствовавшей политической системы. Глубокие перемены были действительно необходимы. Но новое руководство КПСС исходило из совершенно ложных представлений о единстве советского народа и отсутствия угроз капиталистической реставрации, а также о возможности примирения социализма с рыночными отношениями (все это было лишь развитием идеологии КПСС, сложившейся до перестройки). В результате курс на возрождение де-факто легального капиталистического сектора в экономике быстро вышел из-под контроля властей, приведя страну к гораздо более серьезным проблемам. Произошло именно то, возможность чего идеология КПСС отрицала и считала лишь «измышлениями врагов» — новый буржуазный класс, во многом вышедший из рядов самой партии и комсомола, вступил в борьбу с советским руководством за умы граждан СССР, в том числе и рабочего класса. Пытавшаяся примирить противоположные классовые интересы партия закономерно начала терять поддержку среди всех социальных групп.