На этом историю Тахра Бея можно было бы и закончить – историю необычного беженца-армянина, который в 1920-е годы очаровал Париж, достигнув таких высот славы, о каких не мог и мечтать. Он мог просто раствориться, как это сделали многие другие знаменитости, и остаться любопытной картинкой в истории межвоенной Европы. Но судьба уготовила ему иное. Его влияние распространилось на весь мир, приняв в 1920–1930-е годы самые неожиданные формы.

С момента первых выступлений Тахра Бея в Афинах у него появились подражатели. В 1923 году страну заполонили факиры. В октябре появился доктор Кара Ики, уроженец греческого портового города Волос, который утверждал, что наделен такой же мистической силой, как и Тахра Бей. В том же году появился еще один подражатель, Таархан Эффенди[114]. В 1925 году, когда настоящий Тахра Бей находился в Париже, греческий политик правого толка, а впоследствии ярый антикоммунист Иоаннис Метаксас видел на острове Кефалония гипнотизера, который называл себя Тахра Беем[115].

То же самое происходило и в Италии. Как только Тахра Бей начал выступать, его тут же стали копировать. В мае 1925 года полиция арестовала в Милане «лже-факира» Агостино Сиоли, который пытался повторить представление Тахра Бея[116]. Адольфо Манетти, уроженец небольшой деревушки близ Флоренции, в 1925 году провозгласил себя «настоящим национальным факиром». У него не было никакой экзотической истории, и он честно признавался, что он простой итальянец, который интересуется учением факиров. Тем самым он доказывал, что овладеть таинственным искусством способен каждый. Пик карьеры Манетти приходится на осень 1925 года, когда его запечатали в гроб и поездом отправили из Алессандрии в Милан, где вскрыли гроб в Палаццо делло Спорт. На вокзале Алессандрии его провожала огромная толпа, не менее огромная встречала через сто километров, на вокзале Милана. Гроб доставили в Палаццо делло Спорт, где зрители с волнением ожидали развязки. Крышку открыли, все увидели окостеневшее и, казалось бы, безжизненное тело Манетти в каталептическом состоянии. После недолгого, но мучительного ожидания Манетти ожил, открыл глаза, сделал глоток коньяка и окончательно пришел в себя – к вящей радости зрителей[117].

После парижского лета Тахра Бея 1925 года о нем стали писать все мировые газеты, и в городах, где он никогда не бывал, начали появляться новые факиры. Во второй половине 1920-х годов мир охватила настоящая факирская лихорадка. В Алжире выступал факир Витри, в Кракове – Бен Куро, в Будапеште – Тхавара Рей, в Берлине – Блакаман, а в Вене – женщина-факир Лейла Ханум. В Штутгарте факира То Кха якобы похоронили живьем на сто двадцать часов. В Варшаве некий Мойше Штерн выступал под именем Тахра Бей и демонстрировал полную нечувствительность к боли, втыкая в себя иголки.

В апреле 1926 года факирская лихорадка достигла Лондона. Никому не известный факир Рахман Бей объявил, что устроит приватную демонстрацию факиризма 27 апреля в отеле «Савой». Рахман Бей заявлял, что родился в Эритрее и принадлежал к египетскому спиритуальному союзу «Свет» – явный намек на союз Тахра Бея под аналогичным названием. Представление Рахман Бея во многом напоминало шоу Тахра Бея: «он втыкал шляпные булавки в щеки, и те выходили у него изо рта», лежал на ложе, утыканном гвоздями, гипнотизировал кроликов и читал содержимое запечатанных конвертов[118].

Ранее Тахра Бей не обращал внимания на других европейских факиров, но попытка Рахман Бея покорить Англию его взбесила. Он публично осудил нового соперника: «Я никогда о нем не слышал. Могу лишь предположить, что он пытается копировать мои достижения»[119]. Тахра Бей явно нервничал и решил пересечь Ла-Манш, чтобы утвердить свое первенство. 28 апреля, через день после выступления Рахман Бея, Тахра Бей вышел на сцену лондонского театра Скала. Билеты были бесплатными, кроме того, для зрителей работал бар, благодаря чему изначальный факир собрал зрителей больше, чем его соперник. Кроме того, ему удалось привлечь более влиятельных персон. Среди его зрителей были известная путешественница и писательница леди Дороти Миллз и писатель и страстный поклонник йоги Фрэнсис Йейтс-Браун. Тахра вышел на сцену в окружении большой группы врачей, среди которых были один из основателей Лондонской школы тропической медицины, сэр Уильям Симпсон, и известный невролог сэр Джеймс Первис-Стюарт. Началось представление. Помимо обычных номеров, включая и погребение заживо, Тахра Бей продемонстрировал чтение мыслей и ясновидение. Удивительно, но предсказанный им победитель июньского дерби в Эпсоме, Коронак, действительно одержал победу.

Во Франции факир пользовался огромной популярностью, но Лондон 1920-х годов был гораздо более консервативным. Властителей дум столь необычные и пугающие демонстрации не впечатлили. После первого выступления Рахман Бея в газете появился такой уничижительный отзыв:

«Несколько месяцев назад в Париже приобрели колоссальную популярность отвратительные выступления факиров. Прошлым вечером такой факир, некий египтянин Рахман Бей, выступил и в Лондоне. Остается только надеяться, что это не станет началом сходной жажды ужасного в нашей стране. К счастью, представления, которые очаровывают французов, часто встречают у нас более прохладный прием. Эти представления все еще весьма популярны в Париже, но в Лондоне они мгновенно потерпели полный крах»[120].

Оба вечера зрители падали в обморок, увидев жуткие демонстрации физической выносливости. Видевшие эти представления называли их «отвратительными», «мерзкими» и «пугающими»[121]. Времени на восприятие глубоких философских посланий факиризма почти не было, но вряд ли они были бы восприняты позитивно. Журналист, который присутствовал на выступлении Тахра Бея в театре Скала, не мог понять, почему «религиозные общества посылают таких людей в Европу, чтобы те втыкали шляпные булавки себе в щеки»[122].

На следующий день после первого выступления Тахра Бея в министерство внутренних дел поступили жалобы. Демонстрация физической выносливости оказалась лондонской публике не по силам. Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными внесло свою лепту, выступив против гипнотизирования кроликов на сцене. И офис лорда Чемберлена, осуществлявший цензуру над театральными представлениями в Англии, тут же запретил в Лондоне все публичные выступления «египетских факиров»[123]. Для многих это стало облегчением. Слабая лондонская публика не будет видеть мрачные представления, которые так нравились парижанам. Лондон был избавлен от факирской лихорадки. У факиров не было оснований задерживаться в Англии: британцы оказались безнадежно глухи к их посланиям. Тахра Бей вернулся во Францию, Рахман Бей решил отправиться в Америку, где, по словам его менеджера, «можно отрезать на сцене голову… и никто не станет возражать»[124].

Итак, Рахман Бей поднялся на борт судна «Левиафан» и отплыл в Нью-Йорк. Корабль был «несомненно самым роскошным» в Атлантике. На борту имелись турецкие бани, большая библиотека и собственный ресторан «Ритц-Карлтон»[125]. Рахман Бей путешествовал первым классом. Его спутниками были директор большого американского универмага, богатый канадский торговец бриллиантами и советский кинорежиссер. Но 17 мая, когда судно вошло в доки 42-й улицы Нью-Йорка, Рахман Бей стал самым ярким его пассажиром. Он, как истинный факир, вышел в белоснежном одеянии и белом тюрбане.

Нью-Йорк, в отличие от Лондона, был готов встретить его с распростертыми объятиями. В 1910-е годы Америка не пережила таких катастроф, как Европа, но и здесь многие искали лекарства от захватывающего весь мир материализма. Обеспокоен был даже президент, Кэлвин Кулидж. В обращении к нации в День независимости 1925 года он предостерег американцев от «языческого материализма» и заявил, что «мы должны питать достойное почтение к святым вещам»[126]. Американцы смотрели вокруг и видели, что послевоенная культура проникнута духом денег и материальной выгоды. Они забыли духовные основы прежних веков.

Нью-Йорк, город Уолл-стрит и гигантских небоскребов, устремленных в небеса, был истинным сердцем американского материализма. Но тут жило множество тех, кто выступал против подобной концепции прогресса. Стремясь избавиться от пустого приобретательства, многие ньюйоркцы, как и европейцы, открылись так называемой духовной мудрости Востока. В 1923 году Гэри Г. Говил, недавно прибывший в Нью-Йорк из Индии, намереваясь показать жителям города достижения культуры Востока, решил создать некое «Восточное общество», которое быстро стало издавать журнал «Восток» (Orient). Этот журнал, с которым сотрудничали лучшие писатели и журналисты своего времени, ориентировался на поколение, сосредоточенное на Востоке. Своих читателей Говил называл «неудовлетворенными сынами Запада, запертыми в старом доме… и осознавшими его неэффективность и пустую гордыню»[127]. В том же году ливано-американский писатель Халиль Джибран опубликовал самую знаменитую свою книгу «Пророк»: большой сборник афоризмов, медитаций и наблюдений над природой всего сущего, приправленный духовностью «Востока». Популярность стали набирать и другие восточные религии, в том числе бахаизм, возникший в Персии в XIX веке и проповедовавший полное равенство. Такие религии начали привлекать адептов самой разной классовой и расовой принадлежности. Страсть к Востоку не обошла Нью-Йорк стороной.

В Америке, как и в Европе, любопытство по отношению к Востоку часто уводило людей за границы оккультного. Люди обращались к медиумам, духовным наставникам и ко всем, кто утверждал, что владеет тайным знанием. «В каждом американском городе любого размера скрывается Тайная империя. Ею управляют некие “высшие мошенники”», – писали в The Christian Herald. Автор осуждал повсеместное присутствие «престидижитаторов, шарлатанов, факиров, жонглеров, фигляров и воров», а также «предсказателей судьбы, медиумов, провидцев, чтиц по хрустальным шарам и подобных им»[128]. Другой автор 1920-х годов писал, что «любому здравомыслящему человеку должно быть очевидно, что страна переполнена мессиями… Я говорю не о политиканах, которые на выборах обещают за один срок полностью избавить страну от зла, но о вдохновенных факирах, которые обещают уменьшить диафрагму или провести душу по всем закоулкам оккультной религии»[129]. Как писал баптистский священник, в Нью-Йорке сложился «самый разнообразный зверинец культов, какой только можно себе представить». Цитируя более откровенного друга, он писал, что город полон «мошенников, чудаков и жуликов, которых поддерживают женщины определенного возраста, страдающие от подавляемой религиозности»[130].

Прибыв в Нью-Йорк, Рахман Бей заговорил на языке новоявленных гуру. Он заявил, что он – «живое оружие, посланное для борьбы с главным проклятием нашей псевдоцивилизации – с проклятием материализма»[131]. Он надеялся найти сторонников новой религии, которую назвал «факиризмом»[132]. Рахман Бей оставался артистом. В конце мая 1926 года он вышел на сцену театра Зелвина на 42-й улице неподалеку от Таймс-сквер. Хозяин театра, Арч Зелвин, спонсировал выступления Рахман Бея в Лондоне, а теперь предоставил ему свою нью-йоркскую площадку. Когда зрители заняли места, в зале, вмещавшем почти тысячу человек, раздалась восточная музыка. Занавес медленно поднялся. На сцене в приглушенном свете сидел Рахман Бей в восточном одеянии. В городе, который жаждал увидеть таинства Востока, он продемонстрировал то же самое, что бесцеремонно запретили в Англии: гипнотизировал кроликов, прокалывал щеки, хоронил себя заживо и т. п.

Критики отреагировали недоверчиво. В одной газете представление назвали «странным и жутким», в другой же писали, что его «поразительные деяния <…> полностью мистифицировали зрителей, заполнивших этот манхэттенский театр»[133]. В другом журнале утверждали, что его шоу «бросает вызов самому проницательному зрителю, желающему выявить признаки мошенничества или использования уловок и предметов фокусников»[134]. Шоу было странным, но очень популярным. Театральный критик Брюс Мантл назвал представление Рахман Бея «самым драматичным из сегодняшних шоу», и за первую неделю сборы составили впечатляющую сумму в восемь тысяч долларов[135].

На Бродвее 1920-х годов Рахман Бей был фигурой необычной. Он выходил на сцену в преувеличенно «восточном» одеянии. Густая черная борода и пристальный взгляд темных глаз добавляли его облику колорита. Сопровождал его менеджер, Виктор Бартеллони, который утверждал, что является секретарем некой «Психической ассоциации Александрии»[136]. Поскольку Рахман Бей по-английски не говорил, то на все вопросы отвечал через переводчика. Когда зрители спрашивали о его национальности, происхождении и мотивах для приезда в Америку, он давал самые разные ответы. Иногда он называл себя индусом, а порой египтянином или просто «восточным факиром». Журналисты писали, что он «ученый, адепт, представитель древнейшей и самой таинственной секты в мире»[137]. Когда зрители настаивали, он отвечал, что родился в Эритрее, отец его итальянец, а мать арабского происхождения[138].

Но Рахман Бей родился не в Египте, не в Индии и не в Эритрее. Молодой итальянец Антинеско Джемми до того, как стать человеком Востока, жил во Флоренции. Нет никакой информации, что он выезжал восточнее Неаполя или бывал в Египте. Однако, как и у большинства факиров, детали его жизни до выхода на сцену оставались тайной. В 1925 году он встретил Виктора Бартеллони, и тот придумал ему сценический псевдоним Рахман Бей. Вскоре ему удалось привлечь внимание известного американского импресарио Арча Зелвина, владевшего несколькими театрами, и он отправился в Америку. В середине 1920-х годов неясность его происхождения никого особо не волновала: тайны Востока продавались хорошо и лишь немногие могли доказать, что он лжет.

Самое важное, что удалось сделать Рахман Бею в первые дни американской эпопеи, – это заручиться помощью местной знаменитости, доктора Хиуорда Каррингтона, который стал его переводчиком и рассказывал зрителям о доктрине факиризма. В 1920-е годы Каррингтон был хорошо известен как исследователь всего странного и сверхъестественного. Он был довольно эксцентричен: вегетарианец и полный трезвенник, он устраивал «экзотические» вечеринки, на которых «слуги в белых тюрбанах подавали восточные деликатесы»[139]. Каррингтон родился в XIX веке на острове Джерси, близ побережья Англии, но уже в 1899 году переехал в Америку. В первые годы жизни в Нью-Йорке, чтобы свести концы с концами, он брался за любую работу: был продавцом в книжном магазине, редактировал 10-центовые романы и подрабатывал фокусником[140]. Вскоре он нашел путь в мир оккультизма и стал изучать паранормальные и сверхъестественные явления под руководством профессора Джеймса Ислопа, звезды Общества психических исследований. Впервые о работах Каррингтона заговорили в 1907 году, когда он публично сделал необычное предложение: взвешивать тела убийц до и после казни, чтобы определить точный вес человеческой души. Несколько лет он был охотником за привидениями – с помощью научных методов исследовал необычные явления в Северной Америке. Хотя он разоблачил нескольких медиумов-мошенников, Каррингтон твердо верил в существование мира духов и во многие паранормальные явления. В 1909 году он настолько уверился в истинности способностей знаменитого итальянского медиума Эвсапии Палладино, что организовал для нее турне по Америке.

В 1910–1920-е годы Каррингтон занимался изучением спиритов, медиумов, фокусников, мистиков и оккультистов. Он был очень плодовит – в течение одного года он мог выпустить несколько книг и статей о магии, спиритуализме и психических науках. К числу самых популярных его работ относятся книги «Ваши психические силы и как их развить», «Смерть. Ее причины и явления» и более легкая «Магия – это весело. Магия для всех». Он писал сценарии для голливудского сериала «Тайны Майры», посвященного оккультным явлениям. Пораженный плодовитостью и широтой интересов Каррингтона, один из журналистов пошутил, что он, похоже, «захватил все эксклюзивные права на “иной мир”… Он работает на спиритической фабрике в три смены, ухитряясь вздремнуть лишь в божественно предназначенный час»[141].

Изучая оккультные явления, Каррингтон заинтересовался факирами. В 1909 году он опубликовал книгу об «индуистской магии», рассказывающую о явных чудесах индийских факиров. В ней он упоминал явление «добровольного погребения» (то есть погребения заживо), которое считал теоретически впечатляющим, но полагал, что для окончательного решения необходимо «значительное количество реальных свидетельств»[142]. Через семнадцать лет появился Рахман Бей и предъявил эти самые реальные свидетельства. Каррингтон дал Рахман Бею публичность и научную поддержку. Но вместе с ним пришли и очень влиятельные противники, среди которых был всемирно известный фокусник Гарри Гудини.

С самого начала XX века Гудини сосредоточился на методичном изучении сверхъестественных явлений, подвергая все оккультное скептическому, рациональному анализу. Особое внимание он уделял медиумам-спиритам, которые утверждали, что могут общаться с духами умерших. Он считал, что они используют слабости охваченных горем людей к собственной выгоде. У самого Гудини был такой опыт. В конце XIX века он начал свою карьеру с фальшивых спиритических сеансов на сцене. В 1924 году он опубликовал книгу «Фокусник среди спиритов», в которой подробно описал свою борьбу со спиритуализмом. Он писал, что ни разу в жизни не столкнулся с примером общения с умершими, которое можно было бы назвать истинным или чем-то большим, чем «результат одураченного разума»[143].

К середине 1920-х годов Гудини с головой ушел в борьбу с шарлатанством. Его мотивы были сложными. Свой крестовый поход он оправдывал гуманитарными соображениями. Он был искателем истины и старался разоблачать мошеннические «чудеса», с помощью которых нечистоплотные трюкачи обманывали доверчивых людей. Странные стуки и общение с духами, свидетелем чего Гудини был на бесчисленных спиритических сеансах, были всего лишь простыми фокусами, и это заслуживало разоблачения. Однако, как указывали некоторые критики, у кампании Гудини против спиритуализма имелись и более эгоистические цели. Артур Конан Дойль, страстный сторонник спиритов и давний друг Гудини, после смерти фокусника писал, что его тщеславие и стремление к славе были главными мотивами «его яростной кампании против спиритуализма». По мнению Конан Дойла, он надеялся перехватить популярность спиритов и добиться еще большей славы. Гудини всегда оставался артистом и жаждал признания зрителей[144].

За несколько лет до приезда в Нью-Йорк Рахман Бея Гудини вступил в ожесточенную борьбу с американским партнером факира, Хиуордом Каррингтоном. Поводом стали заявления медиума-спирита из Бостона Марджери Крэндон. Конфликт начался в 1923 году, когда журнал The Scientific American решил предложить премию в размере 2500 долларов медиуму, который сможет убедительно доказать свое общение с умершими. Журнал собрал жюри из пяти человек, среди которых были Каррингтон и Гудини, а также ученые и исследователи паранормальных явлений. Фигура Каррингтона, известного специалиста в этой сфере, не вызывала сомнений. Гудини же выбрали за его знания в области фокусов, а также за репутацию скептика в оккультной сфере. При этом Гудини всегда считали человеком разумным и справедливым.

После множества визитов и испытаний Каррингтон и Гудини пришли к противоположным выводам. Каррингтон был убежден, что Крэндон действительно общалась с мертвыми, Гудини же счел ее «очень дешевой мошенницей»[145]. Научные разногласия быстро переросли в личные. Каррингтон заявил, что Гудини занимается самовосхвалением и вошел в комитет только ради собственной славы. А в силу своего резкого настроя против спиритуализма он просто не может быть беспристрастным[146]. Гудини же намекал, что Каррингтон и сам является мошенником и помогает Крэндон обманным путем заполучить призовые деньги. Гудини безуспешно пытался добиться исключения Каррингтона из жюри[147]. Ходили слухи (частично распускаемые самим Гудини), что у Каррингтона роман с Марджери, а также что он находится в финансовой зависимости от семейства Крэндон. Со временем Гудини одержал верх – Крэндон не получила денег от журнала[148].

Даже после вынесения вердикта враждебность между Каррингтоном и Гудини продолжала нарастать. В 1926 году Гудини выступил в Палате представителей с требованием ужесточить юридическое наказание фальшивым спиритам. Он воспользовался этой возможностью, чтобы высказать свое мнение о Хиуорде Каррингтоне и даже усомнился в его научных достижениях, заявив, что тот купил фальшивый докторский диплом. (Каррингтон всегда с гордостью называл себя «доктором».) Каррингтон, хотя и сохранял объективность, все же выступал пропагандистом спиритуализма. Гудини пытался снизить популярность его исследований и заявлял, что научная ценность его книг весьма сомнительна. «Каррингтон – резчик», – заявил он. Когда его попросили объяснить столь пренебрежительное заявление, которого многие присутствовавшие никогда не слышали ранее, Гудини объяснил Конгрессу, что имеет в виду британскую поговорку: «Резчик берет чужие книги и пишет свою с помощью ножниц»[149].

До прибытия в Нью-Йорк Рахман Бея Гудини мало интересовался чудесами факира. Но когда на афише появилось имя Каррингтона, он не мог упустить еще одну возможность для триумфа. 30 мая он пришел на представление и послал на сцену своего друга, фокусника Джозефа Ринна, чтобы тот наблюдал за происходящим вблизи. Ринн был разочарован. Рахман Бей не сделал ничего такого, чего он не видел ранее на представлениях фокусников. Будучи на сцене, он воспользовался возможностью и шепотом высказал Каррингтону свое недовольство: «Это самая грубая ваша уловка»[150]. После посещения театра Гудини начал разрабатывать план разоблачения факира и своего старого соперника, Каррингтона.

Поначалу Рахман Бей, не зная о заговоре против него, продолжал попытки завоевать Америку. В начале июля 1925 года его менеджеры задумали яркий трюк, который вывел бы Рахман Бея на первые полосы всех газет. Факира должны были запечатать в металлический гроб и на глазах зрителей бросить в реку Гудзон. Новости о потенциально смертельном представлении быстро распространились. Все должно было происходить в естественных условиях, а не в заранее подготовленном бродвейском театре. 7 июля после полудня любопытные зрители («половина Нью-Йорка», по оценкам одной из газет) направились к докам в конце 79-й улицы, чтобы увидеть величайшее представление Рахман Бея[151]. Был арендован небольшой кораблик, который отплыл по бурному Гудзону и бросил якорь близ побережья Нью-Джерси.

Корабль был переполнен возбужденными зрителями. Рахман Бей съел легкий вегетарианский обед, а затем около трех часов впал в состояние каталепсии: так он мог находиться под водой без воздуха. Атмосфера накалялась. Рахман Бей лег в гроб, гроб запаяли и с помощью крана подняли в воздух. Зрители с испугом наблюдали за происходящим. Гроб, покачиваясь, медленно опустился в воду. Если бы все пошло по плану, Рахман Бей стяжал бы головокружительную славу, а имя его было вписано в анналы истории Нью-Йорка. Но техническая неполадка превратила необычайное событие в фарс.

Перед демонстрацией команда Рахман Бея установила несколько устройств безопасности, в том числе колокол, в который факир мог бы позвонить, если под водой возникнут какие-то проблемы. Почти сразу же, как только гроб с Рахман Беем скрылся под водой, колокол зазвонил. Такого не должно было случиться. Зрители начали понимать, что происходит что-то неладное. Беспокойство нарастало. Люди метались по палубе, чтобы помочь поднять гроб на борт. Кран поднял гроб с факиром из воды и опустил на палубу. Менеджер Рахман Бея, Бартеллони, в панике кричал: «Алле, алле!» Несколько человек вооружились молотками, долотами и секаторами, чтобы вскрыть гроб. Когда гроб вскрыли, все увидели совершенно спокойное лицо Рахман Бея. Факир был жив, здоров и не понимал, в чем причина паники. Он утверждал, что оставался в состоянии транса, а колокол зазвонил по ошибке. И все же это был грандиозный провал. Рахман Бей провел в гробу всего двадцать минут, и представление, которое должно было принести ему славу, закончилось[152].

Примерно через месяц Гарри Гудини подготовился и объявил, что готов публично повторить самый сложный трюк Рахман Бея – погребение заживо. Для Гудини это был вопрос профессиональной чести. Если бы Рахман признался, что это всего лишь трюк, Гудини оставил бы его в покое. Но Рахман Бей утверждал, что обладает некоей мистической силой, недоступной другим. Гудини не мог позволить ему дурачить тех, кто верил в реальную магию.

Для этого трюка Гудини заказал собственный бронзовый гроб, который погрузил в бассейн роскошного отеля «Шелтон» на Лексингтон Авеню. В окружении журналистов он объявил, что готов доказать: для выполнения такого трюка не нужно ни входить в «каталептическое состояние», ни изучать тайны факиров Востока. Гудини сделал несколько глубоких вдохов, лег в гроб, гроб запечатали и опустили в бассейн. Несколько крепких мужчин встали на крышку гроба, чтобы тот не всплыл на поверхность. Гудини пробыл под водой один час тридцать одну минуту, с лихвой перекрыв рекорд Рахман Бея. Когда гроб вскрыли, фокусник выглядел запыхавшимся, но это не умаляло его торжества.

Журналистам он заявил, что трюк очень прост. Достаточно всего лишь несколько минут очень глубоко дышать перед тем, как лечь в гроб, а, оказавшись внутри, дышать легко и поверхностно – столько, сколько сможешь. Физически это трудно, но вполне по силам человеку. Металлический ящик должен быть закрыт герметично, но в нем все же достаточно кислорода, чтобы продержаться удивительно долго. «В этом нет ничего сверхъестественного», – торжествующе заявил он[153].

Когда на следующее утро о трюке Гудини написали все нью-йоркские газеты, Рахман Бей и Хиуорд Каррингтон были в 100 милях от города и готовились к выступлению в театре «Капитолий» в городе Уилкс-Барре, штат Пенсильвания. Не желая уступать своему давнему сопернику, Каррингтон продолжал настаивать на сверхъестественной природе способностей Рахман Бея. Гудини сумел повторить трюк с помощью фокуса, но факир может по-настоящему входить в состояние транса и не дышать. Местной газете он заявил, что готов еще более усложнить демонстрацию, чтобы доказать это: «Египтянин готов не менее получаса пробыть под водой в гробу, наполненном ядовитым газом»[154]. На этот вызов Гудини не ответил.

Через несколько дней Рахман Бея ожидал новый неприятный сюрприз. 10 августа в газете The Brooklyn Daily Eagle было опубликовано интервью, которое арабский журналист Хабиб Катиба взял несколькими днями ранее. Катиба родился в Сирии, учился в Американском университете в Бейруте, а затем переехал в Америку и поступил в Гарвард. В 1920-е годы он сотрудничал с этой газетой в качестве эксперта по арабским делам – позже он отправился в Египет и стал специальным корреспондентом в Каире. В 1930–1940-е годы Катиба считался большим специалистом по арабским вопросам, в том числе он писал и о национальном движении Палестины. В 1926 году он был еще начинающим журналистом, и его отправили брать интервью у таинственного «египетского факира». Катиба сразу же обратился к Рахман Бею по-арабски, но с изумлением обнаружил, что его собеседник этим языком не владеет. Рахман пытался оправдаться тем, что говорит на особом александрийском диалекте, неизвестном журналисту. Но ни Катиба, ни газета это неуклюжее объяснение не приняли. «Рахман Бей, египтянин, который говорит только по-итальянски, – это сверхъестественное явление, объяснить которое могут только пресс-секретари»[155].

Какое-то время Рахман Бею удавалось продолжать свои выступления: связь с Гудини, пусть даже закончившаяся поражением, сделала его популярным. Он покинул Нью-Йорк и целый год путешествовал по Америке, от Питсбурга до Детройта, от Аллентауна в Пенсильвании до Толедо, штат Огайо. Но после первого успеха погребение заживо стало терять популярность. К концу 1927 года публика уже не спешила на его выступления: он устарел. Стоило Гудини объяснить его трюк, как популярность Рахман Бея начала угасать. В 1928 году он уехал в Австралию. Сначала он пытался повторить свою демонстрацию в крупных городах. Он выступил на сиднейском стадионе и объявил, что готов быть погребенным заживо в песках Бонди-Бич[156]. Но австралийская карьера сложилась не так блестяще, как он рассчитывал. Он продолжал выступать довольно долго. У него был роман с австралийской киноактрисой Изабеллой Макдонах. Но постепенно он исчез со сцены. По слухам, он прекратил выступления и попытался (неудачно) стать фермером, а затем занялся производством шелковых чулок[157]. К 1937 году он и его отец жили «в абсолютной нищете»[158].

Судьба главного противника Рахман Бея, Гарри Гудини, тоже сложилась трагически. Через несколько месяцев после выступления в бассейне отеля «Шелтон» у него лопнул аппендикс – по-видимому, в результате удара в живот во время очередного трюка, – и он умер от перитонита. По странному совпадению (а может быть, это была сверхъестественная месть факира) тело его к месту последнего упокоения в Квинсе доставили в том же гробу, в котором он побил рекорд Рахман Бея. Говорили, что в нем его и похоронили[159]. Хиуорд Каррингтон довольно злорадно писал, что драматичная попытка фокусника посрамить Рахман Бея могла стать главной причиной его смерти: «Я считаю, что Гудини серьезно сократил свою жизнь из-за этого погребения заживо»[160].