После первого парижского представления Тахра Бея его стремительное восхождение к славе продолжалось все лето 1925 года. Все хотели его видеть. «Не увидеть “le fakir” и не поддаться его духовным эманациям… означало оказаться вне рамок цивилизованного общества»[79]. В августе Тахра Бей выступал в элегантном зале Ваграм и в прославленном театре Елисейских полей. Затем он отправился на престижные морские курорты Довиль и Биарриц, где выступил с большим успехом. Говорили, что королева Испании лично помогла ему пересечь границу, чтобы он устроил для нее персональное представление – сам Тахра Бей с удовольствием подтверждал эти слухи. В сентябре он вернулся в Париж, где стал выступать в театре Елисейских полей. Вместе с ним выступал танцевальный ансамбль «Девушки Елисейских полей», эксцентричный клоун Генерал Ла Винь, который вдохновил Клода Дебюсси на написание небольшой прелюдии, и недавно получившие известность танцовщики Корнелиус и Констанс.

Хотя выступал Тахра Бей в окружении номеров кабаре, он утверждал, что его представление – не простое развлечение, а серьезная демонстрация чудес Востока. Когда он выходил на сцену, зал наполнялся благовониями, а конферансье объявлял: «Мы более не в мюзик-холле»[80]. Затем занавес поднимался, и зрители видели сидящего в медитации в центре сцены Тахра Бея в белом одеянии и белом тюрбане. Вокруг него были разложены пугающие орудия. Один репортер так описывал увиденное: «Справа на большой куче песка стоял гроб из черного дерева. Слева на мрачном столе лежали длинные иглы и еще более длинные кинжалы. В центре мы увидели пыточный инструмент, состоящий из двух огромных лезвий, которые пугающе сверкали в огнях рампы»[81].

Его представления вызывали у зрителей очень сильную реакцию, и в проходах зала дежурили сестры Красного Креста, чтобы помогать тем, кто терял сознание при виде происходящего на сцене. Обмороков было немало. Один журналист насчитал восемь случаев за время одного представления: сознание потеряли семеро мужчин и одна женщина. И все же парижане стекались в театр Елисейских полей, чтобы увидеть сенсационное представление. По словам журналистки New Yorker Дженет Флэннер, весь город «дрожал от возбуждения при упоминании имени факира»[82]. 22 сентября среди зрителей была лауреат Нобелевской премии, физик Мария Кюри. Тахра Бей стал заканчивать свои выступления раздачей талисманов – маленьких клочков бумаги с надписями арабской вязью. Он утверждал, что листки эти обладают мистической силой. Талисманы быстро стали предметом коллекционирования, и в конце представления среди зрителей возникали из-за них «дикие потасовки»[83]. «Весь Париж хочет иметь собственный талисман», – писал журналист, ставший свидетелем того, как зрители выхватывали эти листочки из рук друг у друга[84].

Ярые поклонники Тахра Бея отличались бешеным нравом и порой даже переходили к насилию. В начале 1926 года в суде произошла отвратительная сцена, когда один недовольный ценой входного билета зритель подал на факира в суд. Зритель утверждал, что Тахра Бей не смог прочитать его мысли, и требовал вернуть ему деньги. Сторонники факира собрались на улице и, когда зритель вышел из здания суда, набросились на него. Скандал быстро перерос в потасовку: один из мужчин схватил противника Тахра Бея за грудки, а женщина ударила его сумочкой. В это время из здания суда вышли сторонники зрителя и сцепились с поклонниками факира. Началась настоящая массовая драка[85].

Тахра Бей в полной мере использовал свою растущую известность. Он попытался превратить свое мрачное, но впечатляющее представление в целое духовное движение современной Европы. К сентябрю он обзавелся менеджером. Профессор М. Г. Бардез называл себя «независимым профессором психологии»[86]. Бардез много писал на оккультные темы под псевдонимом Франсис де Мирклер и давно интересовался запредельными человеческими возможностями. Он писал книги по спиритуализму и опубликовал научную статью о собственных экспериментах с психоделическим кактусом пейот. Во время выступлений Тахра Бея на Елисейских полях Бардез выходил на сцену в качестве переводчика и разъяснял возбужденным зрителям значимость способностей факира. В следующем году Бардез помог Тахра Бею выпустить книгу «Мои тайны». Книга вышла в небольшом издательстве Editions Fulgor, которое выпускало книги единственного автора, Франсиса де Мирклера. Недоброжелатели даже утверждали, что Бардез сам написал книгу Тахра Бея[87].

«Мои тайны» представляли собой 160-страничный манифест-биографию, в котором Тахра Бей описывал свою духовную миссию. Он сожалел, что в течение пяти лет был так занят «демонстрациями перед королями, князьями, учеными и простыми зрителями», что не удосужился разъяснить истинный смысл своей философии. Его друзья-факиры всегда опасались общаться с людьми вне своего круга: «они боятся вашего скептицизма, и теперь я понимаю, что они были не так уж неправы»[88]. Но в силу своего медицинского и научного образования, а также способности к изучению иностранных языков, Тахра Бей считал своим долгом стать послом факиризма. Обращаясь к «тем, кто ищет, тем, кто страдает, тем, кто трудится», Тахра Бей сравнивал себя с христианским миссионером, несущим благую весть язычникам[89]. Его демонстрации, как то прокалывание плоти острыми предметами и погребение заживо, могли показаться экстремальными, но они необходимы для доказательства существования тайных сил, сокрытых в душах и способных управлять физическим телом. На сцене Тахра Бей говорил: «Я отдаю свою кровь за истину»[90]. Умение не чувствовать боли – это только начало. Демонстрируемые им приемы могли использоваться и в других целях, в том числе для управления физическими желаниями. Человек может научиться «настраивать движения и аппетиты собственного тела, как часовщик настраивает часы».

Книга Тахра Бея представляла собой смесь мистики и психологической поддержки для разочарованного поколения. Она давала шанс сбежать из западного мира с его неуемной индивидуальной алчностью и бесконечным стремлением к недостижимым желаниям. «Современная жизнь, грозная и хаотичная, – это экстернализация. Внутренняя жизнь духа каждый день понемногу умирает»[91]. Тахра Бей не считал себя уникальным. Он говорил, что современный факиризм – это доктрина, доступная для всех. Но в то же время это и исключительно мощное оружие. Врачи и хирурги могут спасти отдельных пациентов, его же послание может спасти все человечество. Факир предлагал лекарство нищим душам, придавленным западной цивилизацией, и призывал «иссечь чудовищный рак, разъедающий человечество»[92].

Помимо грандиозных заявлений о боли и психическом развитии, в книге не было почти никаких деталей. Тахра Бей не давал конкретных разъяснений, как овладеть современным факиризмом, а лишь писал, что нужно подчинить тело силе духа. Тем не менее он был тверд в одном: если читатели воспримут его послание, то получат решение всех своих проблем: «Каким радостным станет день, когда эта наука станет универсальной! Золотой век не за горами. Счастье стучится в дверь каждого человека»[93].

Тахра Бей пришел изменить Запад, но очень скоро Запад начал менять его. В 1920-е годы Париж был способен вскружить голову любому. Этот город, как магнитом, притягивал амбициозных людей со всего мира. Здесь жили художники: молодые американцы, канадцы и британцы, пользуясь выгодным курсом обмена валюты, приезжали, чтобы вести богемную жизнь «потерянного поколения» на Левом берегу. Другим повезло меньше. В Париж устремились беженцы, рабочие-мигранты и политические изгнанники, а не только богатые молодые туристы, стремящиеся познать себя. В 1920–1930-е годы Париж стал столицей беженцев Европы. Самой большой общиной были белоэмигранты, покинувшие Россию после революции 1917 года и Гражданской войны. Некоторые принадлежали к высшей знати. Эти наследники высоких титулов ни дня в жизни не работали. Теперь же им приходилось браться за любую работу – среди них были таксисты и посудомойки. Те, кто сумел вывезти фамильные ценности, выживали, продавая их по заниженным ценам.

Помимо русских изгнанников, Париж приютил большую армянскую диаспору: после Первой мировой войны и геноцида сюда приехало 65 тысяч человек[94]. Среди них был Тахра Бей, его родители и братья. В Париже оказались и его кузены Азнавуры. Шарль Азнавур родился во французской столице в 1924 году. Впрочем, информации о том, что Азнавуры в Париже встречались с Тахра Беем, у нас нет. Жизнь новых иммигрантов была нелегкой. Они жили в стесненных условиях, почти без имущества. Как писала французская газета, в одной трехкомнатной квартире ютились шестнадцать армянских беженцев[95]. Шарль Азнавур в мемуарах описывал свою первую квартиру в Латинском квартале, районе, который славился своими трущобами. Пять человек жило в одной 20-метровой комнате. В одном углу была раковина, в другом – небольшая плита, на которой готовили и которая обогревала комнату. Родители Шарля отгородили себе альков шторой, и это обеспечивало им хоть какую-то приватность ночью. Бабушка спала на сломанном диване, а сам Шарль – на раскладушке вместе с сестрой. Воду они брали из крана на лестнице, а в туалет ходили в общую ванную комнату этажом выше. «Какая роскошь и комфорт!» – шутил Азнавур[96].

Парижане относились к армянам, в том числе к Тахра Бею и семейству Азнавуров, настороженно, а порой и враждебно. Люди просто не знали, чего ждать от новой волны беженцев. Они не были похожи на русских, хотя некоторое сходство имелось. Они не были похожи на марокканцев или алжирцев, хотя и с ними имели определенное сходство. Крайне правые, проникнутые духом антисемитизма, нашли собственное решение этой проблемы. Они утверждали, что армяне – это «евреи Востока», лишенное корней меньшинство, рассеянное по Османской империи и занимавшееся торговлей. Армяне – «такие же хищники, стервятники и вампиры, как настоящие евреи»[97]. Армян постоянно сравнивали с евреями: в начале XX века эта тема занимала воспаленные умы европейских расистов. Они заявляли, что армяне – ближайшие родичи евреев. Некоторые даже утверждали, что сходство евреев и армян объясняется их происхождением от некоей «арменоидной расы»[98].

Армяне, изгнанные из своих домов в Восточном Средиземноморье, в новой стране столкнулись с подозрительностью и враждебностью. К 1940-м годам ксенофобия улеглась, и армянам не пришлось пережить такой геноцид, как евреям. Нацисты даже установили, что армяне принадлежат к арийской расе. Но в 1920-е годы армяне, жившие в Париже, постоянно ощущали неприязнь местных жителей. Их считали замкнутыми, нечестными эгоистами. Когда Джордж Оруэлл на Монпарнасе брался за любую работу, собирая материал для книги «Фунты лиха в Париже и Лондоне», часть его зарплаты украл армянин. Этот случай напомнил ему популярную в то время поговорку: «Доверяй змее больше, чем еврею, еврею больше, чем греку, а армянину не доверяй вовсе»[99].

Армянское происхождение Тахра Бея серьезно осложняло его жизнь во Франции. Публично он не признавался, что армянин, предпочитая скрываться под маской «египетского факира». В книге «Мои тайны» он лишь однажды туманно упоминает о своем истинном происхождении, загадочно провозглашая: «Я принадлежу к расе, которая много страдала на протяжении веков и ныне рассеяна по Балканам, Греции, Румынии, Сербии и Турции»[100]. Но на самом деле он поддерживал тесные связи с армянской общиной. В 1920-е годы он помогал семье, родителям, братьям и дяде, занимался делами армянских организаций и дружил с парижскими армянами. На пике карьеры факир назначал высокие цены на билеты, и выступления приносили ему достаточно денег, чтобы избежать тягот, выпавших на долю обычных иммигрантов, которые ютились в тесных квартирках, и модной нищеты Левого берега. Шестнадцать выступлений в театре Елисейских полей принесли Тахра Бею 160 тысяч франков, а в Довиле он заработал 75 тысяч франков всего за четыре вечера (для сравнения скажу, что годовая зарплата среднего рабочего в то время составляла около 6000 франков, а средняя квартплата – 360 франков в месяц)[101].

С такими деньгами Тахра Бей мог позволить себе весьма стильную жизнь. Вскоре он стал завсегдатаем известных злачных мест Парижа. «Он быстро приобрел привычки артиста мюзик-холла, – писал парижский корреспондент Observer, – не гнушается вечеринки после представления и пьет шампанское, как истинный джентльмен»[102]. Его почитатели относились к высшей аристократии. Парижский корреспондент New Yorker писал, что «в его гримерной множество цветов с теплыми записками от княгинь, графинь и других не менее высокопоставленных лиц; он развлекается поистине по-королевски, что способно ошеломить разум простого американца»[103]. Тахра Бей ночи напролет проводил в кабаре и мюзик-холлах и подружился с самыми известными артистами своего времени. Однажды его заметили с актрисой Жоржетт Леблан, на следующий вечер – с Мистингет, прославившейся тем, что она застраховала свои ноги на полмиллиона франков, а потом – с Сесиль Сорель, которую считали «величайшей французской актрисой современности»[104]. Не избежал Тахра Бей и соблазнов казино. Английский театральный импресарио и писатель Альберт де Курвиль вспоминал, как встретил факира в Довиле, где тот франк за франком ставил в игре с низкими ставками: «Лицо его побледнело от возбуждения, глаза блестели, а проигрыш рос с каждой минутой»[105].

Пика карьеры Тахра Бей достиг в сентябре 1925 года своим участием в продвижении парижской иконы XX века Жозефины Бейкер. «Негритянское ревю» должно было перенести гламур Гарлема в Париж. Представления планировалось начать в театре Елисейских полей сразу после окончания турне Тахра Бея. Театр делал ставку на экзотику – «Божественная Жозефина» танцевала перед восторженными парижанами почти обнаженной. 26 сентября, в субботу, накануне официального открытия «Негритянского ревю», труппа чернокожих музыкантов и танцовщиков выступала перед избранной публикой поздно ночью после выступления Тахра Бея. Присутствовали настоящие знаменитости: звезды мюзик-холла Мистингет и Сесиль Сорель, а также известный арт-дилер Поль Гийом, который способствовал популяризации африканского искусства среди парижских модернистов. Вечеринку после представления вел Тахра Бей: «развевающееся одеяние и тюрбан он сменил на элегантный западный костюм и искусно вел банкет… От каталептического контроля веселую компанию египетский факир освободил лишь далеко за полночь и разрешил им разойтись по домам»[106].

Вечером 11 февраля 1926 года Тахра Бей в сопровождении двух женщин гулял по парижским кабаре. И тут его обычный загул перерос в насилие, точные детали которого позже рассматривались судом. Вплоть до самого утра не происходило ничего необычного, но затем Тахра Бей и его спутницы оказались в маленьком кабаре «Канари» в центре Монмартра. Владелец кабаре, Жорж Варунис, был одной из множества необычных фигур, которыми так славилась парижская ночная жизнь. Он родился в Спарте в 80-е годы XIX века, в XX веке курсировал между Европой и Северной Африкой, зарабатывая на жизнь хитроумными схемами. В разных источниках его называли адвокатом, журналистом, продавцом газет, выпускником Афинского и Берлинского университетов[107]. Время от времени он баловался изобретательством (в 1913 году во Франции на его имя был зарегистрирован патент на складной пароход), а также импортом-экспортом из Америки. В 1919 году он безуспешно пытался убедить несколько американских компаний профинансировать строительство международной верфи на Крите в Средиземном море[108].

В начале 1920-х годов Варунис отказался от международных сделок и осел в Париже, где обнаружил удобную нишу на рынке ночной жизни. В городе жило множество белоэмигрантов, которым нечем было заняться по ночам. Всегда готовый попробовать что-то новенькое, Варенис открыл сеть русских кабаре, самым знаменитым из которых стало легендарное Caveau Caucasien на рю Пигаль. К середине 1920-х годов этот ночной клуб, где под русские народные песни подавали шашлыки с водкой, стал излюбленным местом встреч белоэмигрантской элиты. Варунис был мастером рекламы. Он умело играл на мифах об обедневших русских дворянах, зная, что туристы непременно придут посмотреть на такую диковинку. В какой-то момент он утверждал, что среди его артистов пять титулованных русских князей, в том числе шпагоглотатель, исполнитель народных танцев и дирижер оркестра[109].

В тот февральский вечер 1926 года Варунис сидел в Caveau Caucasien, и тут ему кто-то сообщил, что в «Канари» заметили Тахра Бея, человека, о котором говорил весь Париж. Не желая упустить возможность рекламы, греческий барон ночной жизни помчался искать факира. Он подошел к его столику и пригласил Тахра Бея отужинать и выпить в одном из его новых заведений «Габриэлла» на рю Габриэль. Этот клуб открылся совсем недавно: Варунис решил сделать место с более интимной и эксклюзивной атмосферой, чем в Caveau Caucasien. Он рассчитывал, что приход в его кабаре знаменитого факира заставит людей заговорить о новом заведении на Монмартре. Тахра Бей с удовольствием принял приглашение бесплатно поесть и выпить.

От «Канари» до «Габриэллы» было больше мили, но, когда они добрались, Варунис сделал все, чтобы они об этом не пожалели. Стол накрыли блюдами русской и кавказской кухни, подали бутылку шампанского, оркестр играл песни кавказских гор. По всем меркам, вечер проходил прекрасно. В начале 1920-х годов Тахра Бей немного изучил греческий язык и теперь беседовал с Варунисом о его родине. В газете писали, что он даже продемонстрировал чудеса факиризма гостям кабаре[110]. Через какое-то время Варунис счел свой долг хозяина исполненным, предоставил гостей самим себе и удалился.

В семь-восемь часов утра Тахра Бей и его спутницы наконец собрались уходить. Неожиданно официант подал им весьма солидный счет – почти на 500 франков. Тахра Бей заявил, что ничего не должен: они пришли в качестве гостей хозяина заведения. Поскольку Варунис давно ушел, официанты, которые никак не могли удостовериться в словах гостя, настаивали на полной оплате. Тахра Бей уже довольно много выпил и не намеревался отступать. Конфликт разгорелся: «факир, человек изящный, но сильный, схватил несколько стульев и швырнул их через весь зал. Было разбито несколько бокалов»[111]. Детали произошедшего далее рассматривались в суде. Драка закончилась, когда над Парижем поднялось солнце, Тахра Бей валялся на полу ночного клуба с подбитым глазом: кто-то ударил его тростью с набалдашником из слоновой кости.

Вызвали полицию. Началось расследование. В качестве адвоката Тахра Бей пригласил яркого молодого юриста Рене Идзковски, список клиентов которого выглядел, как список космополитического уголовного мира Парижа: алжирские бандиты, артисты ночных клубов по совместительству наркодилеры, эстонская воровка, крупный мошенник «псевдобарон» Ричард Рейт. Тридцатилетний Идзковски не устрашился накаленной атмосферы судебного заседания и решительно приступил к защите. Он заявил судье, что из-за конфликта Тахра Бей был вынужден отменить свое очередное выступление и настаивает на компенсации в 50 тысяч франков. А еще 200 тысяч он потребовал за полученные факиром травмы. Варунис же требовал более скромную сумму – всего 10 тысяч – в возмещение ущерба, нанесенного кабаре.

Суд быстро превратился в настоящее представление, практически в фарс. Газеты наперебой описывали детали ночных похождений Тахра Бея и гадали, сколько же он потратил, кто был с ним и так далее. Одна газета окрестила инцидент «побочным эффектом легкого ужина, или несчастным происшествием с невезучим факиром»[112]. Журналистов особенно веселило, что факир, утверждавший, что не чувствует боли, требует возмещения за полученные травмы. Адвокаты Варуниса также указывали на этот факт. Раз факиры не чувствуют боли, то удар по голове никак не может стоить 200 тысяч франков. Об этом Тахра Бей как-то не подумал. Но суду он заявил, что факиры нечувствительны к боли только в каталептическом состоянии, а в остальное время они похожи на обычных людей. В подтверждение этого он даже вызвал в суд «независимого профессора психологии» М. Г. Бардеза.

После нескольких месяцев разбирательств 1 июля полицейский трибунал все же вынес вердикт. Не были удовлетворены материальные требования ни одной из сторон. Тахра Бея и официанта «Габриэллы» оштрафовали на пять франков за насилие в общественном месте. Но суд выставил Тахра Бея в глупом виде. Человек, прибывший в Париж, чтобы осуществить новую психическую революцию, которая освободит мир от боли и несчастий, предстал разгульным завсегдатаем кабаре и драчуном. «Хоть он и факир, – писал журналист, – но на Монмартре он обычный человек, которому может быть больно, который пьет шампанское, бьет тарелки, размахивает тростью и вступает в драки. Другими словами, самый обыкновенный человек»[113].

Жорж Варунис добился своего: название его кабаре «Габриэлла» не сходило со страниц всех парижских газет. В 1920-е годы он продолжал успешную карьеру владельца ночных клубов и кабаре. В 1926 году он открыл клуб «Гарем» в «ориентальном» стиле. После успеха шоу Жозефины Бейкер Варунис изменил название клуба на «Гарлем» и превратил его в американский джаз-клуб. После финансового краха 1929 года и последующей мировой депрессии парижские кабаре окончательно разорились, и Варунис переключился на иные занятия. В начале 1930-х годов, когда сухой закон в Америке подходил к концу, он занимался виноторговлей в Лос-Анджелесе, используя опыт управления французскими кабаре и знание французских вин. И все же ему больше не удалось добиться такого же успеха, как в Париже, где он был настоящим королем кабаре.