После первых демонстраций чудес факиризма перед врачами и журналистами в маленьком афинском доме Тахра Бей стал столичной знаменитостью. Журналисты наперебой писали о его искусстве и пытались объяснить истоки. Афинская психиатрическая клиника предложила ему лечить пациентов гипнозом. Полиция просила помочь в раскрытии преступлений с помощью ясновидения. Но Тахра Бей отказался. Он заявил, что цель факиризма – создание мира без преступности, а не поиск отдельных преступников.

В мае Тахра Бей объявил о самой яркой своей демонстрации. Он собирался похоронить себя заживо на целый месяц в центре мраморного стадиона, построенного к Олимпийским играм 1896 года (этот стадион и сегодня остается достопримечательностью Афин). Хотя слава его в Греции постоянно росла, он не забывал о множестве несчастных беженцев, прибывших в Афины в последние месяцы. Все доходы, полученные с этой демонстрации, должны были пойти на решение кризиса[45]. К сожалению, разрешения он так и не получил и захоронение сорвалось.

В августе Тахра Бей набрался смелости и впервые выступил со сцены. Выступление состоялось в афинском театре Кентрико, где собралась толпа восторженных поклонников. Атмосфера была настолько накаленной, что вскоре пришлось вызывать полицию – не для того, чтобы следить за выступлением факира, но чтобы сдерживать возбужденную толпу[46]. Все лето и осень Тахра Бей выступал в греческой столице перед огромными толпами. В это время он начал экспериментировать с программой. Появились новые излюбленные элементы: он прокалывал тело острыми предметами и по просьбам зрителей останавливал или вновь запускал кровь. Он начал по-новому демонстрировать нечувствительность к боли: ложился на два острых лезвия, одно в районе лопаток, другое у щиколоток, и ему клали на грудь огромный камень. В финале он исполнял фирменный трюк: погружался в состояние анабиоза и его закапывали живьем в присутствии зрителей.

В интервью и письмах в прессу Тахра Бей начал формировать свою новую историю, становясь настоящим факиром. Одному журналисту он рассказал, что научился всему у отца, который тоже был факиром, а еще из путешествий по Египту и Анатолии[47]. В тот период Тахра Бей редко вдавался в детали, но это и не требовалось. Обладая необъяснимыми способностями, он быстро стал предметом увлечения жителей города. Как писал историк Афин, Гианнис Кайрофилас, эти выступления оказывали сильнейшее воздействие на греков: «Многие зрители дрожали от страха, пожилые женщины бледнели, вскакивали с мест и бежали к выходу… Одна женщина упала в обморок»[48]. Вскоре все Афины говорили только об этом факире. Город захлестнула эпидемия «тахранитиса»[49].

По мере роста популярности Тахра Бея он вызывал все большее раздражение у консервативных слоев. Его экстравагантные заявления угрожали Греческой православной церкви, а сверхъестественные способности могли подорвать веру прихожан. Когда человек на глазах у толпы умирает, а потом воскресает, это подрывает сами основы христианства. «Смерть и возвращение к жизни – не предмет для шуток», – сурово писал один журналист. Тахра Бей вызвал гнев не только церкви, у него было немало светских критиков, считавших его опасным и не заслуживающим доверия мошенником, который приехал только для того, чтобы выманить у жителей Афин деньги. Один журналист был поражен, увидев толпы людей, с деньгами в руках бегущих к факиру, чтобы узнать свою судьбу[50].

Тахра Бей реагировал на скандалы со спокойной безмятежностью. В слегка покровительственном тоне он написал в одну газету письмо, в котором выражал недоумение по поводу абсолютного невежества греков в области факиризма. По всей Европе этот предмет изучают ученые и власти даже поощряют такие изыскания, но в Греции Тахра Бея преследуют и осуждают. Несмотря на долгую историю изучения сложнейших проблем разума и души, Греция заблудилась на этом пути[51].

Обращение к национальной гордости критиков действия не возымело. Общественный гнев нарастал, и стали раздаваться требования выслать Тахра Бея из Греции. Спустя несколько лет Тахра Бей вспоминал, как столкнулся на улице с разъяренной толпой тех, кто считал, что он ведет войну против христианской веры. Действия Тахра Бея затронули чувствительные струны, и появилась реальная опасность, что в этом хаосе он может пострадать. Рассказывая о столкновениях, он описывал типично сверхъестественное решение проблемы угроз. Он загипнотизировал толпу и вызвал у людей массовые галлюцинации. Они поверили, что он побежал по улице, тогда как в действительности остался на месте. Возбужденная толпа понеслась за фантомом, а настоящий Тахра Бей смешался с толпой и «спокойно и безопасно скрылся, никем не узнанный»[52].

Но со временем у него появился противник, обмануть которого не удалось. Георгиос Майкос, афинский дантист, спортсмен-любитель, был не из тех, кто мог бы бросить вызов пророку. Он искренне признавался, что не специалист в оккультизме: «Я не читал книг о факиризме или спиритуализме. Я просто дантист, преданный своей клинике и своим пациентам»[53]. Несмотря на отсутствие специальных знаний, Майкос был убежден, что раскрыл секрет мистических чудес Тахра Бея. Он вознамерился использовать науку и логику, чтобы опровергнуть его фантастические утверждения.

Дантист утверждал, что сверхъестественные способности факира не что иное, как обычные фокусы. Один за другим он анализировал все элементы представления Тахра Бея. Порой его объяснения казались более удивительными, чем сами фокусы. Майкос утверждал, что для контроля кровотока факир перед представлением вводил себе в руку адреналин, а другую смазывал бальзамом на основе кокаина. Когда его просили порезать себя без кровотечения, он резал адреналиновую руку; когда же зритель требовал крови, в ход шла рука кокаиновая.

Что касалось фирменного трюка Тахра Бея – кататонического состояния и погребения заживо, – то тут Майкос пошел еще дальше. Он публично сделал факиру предложение: он положит 100 тысяч драхм в Национальный банк Греции, и сумма эта будет выплачена Тахра Бею, если тот сможет держать голову под водой в течение 25 минут. Майкос считал, что пробыть 25 минут в гробу просто: воздуха там достаточно, чтобы выжить. Находиться же под водой – это другое дело. Если Тахра Бей действительно может входить во временное состояние смерти, ему будет несложно полностью перекрыть дыхательные пути. Если же это просто фокус, то у факира ничего не выйдет.

Поначалу Тахра Бей согласился и сказал Майкосу, что встретится с ним в редакции местного журнала. Но потом он передумал. Когда дантист приехал, Тахра Бея нигде не было. Постоянные нападки Майкоса стали раздражать факира. Дантист не только объяснял трюки Тахра Бея, но и организовал собственное представление, в ходе которого повторял фокусы факира. К октябрю 1923 года из-за нападок журналистов и враждебно настроенного энергичного дантиста Тахра Бей решил покинуть Афины и отправиться туда, где враги не станут его преследовать. Один афинский журналист отпустил такую шуточку о погребении заживо: «Тахра Бей обнаружил, что почва Аттики хороша для выращивания помидоров, но плохо подходит для погребения факиров»[54].

Когда Тахра Бей покинул Афины, о его местонахождении почти никто не знал. Сам он говорил, что проехал по Сербии и Румынии. Но к началу 1924 года его имя стало появляться на афишах греческих провинциальных театров. Он демонстрировал чудеса факиризма в Патре, Волосе, Миссолонги – словом, по всей Греции. В действительности армянский беженец из Турции, Тахра Бей, не имел документов – ни турецкого паспорта, ни греческого. В 1924 году Лига Наций установила, что в Греции в положении, сходном с положением Тахра Бея, находится около 120 тысяч армянских беженцев[55]. Выехать из Греции без паспорта было затруднительно.

Некоторым удалось получить паспорта недолго просуществовавшей Армянской Республики, которая к 1924 году не имела территории и существовала исключительно в нескольких дипломатических представительствах в Европе. Но большинству беженцев пришлось положиться на недавно выпущенные Лигой Наций нансеновские паспорта. Это был особый международный документ для беженцев без гражданства, у которых не было возможности получить паспорт какого-то государства. Документ не был идеальным: он не давал автоматического права на работу и не защищал от депортации, но это было лучше, чем ничего. В 1924 году армянам стали выдавать нансеновские паспорта. В этот период вопросы паспортов, гражданства и места жительства занимали мысли многих европейцев. Неудивительно, что несколько историй о жизни Тахра Бея в тот период связаны с его способностью к гипнозу: он якобы мог загипнотизировать пограничников и таможенников и убедить их, что его документы в порядке.

Со временем Тахра Бей смог пересечь границу и продолжил свой путь на Запад. В декабре 1924 года он появился в Риме. Его тепло встретил страстный оккультист Артуро Регини. В приезде святого он увидел огромные возможности. Регини был типичным оккультистом 1920-х годов. Он был хорошо образован, его увлекали интеллектуальные искания, он изучал различную философию – древнюю и современную, восточную и западную. Кроме того, он увлекался авангардной итальянской литературой начала века. Регини глубоко разочаровался в состоянии современного мира и искал лекарства от его разобщенности и отчуждения.

Много лет он писал книги по эзотерике и постепенно разработал сложную теорию «языческого империализма». Он призывал к возвращению к древним практикам и к системе, в которой людьми управляет элита влиятельных посвященных. Как и редактор греческого «Рассвета человечества», Регини смешивал современный национализм с древним пантеоном языческих богов. Он верил в то, что роль Италии – распространение новой системы, основанной на ценностях и традициях Древнего Рима. Когда к власти пришло правительство Муссолини, обещавшее начало эпохи национального возрождения, Регини увлекся фашистской революцией и искренне поддержал Муссолини. Но его амбиции были больше амбиций дуче. Его целью было полное разрушение католической Церкви и начало новой духовной эры[56].

С самого начала Тахра Бей обладал поразительной способностью воплощать самые заветные желания людей, и Регини разглядел в нем мощный потенциал, способный оживить давно забытые древние верования Востока. Регини недавно запустил новый журнал «Огонь» (Ignis). В первых выпусках он писал, что оккультизм Востока – это ключ к прогрессу человечества, что «судьба человечества зависит от духовного контакта Востока и Запада». Он верил, что Рим – то самое место, где встретятся Восток и Запад – «в краю, история и география которого изначально предназначила ему важнейшую роль в восстановлении контакта между Востоком и Западом, между двумя традициями и цивилизациями». Прибытие в Италию восточного факира было знаком наступления новой эпохи, «подходящего момента для сосредоточения усилий во имя этой высокой цели»[57]. Казалось, Регини сам создал Тахра Бея – человека с Востока, чудесные способности которого могут оживить духовную жизнь Запада.

Тахра Бей продолжал путь на Запад, постепенно становясь все более и более «восточным». В Афинах его считали армянином, который путешествовал по Египту и Анатолии. В Риме он стал египтянином-коптом, христианином, и принял имя Кир Тор Каль Тахра Бей (полное его настоящее имя звучало так: Крикор Торос Кальфаян). Он начал говорить, что в Константинополе был главой некоего мистического общества, основанного для изучения и распространения «оккультных наук Востока»[58]. Мистический путешественник увлек воображение итальянцев. Один журналист воспевал его экзотическую внешность почти эротично: «Одетый в тунику, халат и тюрбан all’orientale [в восточном стиле]… У него смуглая кожа, темные волосы и небольшая бородка. Лицо его прекрасно, оно почти дышит сладостной красотой… У него изящная фигура, подтверждающая благородство его расы»[59].

27 декабря Тахра Бей впервые продемонстрировал свои способности в Риме перед врачами и журналистами. В начале демонстрации он вдохнул некое благовоние и впал в состояние каталепсии. Тело его полностью окостенело. Затем Регини, принявший на себя роль ведущего, предложил зрителям уложить тело Тахра Бея горизонтально на два лезвия – одно на уровне шеи, другое на уровне щиколоток. Затем на грудь факира положили камень весом 76 кг. Еще один зритель разбил этот камень кувалдой. Все это время Тахра Бей пребывал в трансе, совершенно не осознавая, что происходит вокруг него. Когда эта часть демонстрации завершилась, он поднялся и начал вонзать в себя острые предметы, при этом совершенно не испытывая боли. Затем он подготовился к последней демонстрации – погребению заживо.

Тахра Бей предложил зрителям подойти к специально вырытой для этой цели яме. Когда они собрались вокруг ямы, он заткнул себе нос и уши ватой и перешел в состояние каталепсии. Его опустили в могилу. Пятнадцать минут ничего не происходило – земля не шевелилась. Тревога зрителей росла. Начал накрапывать дождь. Было совершенно ясно, что человек не способен задерживать дыхание на столь долгое время. Люди из соседних домов смотрели из окон на могилу факира. За две минуты до назначенного времени в двадцать пять минут помощники начали откапывать Тахра Бея. Его тело, все еще покрытое землей, извлекли на поверхность. К изумлению собравшихся, ровно через двадцать пять минут на лице факира появилась загадочная улыбка и он восстал из мертвых. Никто из присутствовавших ученых не мог дать логическое объяснение таким способностям. Это было сверхъестественное явление[60].

Тахра Бей провел несколько месяцев в Италии. Он побывал на Сицилии, в Неаполе, Флоренции и Болонье. Те, кто видел его в это время, оставили восторженные воспоминания. Как писали в 1925 году во французской газете, «он “работал” в самых престижных салонах Рима, перед членами правительства и дипломатического корпуса. Муссолини увидел факира в доме герцогини Сан-Фаустино и умолял его прийти к нему, в палаццо Киджи»[61]. Существуют также апокрифические истории о том, что факир навестил короля Англии Георга V, который в это время лечился на Сицилии. Подобные ничем не подтвержденные эпизоды быстро стали частью легенды Тахра Бея.

За время пребывания в Италии Тахра Бей добавил к своим демонстрациям ряд новых элементов: он стал транслировать собственные мысли в разум других людей и гипнотизировать мелких животных, кроликов и цыплят, приводя их в кататоническое состояние. Он также разработал сложное психо-научное объяснение своих способностей: «Наше тело разделено на дух, астральное тело и тело материальное», – заявил факир журналисту из Палермо. Способности факира объясняются тем, что он установил контроль над духом, который расщеплен на «большое эго» и «малое эго». Контроль над «большим эго» позволил Тахра Бею полностью подавить физическое тело, не чувствовать боли и даже контролировать ток крови в венах[62].

В середине 1920-х годов научные границы человеческой души расширялись: в 1923 году Зигмунд Фрейд опубликовал новаторский труд об «эго» и «ид», в котором утверждал, что психика состоит из разных частей, причем не все они доступны для сознания. Тахра Бей, знал он о работах Фрейда или нет, предлагал физическое доказательство того, что человеческое сознание гораздо глубже и сложнее, чем ранее считалось. Его демонстрация показывала контроль над разумом, что ранее считалось невозможным.

19 июня 1925 года, проведя шесть месяцев в Италии, Тахра Бей получил документ, который полностью изменил его жизнь. Ему выдали французскую визу. Он покинул Италию вместе со своим ярым сторонником, Артуро Регини. 1 июля Тахра Бей прибыл в Париж, где его ждала поистине международная слава. Два года странствий по провинциальным театрам Греции и Италии были лишь прологом к великой истории, которая началась этим летом.

Внимание к себе в Париже Тахра Бей привлек сразу же. Когда таинственный факир в восточном одеянии прогуливался перед оперным театром, на площади возникла пробка: люди останавливали машины, чтобы поглазеть на его развевающуюся мантию и бородку, как у Христа. Несколько недель он давал длинные интервью французским газетам. Он говорил, что в Риме был представителем константинопольского мистического общества изучения оккультных тайн Востока, а теперь прибыл в Париж, чтобы донести знание до духовно отсталого Запада. Одному журналисту он заявил, что наука в Европе находится еще в младенчестве, «особенно наука духа», и он намерен исправить эту ситуацию[63]. Корреспондент американской газеты в Париже описывал поездку Тахра Бея как «самую выдающуюся миссию. Мы долгое время посылали миссионеров на Восток, чтобы рассказать местным жителям, что у них есть душа. Теперь Восток посылает миссионеров к нам, чтобы доказать нам, что у нас есть душа»[64].

В Париже стал распространяться небольшой буклет о Тахра Бее, где был раздел, посвященный его биографии. История рождения в Стамбуле и юношеские приключения в Смирне исчезли. В буклете говорилось, что Тахра Бей родился в 1897 году в городе Танта в дельте Нила. В этом городе находилось святилище святого суфия Ахмеда аль-Бадави. Отец Тахра Бея был факиром, и сын тоже стал факиром. «Рождение факира, как и сама его жизнь, наполнено чудесами и легендами». Согласно традиции, факир может иметь только одного ребенка, рожденного «от избранной им девственницы». Во время беременности родители молились, чтобы мальчик унаследовал дух факира (Тахра Бей утверждал, что факирами могут быть только мужчины[65]). К счастью, он действительно унаследовал мистический дух и стал обучаться оккультным тайнам. Раннее детство Тахра Бей провел в Египте, но в 1905 году семье пришлось перебраться в Стамбул из-за непонятной «арабской революции». В османской столице он начал учиться на врача (этот элемент истории оставался неизменным в течение всей жизни Тахра Бея). В конце 1910-х годов он стал магистром «таинственной науки древних» и основал собственное оккультное общество, чтобы нести свет знания Западу. «Тахра Бей – апостол науки», – так заканчивался буклет[66].

22 июля Тахра Бей впервые выступил в Париже публично. Он вышел на сцену зала Адьяр, официального театра французского Теософского общества. К этому времени Тахра Бей уже более двух лет оттачивал свое выступление и прекрасно подготовился. В зале курились благовония, готовя публику к тому, что зрителям предстояло увидеть. В десять вечера Тахра Бей в облачении факира вышел на сцену и мелодраматично разорвал ткань, обнажив грудь. Зрители ахнули. Помощники приготовили все необходимое, и Тахра Бей, надавив на артерию, перешел в каталептическое состояние. Дальше все пошло своим чередом: окостенелое тело уложили на два больших лезвия и разбили на груди Тахра Бея огромный камень, затем он стал прокалывать свое тело ножами и иглами, причем из одних ран кровь текла, а другие мгновенно затягивались. Зрители восхищенно смотрели, как факир лежит на доске, утыканной гвоздями, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Один из зрителей вспоминал, что «в зале ощущался некий магнетический ток, наполнявший некоторых зрителей духом глубокой веры»[67]. В конце представления Тахра Бея похоронили под песком на 20 минут. Когда демонстрация завершилась, он раздал зрителям талисманы, которые должны были защитить их от зла и принести удачу.

В 1925 году Париж был идеальным местом для подобного гостя. В прошедшие десятилетия Франция многое перенесла – от бойни Первой мировой войны до ужасов «испанки». Тотальный цивилизационный коллапс был очень вероятен. Потери прошлых лет нанесли обществу непоправимый ущерб. В 1919 году французский писатель Поль Валери опубликовал открытое письмо «Кризис духа», в котором попытался отразить это ощущение безнадежности: «Необычайный трепет пробежал по мозгу Европы. Всеми своими мыслительными узлами она почувствовала, что уже не узнает себя более, что уже перестала на себя походить, что ей грозит потеря самосознания»[68]. По словам одного ученого, интеллектуальным движениям Франции разных концов политического спектра «поставлен тот же трагический диагноз: крушение старого мира, серьезный кризис понимания и представления и абсолютная необходимость изобретения новых форм, способных вернуть обществу, лежащему в руинах, надежду»[69].

Такое чувство охватило всю Европу. Разочарование в современности питало оккультную страсть Артуро Регини в Италии и редактора «Рассвета человечества» в Греции. И те же настроения можно было ощутить почти во всех западных государствах. Британский историк замечал: «Для поколения, живущего после Первой мировой войны, перспектива неминуемого кризиса, нового Средневековья, стала привычным взглядом на мир»[70]. Более всех от поражения в Первой мировой войне страдала Германия. Страна была деморализована, валюта стремительно теряла ценность – повсюду царила атмосфера разложения и упадка.

Столкнувшись с всеобъемлющим предчувствием коллапса, некоторые ушли в консерватизм, полагая, что только так можно вернуть утраченное величие континента. Другие тяготели к правым радикалам, которые обещали исцелить уязвленное эго. А были и те, кто искал утешения в универсалистских и утопических движениях, проповедовавших такие ценности, как социализм, мир во всем мире и глобальное сотрудничество, считая их единственным средством преодоления проблем прошлого.

Повсюду можно было видеть горькие плоды логики Просвещения. Те, кто разочаровался в настоящем, были готовы воспринять более необычное мировоззрение. Этот период стал колыбелью сюрреализма – движения, призывавшего к бунту против ограничений разума и здравого смысла. В 1924 году Андре Бретон издал «Манифест сюрреализма», в котором воспевал смешанную логику снов и пытался воспроизвести ее в своем искусстве и литературе. Сюрреализм отвергал диктат морали и эстетики, отвергал строгие рамки рациональности и, главное, отвергал физический мир, каков он есть. «Этим летом, – писал Бретон в завершении своего манифеста, – розы стали голубыми, а леса – стеклянными… Существование – в других местах».

Другие, столь же неудовлетворенные состоянием мира, потянулись к обретшему популярность оккультизму и его тайнам. На всем континенте люди отвергали прошлое и искали утешения в волшебном. Спиритуализм, гипноз и другие формы оккультизма переживали настоящий бум. В 1920 году один американский журналист писал об этой европейской тенденции: «Магия снова в моде. Книг по некромантии печатается больше, чем по химии, и они куда как более популярны. Вновь стали поклоняться Сатане, и Черная месса снова в моде… Снова становится популярным ведьмовство, и об этом снова заговорили в судах… Чудеса, в которые всего несколько лет назад никто не поверил бы даже при наличии доказательств, сегодня принимаются вовсе без доказательств»[71]. У светских европейцев были все основания принять необъяснимое. Когда жизнь настолько тревожна и пуста, любые перемены привлекательны, даже если в них нет ни логики, ни смысла. В 1925 году один писатель так сказал о чудесах оккультизма, захлестнувших континент: «Если бы [их] существование можно было доказать, наш мир перевернулся бы: нам пришлось бы отказаться от всех своих представлений и начать с чистого листа. Именно так. Плохо ли это? …Не должны ли мы использовать шанс, чтобы начать все сначала?»[72]

«Восток», этот не совсем понятный регион, лежащий где-то между Марокко и Китаем, край таинственных чудес, захватил воображение многих оккультистов. В середине 1920-х годов парижская писательница и балерина Валентина де Сен-Пуант, сделавшая себе имя во французской литературной среде как футуристка, для которой не существовало запретных тем, так увлеклась теософией и настолько впечатлилась повсеместными некрологами западной цивилизации, что переехала в Каир, чтобы участвовать в глобальном восточном Ренессансе. После приезда она прочла египтянам лекцию о своей миссии. Она по личному горькому опыту поняла, что Запад никогда не сможет предложить гармоничную модель будущего. Колониализм распространил пустое ханжество Запада по всему миру, но этому нужно положить конец. «Необходимо восстановить интеллектуальные, моральные и материальные руины, оставленные империалистическими излишествами западной цивилизации, – заявила она. – Ибо невозможно основать Вселенское Братство на несправедливости»[73].

Валентина де Сен-Пуант считала единственным средством для победы над насилием и бесчеловечностью западной системы возрождение духовного богатства Востока. «Здоровье мира требует, чтобы Восток снова стал светочем мира, чтобы интеллектуальный мрак, захлестнувший мир с Запада, рассеялся силой духа, сияющего с Востока», – провозглашала она. По мере выступления Валентина все больше воодушевлялась. Она призвала своих слушателей объединить Восток и восстать во имя будущего человечества: «Новый рассвет близок! Именно на Востоке восходит духовное солнце! За дело же, друзья и братья мои! Воодушевим наши сердца! Вселенские силы, управляющие судьбами мира, с вами – следуйте же их призыву!»[74]

В 1920-е годы парижанам в поисках «Востока» не нужно было отправляться в Египет, Восток приходил к ним сам. В это десятилетие во Франции появилось множество странных путешественников и пророков, сулящих раскрыть всем желающим тайны Востока. Таинственный гуру Георгий Гурджиев принадлежал к их числу. Его отец был греком, мать – армянкой, сам он бежал из Советской России. В начале 1920-х годов он прибыл в Париж с массой рассказов о путешествиях по Востоку – от Тибета до горы Атос. Он утверждал, что оккультные тайны узнал в братстве Сармунг (местонахождение и само существование этой группы никто, кроме него, не подтверждал) и прибыл в Европу, чтобы нести их идеи просветления.

В 1922 году Гурджиев купил аббатство в Авоне, примерно в 50 милях к югу от Парижа, и основал там собственный институт Гармоничного развития человека. В эту коммуну стекались обедневшие русские дворяне и молодые художники. Самой знаменитой его гостьей в те парижские годы была писательница Кэтрин Мэнсфилд, страдавшая туберкулезом. В письмах к мужу она описывает довольно спартанскую атмосферу коммуны, где упор делался на улучшение эффективности ручного труда. Она была очарована «восточным» колоритом: в то время адепты строили в старом французском монастыре турецкую баню. Институт Гурджиева показался Мэнсфилд «больше похожим на Бухару, чем на Авон». Она писала: «Я провела здесь три недели, но мне кажется, что я прожила в Индии, Аравии, Афганистане и Персии целые годы»[75].

Поскольку чудеса Востока все еще были очень модными, прибытие Тахра Бея в Париж летом 1925 года не могло не привлечь внимания. Когда он в июле стоял на сцене зала Адьяр во время своего первого публичного выступления, его окружали люди, увлеченные всем новым и необычным. «Писатели, журналисты, врачи, ученые и псевдоученые, американцы в смокингах, любопытствующие зеваки и настоящие маньяки оккультизма»[76]. На демонстрации присутствовал известный невролог Жан-Атанас Сикар вместе с эксцентричным врачом-философом Эланом Яворски, который как раз в это время заканчивал книгу о борьбе со старением путем переливания крови молодых людей старикам[77]. Помимо ученых, присутствовали и писатели. Среди зрителей были замечены денди и эстет Леон Гийо де Сэ, а также поэт, прозаик и светская дама графиня Анна де Ноай в привлекающем внимание розовом платье и розовой шляпе, украшенной розами. Она читала восторженные статьи о Тахра Бее в итальянских газетах и была полна решимости увидеть его воочию. У всех были одни и те же вопросы. Откуда взялся новый гость? Как ему удается творить такие невероятные чудеса? Среди ученых, пришедших на представление, были и скептики, и люди искренне верящие, но никто не мог объяснить, как все это происходит. Способность Тахра Бея управлять собственным телом силой мысли противоречила самим устоям западной науки. Этот факир буквально воплощал в себе «загадки Востока». Его происхождение было так же непостижимо, как и его действия. В его истории сплелись самые разные традиции: мусульманские и христианские, индийские и египетские. И все это называлось единым словом «Восток». Был ли этот факир подобен тому, кого Клод Уэйд видел в Пенджабе? Или он пришел из мистической секты Египта? Был ли он армянином, получившим божественное вдохновение? Парижане мало знали о мире за пределами Средиземноморья, и понять такого странного человека им было нелегко. В одной газете так описывали смущение и непонимание Тахра Бея:

«Факир Тахра Бей – египтянин по рождению, индуист по культуре и славянин по обаянию. Но внешне он не похож ни на египтянина, ни на индуса, ни на славянина. Кто же он? …Давайте скажем просто: он – человек Востока»[78].