В сентябре 1939 года все изменилось. Британия и Франция объявили войну Германии, и Европу, а потом и весь мир захлестнула волна насилия. Эпохе гуру, факиров и мистиков пришел конец: ее сменила эпоха демагогов и диктаторов. Тахра Бей томился в Лондоне, а германские армии Адольфа Гитлера маршировали по Европе, неся с собой смерть и разрушение. Бенито Муссолини пытался воссоздать древнюю Римскую империю в Италии. Генерал Франко, одержав победу над республиканцами, установил собственную диктатуру в Испании. Очень скоро весь континент оказался под полным контролем этих диктаторов.

Тахра Бей не был нацистом. Он никогда не высказывал публично политических взглядов и позиции. К концу 1930-х годов Гамид Бей стал откровенным американским националистом, сторонником идей демократии, но войной в Европе он не интересовался, предпочитая заниматься собственной новой жизнью в США: «Америка станет новой Святой Землей, и здесь возродится сознание Христа. К этому великому событию нужно готовиться – вот зачем было создано Коптское братство Америки»[235]. Факиры, мистики и свами межвоенного периода редко пачкали руки общением с реальными политиками. Но чем больше люди думали, тем больше печального сходства обнаруживали между ними и фашистскими диктаторами, утвердившимися в европейской политике. Сторонники и тех и других находились в сходном магическом трансе. И те и другие использовали свою харизму для наращивания количества поклонников своего культа. И те и другие давали громкие обещания духовного возрождения. Гитлер вдохновлял людей и добивался их абсолютной преданности, и это его качество часто считали мистической способностью. В 1933 году американская газета назвала его «крысоловом», повергшим германский народ в транс. Французская газета опубликовала статью, где говорилось, что Гитлер имеет «над Германией власть медиума, и народ смотрит на него так же, как загипнотизированный человек смотрит на гипнотизера»[236]. Ходили слухи, что Гитлер брал уроки у профессионального гипнотизера, благодаря чему повергал людей, собиравшихся на нацистские митинги, в настоящий гипнотический транс. Один яркий критик нацистов в 1944 году писал: «Факиры – не единственные, кто может зачаровывать массы»[237].

После Второй мировой войны оккультные корни фашизма и нацизма вызывали значительный интерес и споры. Разнообразные истории об оккультных увлечениях видных нацистов дали пищу для множества книг, фильмов и видеоигр. У Рудольфа Гесса был личный астролог, Генрих Гиммлер серьезно изучал оккультные науки и восточные религии[238]. Но по мере того как оккультные движения начали приобретать значительную силу, разговоры о связях между ними и диктаторами правого толка стали стихать. Оккультные группы руководствовались собственными целями и идеалами и обычно были слишком непредсказуемыми, чтобы держать их под контролем. В 1930-е годы нацисты и фашисты Муссолини начали репрессии против оккультистов, работавших на их территориях[239].

Хорошим примером сложных отношений фашистов и оккультистов служит карьера Артуро Регини, человека, который первым встретил Тахра Бея в Риме и надеялся, что тот откроет новую эру великого города. Когда Муссолини пришел к власти, Регини был в восторге. Он был убежден, что фашистское движение исполнит его заветную мечту – сокрушит католическую Церковь и возродит тайны древнего язычества и пифагорейства. Поначалу Регини верил, что Муссолини привержен той же цели: он много говорил о восстановлении великого античного прошлого Италии. Но очень скоро политика взяла свое. В 1925 году фашисты запретили тайные общества и нанесли тяжелый удар итальянскому оккультизму. В 1929 году были подписаны Латеранские соглашения, закрепившие отношения между католической Церковью и итальянским государством. И сразу стало ясно, что Муссолини вовсе не собирается исполнять мечту Регини об уничтожении католической Церкви. Остаток жизни Регини провел в безвестности: преподавал в школах и писал оккультные трактаты под строгим полицейским надзором[240].

Помимо конкретных историй оккультистов, приверженных фашизму, и нацистов, увлеченных оккультизмом, в то время многие видели иную связь между мистиками и диктаторами. Связь эта была косвенной, но более распространенной и, по-видимому, более важной. Факиры и демагоги являлись симптомом одной и той же болезни – скатывания к иррациональным суевериям, столь характерным для 1920–1930-х годов. Старый порядок, построенный на логике и материализме, рухнул, и потерянное поколение потянулось к необычным обещаниям и волшебным мирам, будь то мистики, которые хотели построить на основе оккультизма новый мир, или диктаторы правого толка, твердившие народу о национальном возрождении или о «еврейской угрозе».

В 1935 году писатель Леонард Вулф, пренебрегая собственной безопасностью, совершил поездку по нацистской Германии и фашистской Италии. По возвращении он написал книгу о возвышении диктаторов «Кря! Кря!» (Quack, Quack). В ней он приписывал зарождение фашизма общему упадку цивилизации и отказу от здравого смысла: это он видел повсеместно. Логику заменили первобытный страх перед неизвестным, вера в магию и варварство. Вулф видел мир, в котором плоды просвещения не делились поровну между всеми. Современный капитализм создал победителей и лузеров, и теперь лузеры взбунтовались, решив разрушить цивилизацию, которой никогда не было до них дела. Бунт против истеблишмента можно было направить в разные русла. У некоторых он принял форму «политического протеста против здравого смысла, интеллекта и человечности», и люди потянулись к Муссолини и Гитлеру. Другие «обратились к примитивной психологии магии и суеверий»[241]. Вулф считал истоком подобных настроений крах цивилизации, вызванный нежеланием элит делиться своими привилегиями.

Не только Вулф объяснял зарождение фашизма подобным образом. Многие более трезвомыслящие философы середины XX века были на его стороне. Р. Г. Коллингвуд выступал против «конца здравомыслия и триумфа иррационализма», характерного для фашистского движения[242]. Странный отказ от логики и принятие необычных метафизических доктрин открывают путь опасным идеям. После Второй мировой войны философ Теодор Адорно провел прямую связь между оккультизмом начала XX века и зарождением фашизма. Оба течения описывали мир 1920–1930-х годов как безвозвратно разрушенный и оба полагали, что предлагаемые для его восстановления решения (либеральная демократия, рациональный материализм) приведут к полной катастрофе. Такую оценку Адорно мог понять, но он не видел ценности в решениях, предлагаемых этими течениями. Оба искали ответы сумбурно, довольствуясь лишь расплывчатыми симулякрами, детскими вариантами истины, которые никак не могли по-настоящему решить возникшие проблемы. Фашизм предлагал милитаризм, культ героизма и антисемитизм, тогда как оккультизм искал ответы за пределами нашего мира, читая астрологические предсказания по звездам или обращаясь к невидимым силам вселенной, доступным лишь избранным. Тахра Бей, Гитлер и Муссолини предлагали в ответ на реальные проблемы лишь пустые фантазии. «Оккультизм, – писал Адорно, – это метафизика тупиц»[243]. Гитлер же, по словам историка, был «факиром в ботфортах»[244].

Сколь бы интеллектуально поверхностной ни была нацистская философия, в военном отношении она была исключительно опасна. В 1940 году армия факира в ботфортах оккупировала Париж, и богемный мир 1920–1930-х годов рухнул, поскольку художники и писатели бежали из города. Те, кто остался, серьезно рисковали, особенно евреи, которые сразу же стали объектом преследования нацистов. Бывший адвокат Тахра Бея, Рене Идзковски, который вел так много романтически безнадежных дел в парижских судах, в сентябре 1942 года попал в Аушвиц. Его жену отправили туда же несколькими месяцами раньше. Эдмон Розе, импрессарио, устроивший поединок Тахра Бея с Паулем Хейзе в конце 1920-х годов, был отправлен в лагерь смерти в июле 1942 года. Все трое погибли.

Родственники Тахра Бея, Азнавуры, приехавшие в Париж в 1920-е годы, продолжали жить там и во время оккупации. Они вошли в историю как герои Сопротивления. Рискуя собственной жизнью, они прятали евреев, скрывавшихся от немцев, и известных борцов Сопротивления. В их квартире близ площади Пигаль скрывались многие из тех, кому некуда было идти. Опасность подстерегала их везде. В доме жил один ярый сторонник нацистов, так что следовало проявлять осторожность. Шарлю и Аиде не раз приходилось делить постель с кем-то из беглецов, когда квартира оказывалась переполненной. Несмотря на все опасности, в доме царила оптимистическая атмосфера и порой по вечерам звучали даже еврейские песни[245].

Если родственники Тахра Бея рисковали жизнью, поддерживая борцов с нацизмом, сам он воспользовался германской оккупацией, чтобы снова пробраться во Францию. Полиция так и не узнала, как и когда он вернулся в страну, но в начале 1942 года он сумел получить официальные документы на пребывание во Франции от германских властей. Прошло менее четырех лет с момента его изгнания, и вот он вернулся в город, который сделал его знаменитым. На сей раз он носил имя «доктор Кальфаян», врач, имевший влиятельных друзей в германском истеблишменте. Он продолжал периодически выступать под именем Тахра Бея, а в качестве «доктора Кальфаяна» оказывал услуги по освобождению тех, кто оказался в лапах нацистов, за солидные суммы – от 50 до 500 тысяч франков. Летом 1942 года нацисты начали вылавливать местных евреев и бизнес Тахра Бея достиг пика. Мы не знаем, сколько раз он использовал свои схемы, но один случай, относящийся к лету 1942 года, можно считать самым ярким (и самым неприятным) событием того периода, а, может быть, и всей его жизни[246].

Все началось в августе 1942 года, когда 27-летняя француженка Рене Боэт узнала, что ее возлюбленного, Раймона Грейцера, отправили в лагерь Питивье. Причины этого были ей неизвестны и непонятны. Она утверждала – возможно, искренне, а, может быть, от отчаяния, – что он не еврей и что у нее есть документы, это доказывающие. Она заявляла также, что у Грейцера на момент ареста не было желтой звезды, которая должна была быть на одежде всех парижских евреев. Даже если это была всего лишь ошибка, у Боэт имелись веские основания для беспокойства. Август 1942 года стал кульминацией кампании против парижских евреев. Поезда в Аушвиц отправлялись из лагерей близ Парижа почти каждый день, и в каждом на смерть везли около тысячи человек[247]. Рене искала помощи у друзей, и ей посоветовали обратиться к сотруднице Красного Креста Катерине Раффар, которая умела решать подобные проблемы. Раффар пожалела Рене Боэт и познакомила ее с доктором Кальфаяном. Она сказала, что у ее друга есть связи в высших эшелонах власти. Боэт пришла в бар, где встретилась с Кальфаяном. Выслушав ее историю, он заверил ее, что все будет в порядке. Грейцер явно стал жертвой судебной ошибки, и это легко исправить. Нужно заплатить 500 тысяч франков, чтобы подмазать колеса правосудия, и он сумеет освободить несчастного буквально за сутки. У доктора Кальфаяна, который, по его словам, работал в парижской больнице, были друзья в вишистском правительстве. Он даже показывал письмо от премьер-министра Пьера Лаваля. Так он во второй раз воспользовался именем Лаваля в своих интересах: впервые он сделал это в 1938 году, чтобы избежать высылки из Франции. Теперь же Лаваль был одним из самых влиятельных французов, оставшихся в стране, и возглавлял правительство Виши.

Доктор Кальфаян настаивал, что освободить Грейцера могут лишь полмиллиона франков, но Боэт колебалась, стоит ли отдавать такую большую сумму человеку, с которым только что познакомилась. Кальфаян заметил ее неуверенность и придумал необычный план, призванный ее убедить. В то время он работал импрессарио актрисы Сесиль Сорель и планировал ее турне по Германии. Они были знакомы еще с 1920-х годов. Когда в конце 1930-х власти намеревались выслать Тахра Бея из Франции, она (безуспешно) пыталась вмешаться и помочь ему. К 1940-м годам она стала легендой, самой известной актрисой, продолжавшей работать во Франции и пользовавшейся бесспорной славой как в стране, так и за рубежом. Когда в 1960-е годы она скончалась, в американской прессе писали, что она была «лучшей французской актрисой между Сарой Бернар и Бриджит Бардо»[248]. Она гастролировала по всему миру от Нью-Йорка до Стамбула, и имя ее было синонимом гламура французского театра XX века. Кальфаян включил ее в свою схему. Чтобы убедить Боэт передать ему столь большую сумму денег, он предложил сделать посредницей знаменитую актрису. Если что-то пойдет не так и Грейцера не удастся освободить, она вернет Рене Боэт деньги. Если не доверять Сесиль Сорель, то кому же тогда доверять?

Чтобы доказать свою честность, доктор Кальфаян познакомил Боэт с Сесиль Сорель в кабаре на улице Виктора Эммануила III, а затем пригласил их обеих в соседний ресторан. За ужином Сорель идеально сыграла свою роль. В разговоре она упоминала своих влиятельных друзей, в том числе адмирала Дарлана, одного из высших офицеров вишистского флота. Адмирал должен был приехать в Париж на следующий день и остановиться в одном отеле с актрисой. У Сорель были знакомства и с германскими властями. Она уже выступала перед Адольфом Гитлером, благодаря чему 5000 французских узников вернулись на родину. Ее лицо было хорошо знакомо нацистским пропагандистам: их кабинеты, по воспоминаниям Вернера Ланге, она «посещала часто, почти как соседка»[249]. После войны эти знакомства пагубно сказались на карьере Сорель – ей на целый год запретили выступать на французской сцене. В 1945 году в архивах гестапо обнаружили письмо, написанное актрисой на немецком языке. В нем она жаловалась, что у нее нет «квартиры, пригодной для приемов всех германских друзей», и «в интересах франко-германского сотрудничества» просила выделить ей одну из квартир, недавно конфискованных у евреев. В качестве примера она приводила элегантный модернистский дом 89 на набережной Орсе, где жил художник Жан Жирардо[250]. Впоследствии Сорель отрицала, что это ее письмо, и утверждала, что оно написано чужой рукой. Но поверили ей немногие. Маловероятно, чтобы кто-то решил скомпрометировать ее подобным письмом, да и убедительных мотивов для подобной компрометации Сорель привести не смогла[251]. Вскоре после этого она навсегда оставила сцену и ушла в монастырь – наверное, чтобы замолить грехи.

В 1942 году, до этих публичных скандалов, присутствие известной актрисы убедило Рене Боэт, и она согласилась передать доктору Кальфаяну деньги. На следующий день она пришла к Кальфаяну в отель «Бристоль», где жила Сорель. «Бристоль» считался самым роскошным и востребованным парижским отелем. Здесь жили актеры, богатые наследницы, дипломаты. В 1943 году, покинув Германию, здесь поселился писатель П. Г. Вудхаус. Если в Париже было место, подходящее для передачи полумиллиона франков, так это «Бристоль».

Боэт приехала в отель в три часа дня. Там она встретилась с Кальфаяном и отнесла деньги в его кабинет на улице Ла Боэти, близ Елисейских полей. Вечером Сесиль Сорель, доктор Кальфаян, мадам Боэт и мадам Раффар договорились встретиться в печально известном кабаре «Леглон», чтобы отметить сделку. Даже во время оккупации несколько кабаре оставались открытыми для тех, кому было позволено ходить по улицам по ночам. Понять, что кабаре работает, можно было по потоку входящих и выходящих гостей. «Леглон» был одним из самых сомнительных заведений оккупированного Парижа, и гости его были еще более сомнительными. Французский джазовый музыкант, работавший в то время, говорил, что здесь собирались «самые отъявленные торгаши черного рынка и самые высокомерные коллаборационисты»[252]. Кальфаян чувствовал себя здесь, как дома. К сожалению, когда Боэт и Кальфаян подошли к кабаре в половине одиннадцатого, оказалось, что заведение закрыто, и они стали ждать Сесиль Сорель в соседнем баре. Когда она приехала, доктор Кальфаян сообщил ей, что деньги благополучно переданы и план успешно осуществляется. Раффар и Кальфаян договорились встретиться с Боэт на следующий день, чтобы организовать освобождение Грейцера. Денег потребовалось немало, но основания для надежды есть.

На следующий день в полдень Боэт, Раффар и Кальфаян сели в машину Красного Креста и направились к лагерю Питивье. Раффар надела форму Красного Креста и все свои награды. Когда они приехали в лагерь, она отправилась договариваться об освобождении узника. С собой она взяла принесенные Боэт документы о том, что Грейцер не еврей. Вскоре она вернулась и объяснила Боэт, что случилось. В показаниях, данных в полиции, существуют две версии ее слов. Боэт утверждала, что Раффар заверила ее, что все в порядке: коменданту лагеря позвонил Пьер Лаваль, и теперь нужно просто ждать возвращения Грейцера. Раффар же на допросе в полиции заявила, что сказала Боэт, что немцы ничего ей не обещали. Ей посоветовали обратиться к более высокопоставленным лицам, чтобы получить разрешение на посещение заключенного, и тогда, может быть, его удастся освободить. Раффар утверждала, что объяснила Боэт все очень четко и посоветовала уехать, но та к совету не прислушалась.

Как бы то ни было, доктор Кальфаян и мадам Раффар уехали, оставив Рене Боэт в глуши, в пятидесяти милях к югу от Парижа у лагеря Питивье. Время шло, но ничего не происходило. Боэт поняла, что нужно действовать. Она пошла к коменданту лагеря. Он выслушал ее рассказ о звонке Пьера Лаваля и его хлопотах за заключенного. Комендант ответил, что по поводу Раймона Грейцера никто не звонил, что в лагере содержатся пленники немцев, которые не находятся под французской юрисдикцией, и даже звонок Пьера Лаваля ничего не дал бы. Боэт пришлось вернуться в Париж, оставив Раймона Грейцера в лагере и лишившись полумиллиона франков.

Вернувшись в Париж, она сразу же пошла к Кальфаяну и потребовала вернуть деньги. Понимая, что стала жертвой мошенника, она даже предложила ему 50 тысяч за хлопоты. Рене Боэт надеялась, что на этом все кончится. Кальфаян деньги не вернул, сказав, что ему нужно еще несколько дней. Если за это время освободить Грейцера не удастся, он вернет мадам Боэт всю сумму. Дни шли, но ничего не происходило. Кальфаян находил все новые отговорки. Когда Боэт начала нервничать, он стал действовать по-другому. Сесиль Сорель нужны деньги для поездки в Берлин. Может быть, Боэт будет считать себя спонсором этого артистического вояжа? Боэт отказалась. Ей нужны были ее деньги. Кальфаян пообещал вернуть деньги к концу года. Боэт пригрозила обратиться в полицию. Кальфаян лишь посмеялся: «Обращайтесь! Вы сами об этом пожалеете!»

Но Боэт не испугалась. Она пошла в полицию. К счастью, к ее жалобе отнеслись серьезно. Полиция пришла в дом Крикора Кальфаяна и нашла под матрасом 100 тысяч франков. Остальные 400 тысяч были найдены в доме его родственницы. У обвиняемых – Кальфаяна, Катерины Раффар, Сесиль Сорель и других – были взяты показания. Все они категорически отрицали свою вину. Из их показаний вырисовывалась определенная картина. Все они признались, что встречались с мадам Боэт и глубоко ей сочувствовали. Раффар, как сотрудница Красного Креста, согласилась, пользуясь своим положением, проникнуть в лагерь и посмотреть, что можно сделать. Это была простая услуга, безо всяких обязательств. Сесиль Сорель тоже призналась, что встречалась с Боэт и даже предложила поговорить о ее деле со своими друзьями, но упомянула об этом лишь вскользь, не давая никаких гарантий.

А что же переданные Рене Боэт деньги? Сумма очень большая для передачи случайным знакомым. Все трое (Раффар, Сорель и Кальфаян) утверждали, что полмиллиона франков были получены на финансирование артистических турне Сесиль Сорель, а никак не на освобождение Раймона Грейцера. Кальфаян утверждал, что на первой встрече Боэт и Сорель «мы все время говорили о единственном, что нас интересовало, а именно об организации нашего театра»[253]. Раффар заявила, что Рене Боэт хотела стать актрисой и надеялась, что Сорель поможет ей реализовать эту мечту. Боэт категорически отрицала: «Я никогда не высказывала желания финансировать ее театральное турне… И никогда не выражала желания сыграть какую-то роль».

Судебное слушание шло очень бурно. В какой-то момент один из друзей мадам Боэт, вызванный для дачи показаний, ударил Кальфаяна и был оштрафован судом на 600 франков. Выслушав все показания, судья вынес решение в пользу мадам Боэт. Кальфаяна обвинили в мошенничестве, оштрафовали на 5000 франков и приговорили к условному сроку в тринадцать месяцев. Раффар обошлась без штрафа, но получила условный срок шесть месяцев. Сорель вообще избежала наказания: против нее прямых улик не было. Кальфаян, на которого возложили всю вину за эту аферу, был оскорблен. Он написал письмо прокурору, утверждая, что стал жертвой мошенничества Сорель и Раффар. Они использовали его в качестве подставного лица для получения денег на германское турне Сорель. Когда же начались неизбежные неприятности, они всю вину свалили на него и сами избежали правосудия. Прокурор отреагировал на эти отчаянные обвинения. Крикор Кальфаян (он же Тахра Бей) разыграл свою последнюю карту. Он был осужденным мошенником. Отношения со звездой сцены Сесиль Сорель расстроились. В следующем году его оштрафовали на 3600 франков за использование звания «доктор» без должной медицинской квалификации. К концу войны Кальфаян был никем. Карьера его рухнула.

История Рене Боэт и Раймона Грейцера имела счастливую развязку. Информации о том, что происходило после судебного разбирательства, у нас нет. Его имя не появилось ни в одном списке жертв холокоста (как, впрочем, и в списках выживших). Возможно, что он не был евреем, как утверждала Рене, хотя его фамилия и второе имя, Соломон, зафиксированное при поступлении в лагерь Питивье, говорят об обратном. До 20 мая 1950 года о нем ничего неизвестно, а в этот день Раймон и Рене Грейцер зарегистрировались на авиарейс из Парижа в Нью-Йорк, указав адресом прибытия отель «Веллингтон» на Седьмой Авеню[254]. Они выжили.