Тахра Бей стремился вернуть былую славу после долгой борьбы с Паулем Хейзе. Он начал путешествовать – отправился в Вену, но быстро вернулся. Он совершил первое турне по Америке, где выступал в Карнеги-Холле, но прохладный прием не позволил задержаться там надолго. Программа выступления была составлена в почти извиняющемся тоне: «Факиризм пока не нашел убедительного объяснения, и интеллектуалы продолжают полностью его отрицать в силу этой необъяснимости». Но он тут же добавлял: «Необъяснимость никак не снижает ценность факиризма»[215].
Пресса также не была благосклонна к Тахра Бею, и на цирковой арене он провалился. В 1931 году он подал на Пауля Хейзе в суд за потерю доходов. Тахра Бей был убежден, что кампания, развернутая против него, непоправимо повредила его карьере. С 1928 года ему приходилось довольствоваться мелкими площадками в столь же мелких городках – больше никакого театра Елисейских полей и аншлагов в казино Ривьеры. Пытаясь поправить свои дела, он нанял адвоката Рене Идзковски, – который только что безуспешно защищал мелкого воришку бриллиантов, – чтобы тот потребовал от Хейзе и издательства, где вышла его книга, компенсацию в размере полумиллиона франков.
Суд проходил в первой палате Гражданского трибунала Сены. Идзковски выступил с пламенной речью в поддержку своего клиента. Дело было простым: чтобы добиться славы и подстегнуть продажи своей книги, Хейзе начал бесчестную и клеветническую кампанию против Тахра Бея. Текст книги Хейзе, по утверждению Идзковски, выходил за рамки разумной критики и переходил в клевету. Хейзе зарабатывал деньги, выступая по всей Франции в качестве «посрамителя факиров», а Тахра Бей лишился работы. Старые площадки его больше не приглашали, а новые не соответствовали его высоким ожиданиям. В 1925–1926 годах он с легкостью тратил 10–20 тысяч франков за ночь, снимая резиденции дней на шестнадцать. Теперешние его доходы не позволяли ничего подобного.
В ходе процесса Идзковски пытался доказать, что факиризм – исключительно сложная дисциплина. Хейзе утверждал, что подобное по плечу любому, но это неправда. Запечатать себя в гроб и быть погребенным заживо – это не шутка. Чтобы доказать это, Идзковски привел пример аргентинского факира, который запечатал себя в гроб на три часа. Когда же крышку открыли, факира обнаружили мертвым. В газетах писали, что на крышке гроба остались царапины изнутри: несчастный пытался спастись от неминуемой смерти[216]. Подобные «трюки», как называл их Пауль Хейзе, грозили исполнителю смертью.
Защищал Пауля Хейзе Морис Гарсон, адвокат, прославившийся научной экспертизой исторических процессов ведьм и имевший большой опыт в делах, связанных с оккультизмом. Гарсон искренне верил в опасность колдовства не потому, что он сам считал его реальным, но потому, что в эту реальность верили другие. Вокруг себя он видел людей с самыми разнообразными и безумными убеждениями. «Колдовство старо, как мир, и будет жить столько, сколько мир существует, – писал он. – Ошибкой будет думать, что наука, позитивизм и прогресс могут уменьшить количество его адептов или поколебать их убеждения»[217]. Он часто брался за дела о сверхъестественном и в 1920-е годы пользовался репутацией убежденного противника фальшивых пророков, медиумов-мошенников и бесчестных фокусников. Его часто приглашали для научного расследования их утверждений. В 1924 году он вместе с Паулем Хейзе входил в ученый совет по изучению феномена итальянского медиума Эрто, который утверждал, что может зажигать волшебные огни из мира духов. Неудивительно, что оба сочли этого человека мошенником. Хотя во время процесса Гарсон об этом не упоминал, но он входил в жюри, которое судило «дуэль» Тахра Бея и Пауля Хейзе в 1928 году.
Гарсон избрал очень простую линию защиты. Если бы Тахра Бей считал себя артистом-фокусником или человеком, обладающим необычной нечувствительностью к боли, проблемы не было бы. Но он делал более серьезные заявления. Он говорил, что владеет тайнами Востока, что он «факир». Он даже утверждал, что провел серьезное научное исследование учений аскетов. Пауль Хейзе имел полное право разоблачать Тахра Бея, поскольку тот попросту обманывал. Истина была очевидна: «Тахра Бей – хороший фокусник, но не факир»[218].
Гарсон был настолько уверен, что дело очевидно, что даже позволил себе пошутить над Тахра Беем, проводившим ночи в барах Монмартра и тратившим кучу денег на светских дам Парижа. Тот простой факт, что Тахра Бей потребовал полмиллиона франков, доказывал, что он не факир, поскольку факиры отвергают материальные блага мира. В ходе процесса Гарсон не давал забыть, что Тахра Бей – иностранец, чужак, и это делает его подозрительным. «Он армянин, – заявил Гарсон, – и ему известны все трюки и тонкости споров»[219].
Издательство, опубликовавшее книгу Пауля Хейзе и ставшее соответчиком по делу, пригласило одного из лучших адвокатов Парижа, Анри Торреса. Красноречивый, харизматичный и амбициозный Торрес еще не перешагнул порога сорокалетия, но уже считался восходящей звездой. В 1927 году он попал во все газеты благодаря виртуозной защите еврейского поэта-анархиста и часовщика Шолома Шварцбарда, обвиненного в убийстве генерала Петлюры, бывшего лидера националистической Украинской народной армии. В конце 1910-х годов Петлюра руководил множеством кровавых погромов, во время которых погибло несколько членов семьи Шварцбарда. Когда в начале 1920-х судьба забросила Петлюру в Париж, куда он бежал из Советского Союза, Шварцбард воспользовался этой возможностью. Он вырезал портрет Петлюры из газеты, купил небольшой револьвер и принялся бродить по Парижу, одержимый жаждой мести. Он подстерег украинского генерала возле небольшого ресторана на улице Расина, рядом с элегантным Люксембургским садом. Чтобы убедиться, что перед ним именно тот, кого он ищет, Шварцбард спросил, действительно ли он генерал Петлюра. Петлюра схватился за трость, но Шварцбард выпустил пять пуль в человека, которого считал ответственным за убийство тысяч евреев. Он не остановился, пока не убедился, что Петлюра мертв.
Улики против Шварцбарда были неопровержимы. Несколько человек видели, как он стрелял в Петлюру. Он не скрылся с места преступления и, когда появилась полиция, отдал им орудие убийства. По свидетельству некоторых очевидцев, он сказал полицейскому: «Я убил убийцу»[220]. Торрес пошел напролом, заявив, что это убийство – справедливая месть за смерть множества людей, в которой повинен Петлюра. К счастью для Торреса, присяжные согласились со столь нетривиальной защитой. Убежденные в торжестве справедливости присяжные вынесли оправдательный приговор, и Шварцбард вышел из здания суда свободным человеком.
Когда заговорил Торрес, факир явно пожалел о своем иске. Аргументы защиты были просты, но убедительны. Тахра Бей подал в суд как артист: он потерпел ущерб как артист, который зарабатывает на жизнь выступлениями. В таком случае книгу никак нельзя считать клеветой. Пауль Хейзе не раз писал, что Тахра Бей – превосходный артист мюзик-холла. Он нападал исключительно на факира, следовательно, Тахра Бей должен защищаться как факир. Одно исключает другое. Аргумент убедил ряд слушателей. «Анри Торрес только что произнес некролог факиру Тахра Бею», – писал очевидец[221].
После виртуозных выступлений лучших адвокатов Франции суд перешел к частностям. Тахра Бей слишком поздно подал иск. Во Франции жалобы можно подавать в течение трех месяцев с момента публикации книги, он же ждал несколько лет. Адвокат Тахра Бея пытался возразить, что клевета Хейзе была столь чудовищна, что рассматривать ее следует по другой статье, в которой предусмотрена подача иска в течение тридцати лет, но судья этот аргумент не принял. Три месяца истекли, следовательно, ни Хейзе, ни издательство не могут быть признаны виновными. Суд оказался пустой тратой времени, и Тахра Бею пришлось еще и оплатить судебные издержки.
То, что могло принести существенные дивиденды, обернулось очередным шагом Тахра Бея к полному краху. Враги не замедлили воспользоваться этой возможностью. Вердикт еще не был вынесен, а сатирический журнал уже опубликовал пародию, полную расистских намеков. В начале истории Тахра Бей приносил клятву на «священной голове крокодила Бенареса», на что судья заявлял: «Мы не на колониальной выставке». В сатире также высмеивалось явно еврейское имя адвоката Тахра Бея Рене Идзковски, а в конце все присутствовавшие в зале суда втыкали иглы в щеки[222].
Карьера факира Тахра Бея во Франции явно подошла к концу. После финансового краха 1929 года и последующей глобальной депрессии люди перестали интересоваться оккультными чудесами и посулами нового будущего с Востока. У них не осталось денег на представления, а ничего нового Тахра Бей не придумал. И тогда он решил испытать судьбу на новом континенте, в Южной Америке. Через несколько месяцев после окончания процесса он переплыл Атлантику с испанским паспортом, чтобы познакомить с факиризмом Бразилию. Там он пробыл больше года: писал колонки в местных газетах, создал в Рио-де-Жанейро Институт тахраизма и стал выпускать собственный журнал, «посвященный изучению и распространению оккультных и психических наук Востока»[223]. В ноябре 1931 года он прибыл в Рио-де-Жанейро и, как и раньше, объявил, что «проблема страдания – одна из самых революционных для понимания человеческим разумом». Бразильским зрителям он говорил: «Когда человек утверждает, что может избежать тирании боли, его считают существом не из нашего мира – ангелом или дьяволом, но точно не человеком»[224].
Но и в Южной Америке ему повезло не больше, чем в Париже. Как и раньше, появился человек, который доказал, что его способности – не чудо, а обычные фокусы. В Бразилии Тахра Бею противостоял Вальдемар, иллюзионист, член Бразильского общества магии. На помощь ему пришел другой фокусник, Граф Ричмонд. Несколько дней Тахра Бей и Вальдемар препирались в прессе по поводу того, являются ли способности Тахра Бея сверхъестественными или нет. 11 апреля 1932 года Граф Ричмонд повторил трюки Тахра Бея в редакции газеты в Рио-де-Жанейро, доказав, что чудеса факиризма по плечу обычному фокуснику. Через несколько дней он проделал то же самое на сцене «Кинотеатро Сентраль». История повторилась. Тахра Бею пришлось бежать из-за развернутой против него кампании. Он покинул Рио и стал гастролировать в других городах – показывал свое шоу в Сан-Паулу, Белене и Ресифе. В апреле 1933 года он сел на пароход и отплыл во Францию.
По возвращении Тахра Бей попытался вернуть свою славу. Он с большой помпой заявил, что, проведя какое-то время среди индейцев Амазонии, вернулся со знанием еще больших оккультных тайн, которыми готов поделиться. На практическом уровне в Бразилии он научился по-новому монетизировать свои умения. Теперь он мог видеть прошлое и предсказывать будущее по нескольким написанным строчкам. Эти навыки он использовал в пацифистской газете, которая наняла его, чтобы он отвечал на вопросы читателей[225]. Зимой 1933/1934 года Тахра Бей ответил на сотни вопросов на самые разные темы: семья, дети, путешествия, бизнес и болезни. Он отвечал на все вопросы, но порой в ответах проскальзывала горечь оттого, что лучшие годы великого факира остались позади. Одному из читателей, не пытаясь смягчить удар, он ответил: «Ваша болезнь неизлечима». Другому, который спрашивал о потенциальной супруге, дал еще более мрачный ответ: «Вы закончите жизнь в нищете, и старость ваша будет печальна. Я советую вам не жениться, чтобы не подвергать этим тяготам другого человека»[226]. Столь неожиданно мрачные ответы многим не понравились, и в январе 1934 года практика эта закончилась и больше не возобновлялась.
Когда Тахра Бей не был в Париже, он бо́льшую часть времени проводил в Каире. Этот город он (скорее всего) впервые увидел в начале 1920-х годов, когда был бездомным армянским беженцем. Теперь у него была великая слава и ему не приходилось ютиться в дешевом отеле близ квартала красных фонарей. Он останавливался в элегантной квартире на шикарной площади Сулеймана-паши, где создал новый Институт тахраизма. В Каире, как и в Париже, он продолжал свои факирские шоу. Один египетский журналист посетил его квартиру в Каире и описал экзотическую сцену, свидетелем которой он стал, когда молодой слуга впустил его: «Дверь открывается, и вы попадаете в темный коридор. Стены коридора оклеены бумагой с таинственными изображениями и странными формами. На дверях висят плотные синие занавеси, а в центре комнаты установлена большая медная курильница, от которой исходит сильный запах благовоний»[227].
В этой квартире Тахра Бей принимал английского оккультиста Пола Брантона, который работал над книгой о паранормальных явлениях Египта. Хотя лучшие дни факира остались в прошлом, способности и харизма Тахра Бея очаровали Брантона. «Пронзительные, красивые глаза его исключительно интересны, – писал Брантон. – Он держится с неторопливой легкостью и самообладанием. В нем чувствуется полный контроль над собой, что всегда демонстрируют истинные факиры. В течение дня он выкуривает огромное множество сигарет». Но сам Тахра Бей пребывал в подавленном настроении. За чаем он признался Брантону: «Мир заставил меня коммерциализировать мои способности, стать артистом, тогда как сам я хотел быть ученым»[228].
Во Франции, где он по-прежнему проводил бо́льшую часть времени, Тахра Бей опустился до мелкого мошенничества, чтобы сохранить прежний уровень жизни. Он отвечал на присланные по почте вопросы, продавал собственные гороскопы и «курения пророчества» – он утверждал, что это вещество позволит людям раскрыть в себе способности медиума. Кроме того, он принимал у себя частных клиентов. Наибольшую прибыль принесла ему лотерея: выигрышные билеты содержали его предсказания. Французская полиция полагала, что подобные схемы «составляли его основное занятие и были главным источником дохода». По некоторым оценкам, в середине 1930-х годов он зарабатывал на них ежегодно по несколько сотен тысяч франков[229]. В 1937 году, якобы по совету врачей, Тахра Бей уехал в Ниццу, климат которой был более благотворен для его здоровья. Он вел роскошную жизнь на элегантной вилле на Английской набережной, имея четырех слуг, в том числе камердинера, машинистку и экономку. Слава Тахра Бея поблекла, но он зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе такую роскошь.
Но в действительности он покинул Париж не из медицинских соображений. Много лет он балансировал на грани законности, и этому должен был прийти конец. Власти давно следили за ним и не раз предъявляли ему мелкие обвинения. В 1930-е годы его оштрафовали за фальшивые чеки. Его не раз обвиняли в шарлатанстве, но ему удавалось избегать серьезных наказаний. В мае 1937 года министерство внутренних дел запретило ему выступать в казино по причине «нежелательных заявлений». К 1937 году французские власти стали более внимательно относиться к жалобам на факира. Помимо тех, кто обвинял факира в краже пятнадцати франков (стоимость его лотерейных билетов), две парижанки заявили, что он получил от каждой более 100 тысяч франков. Те, кто финансировал путешествия факира, начали возмущаться[230].
Переезд в Ниццу успокоил публику ненадолго. В феврале 1938 года французское правительство сочло присутствие Тахра Бея в стране угрозой национальному благу и отозвало разрешение на пребывание во Франции. Будучи армянином, он все еще считался гостем Республики и мог быть выслан в любое время. Тахра Бей узнал об этом решении не сразу, а лишь в апреле того же года, когда он явился в полицейский участок за документами для поездки в Америку. Документов он не получил, зато узнал две плохие новости. Правительство не намерено выдавать ему никаких документов, а официально предписывает покинуть страну. Тахра Бей, который считал Францию домом с 1925 года, не собирался покорно подчиняться приказу. Он сразу же направил протест министру внутренних дел, заявив, что не видит причин для подобного неожиданного решения. Он просил министерство лучше разобраться в его вопросе. Тахра Бей был убежден, что произошла какая-то ошибка. Он вспомнил все свои связи, установленные за десять лет, проведенных в Париже, и в конце письма перечислил ряд влиятельных французов, которые могли бы подтвердить его благонадежность. В этом списке числились сливки французской элиты 1930-х годов, в том числе бывший президент совета министров Пьер Лаваль и знаменитый герой войны полковник Пико. Не ясно, что произошло бы, если бы министерство действительно к ним обратилось. Мы не знаем, стали бы они заступаться за Тахра Бея или нет. Полковник Пико вряд ли чем-нибудь помог: Тахра Бей не знал, что он умер за день до отправки этого письма. Но список влиятельных политиков не повлиял на решение министерства. В августе 1938 года Тахра Бею сообщили, что ему дается восемь дней на то, чтобы покинуть страну.
Чтобы остаться во Франции, Тахра Бей использовал все свои старые трюки. В начале сентября, когда срок на выезд из страны истек, он пришел в редакцию газеты в Ницце, чтобы опровергнуть слухи о своем изгнании. Он заявил, что известие это слишком преувеличено, что ордер на высылку – результат «канцелярской ошибки» и он со всем разберется. Тахра Бей заверил читателей, что, как и раньше, продолжает практиковать на своей вилле на Английской набережной[231]. Через несколько дней он устроил прием, где журналисты могли сфотографировать, как он с друзьями пьет шампанское. Тахра Бей заявил, что празднует отзыв ордера на высылку.
Это была отважная попытка экстравагантным образом игнорировать проблему, но вскоре факир обнаружил, что простого желания, чтобы французская бюрократия исчезла, недостаточно. В 1938 году это было не по силам даже Тахра Бею. Французские власти охотились на факиров по всей стране. За несколько месяцев до этого шесть факиров предстали перед судом по обвинению в шарлатанстве. Пятеро из шести были оштрафованы, и лишь один оправдан[232]. Полиция Ниццы, убежденная, что Тахра Бей – «мошенник высшего разряда, присутствие в нашей стране которого крайне нежелательно», решила твердо положить конец его деятельности. В конце сентября ордер против Тахра Бея был изменен с «репатриации» на более серьезную статью «высылка». Его арестовали и дали ему восемь дней на выезд. На сей раз пришлось подчиниться. Тахра Бей много лет создавал собственную реальность, теперь же был вынужден покориться чужой.
1930-е годы сложились для Тахра Бея неудачно, а 1938 год стал самым провальным. Несмотря на высылку из страны, он все еще оставался под судом за продажу лотерейных билетов по завышенным ценам (оказалось, что во Франции это уголовное преступление). Его приговорили к четырем месяцам тюремного заключения и штрафу. Это известие он получил в Италии. Тот факт, что после апелляции тюремное заключение отменили, послужил слабым утешением[233]. Тахра Бей нашел временное убежище в Лондоне, где познакомился с Александром Кэнноном, «йоркширским йогом», эксцентричным гипнотизером и психиатром, лечившим Эдуарда VIII накануне его отречения. С помощью Кэннона Тахра Бей поселился в Кенсингтоне и устроил факирское шоу в Эолиан-Холл на Нью-Бонд-стрит. Но попытки возобновить карьеру оказались неудачными: Тахра Бей не смог выучить английский язык. Хотя он похвалялся, что помог Георгу VI избавиться от заикания с помощью «восточных методов гипноза», никаких свидетельств того, что в 1939 году он добился в Англии большего успеха, чем в 1926, не сохранилось. Нет также информации о его встрече с королем[234]. Тахра Бей снова стал беженцем, лишенным дома и скитающимся по странным чужим краям.