После Анны Павловой не было в мире балета имени более благородного и почитаемого на Земле, чем Галина Уланова. Сама мысль, что где-то рядом живет Уланова, вносила успокоение. Нельзя жить без идеалов. Уланова была и идолом, и идеалом.

Она ушла со сцены, не позволив никому увидеть, как слабеют силы и иссякает энергия, что случается с выдающимися танцовщиками, у которых не хватает мужества вовремя уйти. Последний раз Уланова танцевала в Большом театре в декабре 1960 года в «Шопениане».

Потом она перешла в репетиционный класс и стала педагогом. У нее занимались Тимофеева и Сабирова, Максимова и Семеняка, Адырхаева и Михальченко, Семизорова и Грачева. Одни ученицы были преданны и верны, с другими она познала разрывы и охлаждения. Последнее время она работала с талантливым Колей Цискаридзе, репетируя с ним «Нарцисса», поставленного Касьяном Голейзовским.

Ее частная жизнь никогда не была достоянием гласности. Почти никто не знал о ее увлечении Исааком Милейковским, концертмейстером и преподавателем музыки хореографического училища, или о ее раннем браке с дирижером Мариинского театра Евгением Антоновичем Дубовски́м (он был старше ее на 12 лет). Непрочное личное счастье в молодые годы только усиливало ее духовную энергию. Она была и осталась легендой – великой Улановой.

Случаются исключительные натуры, которых природа наделила гениальностью и силой духа, чтобы сохранить себя в неприкосновенности и уйти, оставив после себя прекрасную легенду.

Ей было сорок шесть лет, когда Большой театр впервые после страшных сталинских лет приехал в 1956 году на гастроли на Запад – в Лондон, и ее сразу назвали первой балериной мира, божественной Улановой. Она танцевала Джульетту и Жизель.

Знаменитая английская балерина Марго Фонтейн говорила после «Ромео и Джульетты»: «Это магия. Теперь мы знаем, чего нам не хватает. Я не могу даже пытаться говорить о танцах Улановой, это настолько великолепно, что я не нахожу слов».

Когда после первого акта «Ромео и Джульетты» опустился занавес, в зале несколько мгновений стояла гробовая тишина. Потом зрители все как один встали. Среди них находились Вивьен Ли, Лоуренс Оливье, Тамара Карсавина. Овация в конце спектакля длилась бесконечно, казалось, остановилось время.

После «Жизели» Уланову сопровождала полиция, подойти к машине она не могла, зрители не давали завести мотор, ее привезли в отель на холостом ходу. То был триумф. Английская пресса писала, что никто из всех живущих на планете Земля танцовщиц не может сравниться с ее гениальным даром. Имя Улановой стало символом балета. Танцевать ей оставалось четыре года.

В 1957-м была опубликована книга Мэри Кларк «Шесть великих танцовщиков» – о Марии Тальони, Анне Павловой, Тамаре Карсавиной, Вацлаве Нижинском, Галине Улановой и Марго Фонтейн. Мир признал Уланову и был покорен.

Да, она была великой балериной, но она была и великой женщиной, прожившей долгую жизнь с редким, уже почти не встречающимся достоинством.

Замечательный русский актер Николай Хмелев писал, что в ее танце не было ни одного момента, движения или позы, которые не были бы оправданы.

Завадский и Берсенев (в разные годы оба были ее мужьями; Берсенев – ее особенно большая любовь, на его надгробном памятнике на Новодевичьем кладбище написано: «От Галины Улановой»), Тиме и Рындин, Радлов и Алексей Толстой были ее окружением.

Ее талантом увлекались Тарасова и Степанова, Пастернак и Эйзенштейн, Коненков и Михоэлс, Дмитрий Журавлев и Охлопков, Рихтер и Дорлиак, знаменитая английская балерина Алисия Маркова и «этуаль» парижского балета Иветт Шовире, как и тысячи простых людей, любящих балет. В годы войны Эйзенштейн мечтал о том, чтобы Уланова играла роль царицы Анастасии в его фильме «Иван Грозный».

В мае 1993 года мне довелось быть в зале «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке на спектакле «Лебединое озеро». Танцевала Нина Ананиашвили. Рядом сидели знатоки – критики Анна Киссельгофф и Клайв Барнс, впереди – прославленный хореограф Джером Роббинс. Заговорили в антракте о достоинствах и характерных особенностях танца балерины, о силе впечатления. Неожиданно Роббинс вспомнил, как в 1956 году он, работая в труппе «Нью-Йорк сити балле», полетел в Лондон смотреть Уланову: ему позвонили и сказали, что равного не видели никогда. Клайв Барнс оживился, его обычное сонное состояние как рукой сняло, и он начал рассказывать, что творилось в Лондоне, когда танцевала Уланова. Анна Киссельгоф пожалела, что была слишком молода и не могла быть в Лондоне в те дни. Все как бы перенеслись в прошлое.

Я слушал их восторженные высказывания и думал о том, насколько я счастливее их. Я видел Уланову не только в Джульетте и Жизели. Помню отчетливо ее в партии Тао-Хоа в балете Глиэра «Красный мак», ее грацию, изящество, утонченность; Марию в «Бахчисарайском фонтане» Асафьева, танцевальная партия была скудная, а язык пластических реплик неотразим.

Все, что танцевала Уланова, было наполнено содержанием и смыслом. Что-то потустороннее было в ее танце, загадочное, не разрешимое до конца, ее искусство являло собой поэзию и романтизм.

Прошло почти сорок лет с тех пор, как Уланова покинула сцену. Сохранившиеся на телевидении пленки слабо передают силу ее танца.

Юрий Григорович любит вспоминать, как в старом Ленинграде после войны был дан спектакль в память Мариуса Петипа и в один вечер танцевали три самые прославленные танцовщицы тех лет: Семенова, Дудинская и Уланова. Уланова потрясла его на всю жизнь. «В ней было нечто неземное», – говорит он и называет ее музой русского балета.

Ее рисовали Сарьян, Борис Шаляпин, Верейский, лепили Манизер, Мухина, Аникушин, Коненков. Бронзовый бюст Улановой работы Аникушина был поставлен в 1984 году в Парке Победы в Ленинграде. При ее жизни был установлен памятник в ее честь в Стокгольме.

О ней писали книги, пишут и сейчас. Прекрасная монография принадлежит перу Б.А. Львова-Анохина. Имя ее всегда произносят с трепетом, она действительно, как никто, умела владеть душами людей.

Уланова была особенным человеком. Она могла проявлять твердость без резкости и своеволие без категоричности. Скромная, элегантная женщина, без восторженности относящаяся к себе и другим, воспитанная в эпоху, когда ценили дар и душевную красоту. В ее пушкинской Марии в «Бахчисарайском фонтане» потрясала внутренняя независимость; потупленный взор ее Джульетты заставлял вспомнить итальянских мадонн; ее образ легкой и хрупкой китаянки Тао-Хоа из «Красного мака» Глиэра был сродни образам старинных восточных гравюр. Это был великий талант. Ее танец был верхом совершенства и был загадочен, как закрытая душа. Классическое умение танцевать отрешенность, по-видимому, было связано с ее природной замкнутостью. Она создала свой собственный стиль, особый и неповторимый.

А танцевала она мало.

Придя в Большой театр в 1944 году, Уланова повторила на его сцене в новых постановках партии, что танцевала прежде в Мариинском театре, или, как он тогда назывался, Государственном академическом театре оперы и балета имени Кирова. Снова Жизель (впервые она танцевала ее в 1932-м), Одетта и Одиллия в «Лебедином озере», Мария в «Бахчисарайском фонтане» – то была ее первая роль в Большом, а премьеру «Бахчисарайского фонтана» она танцевала в Ленинграде еще в 1934 году.

В сущности, новых партий на сцене Большого театра было четыре: Золушка, Параша в «Медном всаднике», Катерина в «Каменном цветке» и Тао-Хоа в «Красном маке», переименованном по воле свыше в «Красный цветок»[32]. Вот и все. После 1949 года премьер не было пять лет, потом «Каменный цветок» – не самый удачный балет Лавровского – и концертные номера.

В последние годы своей жизни она стала более разговорчивой. Любила вспоминать родной Санкт-Петербург, атмосферу в Мариинском театре тех лет, она еще застала танцующими Елизавету Гердт, Елену Люком, девочкой видела Ольгу Спесивцеву.

Вспоминала отца, Сергея Николаевича Уланова, он был режиссером Мариинского балета, мать, Марию Федоровну Романову, классическую танцовщицу и выдающегося педагога. Мария Федоровна была ее учителем. Только последние четыре года в хореографическом училище она занималась у знаменитой Вагановой и не была ее самой любимой ученицей, хотя Ваганова, естественно, ценила талант и особую индивидуальность хрупкой девочки.

Ее таинственное совершенство пришло не сразу. Мешала застенчивость. «Неземное создание», – впоследствии писала об Улановой Агриппина Яковлевна Ваганова, но, прививая ей устойчивость и силу, в годы учебы часто была в споре с ней.

Огромным авторитетом для балерины оставалась мать…

Уланова пришла на сцену в 1928 году, первой ее партией была Флорина в «Спящей красавице». Этот выход ей помнился во всех подробностях и на склоне лет. К концу жизни она оказалась очень одиноким человеком. Жила воспоминаниями о прошлом, о друзьях; с теплом и особой благодарностью говорила об актрисе Александринского театра Елизавете Ивановне Тиме, сыгравшей огромную роль в ее становлении. Никого уже не было в живых.

Галина Сергеевна умерла в 88 лет, и перед последней больницей она была совсем одна в большой, пустой квартире.

Вряд ли сохранился архив, она не любила вмешательства в личную жизнь.

Галина Уланова… Ее больше нет с нами, но это имя всегда будет символом непреходящей красоты и самой высокой поэзии.