На похоронах не было никого из его друзей: ни Фрэнка Синатры, ни Элизабет Тейлор, ни Кёрка Дугласа. Только агенты, продюсеры, служащие студий. Даже Майкл Джексон, с которым он особенно подружился в последнее время, не приехал. Прах его развеяли. Спустя три месяца после похорон в одном из театров Бродвея был устроен вечер его памяти. Проникновенно говорил кинорежиссер Сидни Люмет. Народу было мало.

Все его огромное состояние – двадцать миллионов долларов – было завещано последней жене, молоденькой танцовщице. Он с ней познакомился за два с половиной года до смерти в Лондоне – она участвовала в английской постановке мюзикла «Король и я» – и сразу женился. Дети не получили ни копейки. После его смерти вдова начала распродавать его коллекцию картин, фарфора, кинокамер. Друзья удивлялись, почему она занимается распродажей и не делится с детьми. У них не осталось даже сувенира на память.

Он был человек несентиментальный и всегда отрезал себя – сначала от матери и отца, потом от сестры и жен (их было…), от часто меняющихся любовниц, друзей, в конце жизни – от детей. В 1981 году, находясь в Англии, он выделил средства для учреждения специальной стипендии его имени, которую мог бы получать талантливый студент, а своей кузине, ухаживавшей за ним перед смертью – он умер от рака легких, – не оставил ни цента.

В сущности, он тридцать лет играл одну и ту же роль – мужчину, короля из мюзикла «Король и я».

В январе 1985 года он вновь вышел на сцену Бродвея в этом мюзикле. Критики писали, что в 1977 году, когда он в последний раз показывал его на Бродвее, было интереснее и он казался значительнее. У него и тогда было непроницаемое лицо, но жизнелюбия было больше. Однако зрительский успех не угасал. В апреле решили пролонгировать выступления до июня. Он сначала согласился, потом очень сожалел: мучила боль в спине, едва доходил до сцены, а после спектакля не мог пошевелиться и сидел у себя в гримуборной около часа, не двигаясь. Никто не видел, как телохранители – их штат был очень велик – выносили его к машине.

В середине июня он получил премию Тони за исполнение этой роли, а 30 июня 1985 года сыграл свой последний спектакль – 4633-й по счету. Билет в этот день стоил 75 долларов, включая плату за бокал шампанского, который мог выпить каждый зритель: всех приглашали на прием после окончания мюзикла.

У него было чувство, что он уже не жилец, – желаний не было никаких, только боли и бессонница, ничто не помогало. Король был его единственной великой ролью, столь удавшейся, может быть, потому, что он начинал ее тогда, когда хотел завоевать женский мир. Это ему удалось. Теперь ему хотелось уехать во Францию, там у него был замок, его раздражала новая роскошная квартира с окнами на Ист-Ривер.

Вместе с Кэти Ли (так звали его жену, хотя ее настоящее имя Кэти Йам Чу) он вылетел в Лос-Анджелес к врачу, тот прописал только морфий и порекомендовал немецкого специалиста. Но никто и ничто уже не могло помочь. Он катастрофически терял вес и целые дни лежал в постели. В Нью-Йорк они вернулись в начале сентября, рядом с ним все время была его кузина Ирэн, и он часами, когда отпускала боль, шепотом разговаривал с ней на языке своего детства – по-русски. 10 октября 1985 года он умер, ему было шестьдесят пять лет.

«Надо было быть сумасшедшим, чтобы вообразить, что Юл может стать Юлом Бриннером», – сказал о нем Жан Кокто в годы расцвета его карьеры.

Дед Юлия, Юлий Иванович Бринер[33], был владельцем серебряных копей. Он жил во Владивостоке. Детей было шестеро, мать особенно любила Бориса, он был очень красив. После окончания гимназии мальчики Бринеры уезжали в Петербург учиться. Там Борис получил высшее образование и стал специалистом по горным минералам. Вернувшись во Владивосток, он страстно влюбился в дочь местного врача – Марию Благовидову.

Благовидовы были не так богаты, как Бринеры, но занимали заметное место среди владивостокской интеллигенции. Мария училась тоже в Петербурге, в консерватории, у нее было высокое сопрано. Борис настаивал на том, чтобы она отказалась от карьеры певицы, и во имя любви к нему она это сделала, несмотря на то, что ей сулили большое будущее. В 1914 году Маруся Благовидова, как ее звали в семье, вышла замуж за Бориса Бринера, а ее родная сестра Вера – за его родного брата, Феликса. Через два года Маруся родила дочь Веру, а 11 июля 1920 года во Владивостоке – сына, его назвали Юлием. Почти одновременно в семье Феликса Бринера родилась дочь Ирина, двоюродная сестра Юлия. Спустя шестьдесят пять лет у нее на руках умрет Юл Бриннер.

Семья осталась жить во Владивостоке, надеясь, что власть большевиков – временная. На всякий случай были приготовлены паспорта, свидетельствующие, что они – «граждане Швейцарии», поскольку Юлий Иванович Бринер был наполовину швейцарец, наполовину – русский.

У Бринеров была концессия в Тетюхе, неподалеку от Владивостока. После отмены концессий все Бринеры покинули Советский Союз и осели в Харбине. Транспортная фирма «Бринер и К°» была очень разветвлена, ее отделения находились в Шанхае, Дайрене[34], Харбине, Пекине. Во главе фирмы стоял Борис Юльевич.

В 1924 году, приехав в Москву, отец Юлия познакомился с актрисой МХАТа 2-го Катериной Ивановной Корнаковой и влюбился в нее. Корнакова была одной из замечательных московских актрис, ее любили, когда она играла в Первой студии Художественного театра, а затем во МХАТе 2-м. Ее роли в комедии А. Толстого «Любовь – книга золотая», в «Закате» Бабеля, в «Бабах» Гольдони, сделанных по двум его пьесам – «Любопытные» и «Бабьи сплетни», и особенно в «Человеке, который смеется» Гюго (она играла Джозиану) долго еще вспоминали в Москве.

После знакомства с Бринером Корнакова не сразу покинула Москву, не сразу оставила мужа (она была в те годы женой Алексея Дикого), тогда как Борис Юльевич уже в 1924 году сообщил жене, что полюбил и хочет оставить семью.

К тому времени семья Бринеров только-только устроилась в Харбине, первые четыре года маленький Юлий провел во Владивостоке, где жили все вместе в домике на окраине: семья Бориса Юльевича и Феликса Юльевича. После развода родителей все изменилось…

Юлий рано поступил в харбинскую гимназию, он был мальчиком спортивным и очень самостоятельным. В 14 лет он был уже вне материнского контроля.

Корнакова переехала в Харбин только в начале 30-х. В ее доме было уютно, богато по местным стандартам и непривычно. Она все пыталась играть в любительских спектаклях, никак не могла отвыкнуть от московской жизни, вспоминала своих друзей – Лидию Дейкун, Софью Гиацинтову, Серафиму Бирман, Михаила Чехова, которого обожала. «Актриса. Ничего другого не умела, ничем другим не интересовалась. Она, конечно, этого про себя не знала, когда решилась, выйдя замуж за Бринера, уехать с ним. Очутившись в положении дамы, жены богатого человека, растерялась, не зная, чем занять себя, не понимая, как теперь жить», – писала Наталья Ильина, оставившая о ней интересные воспоминания в своей книге «Дороги и судьбы».

В Лондоне Корнакова встретилась с Михаилом Чеховым. «Обнялись мы с Мишей, и ревели так, что остановить нас не было никакой возможности!» – вспоминала она. «Сколь бы вы ни ездили по свету, куда бы судьба вас ни закинула, помните – таких людей, как в Москве, не найдете нигде, в других местах таких не водится», – говорила она Ильиной.

Советская Россия 20-х и начала 30-х годов была для Корнаковой сосредоточена в театре, домах друзей, в Знаменском переулке, где, после развода с Диким, Катерина Ивановна поселилась вместе с Бринером. Отца Юлия тянуло к людям искусства, он пропадал во МХАТе. Между прочим, сам пел и играл на гитаре. Широкоплечий, коренастый, спортивный, он казался очень здоровым человеком, а умер рано – всего двумя-тремя годами пережил свое пятидесятилетие, в 1949 году.

В 1934-м Мария Бринер, оставшись одна с детьми, переехала из Харбина в Париж. Она хотела, чтобы дочь училась в Парижской консерватории: у Веры был замечательный голос, сопрано, как у матери, и она была очень хороша собой.

Парижская жизнь дала Юлию знание людей и актерские навыки. Русское искусство в начале 30-х годов было в моде. Еще пел Шаляпин, процветали Жорж и Людмила Питоевы, Стравинский, Серж Лифарь. Спектакли русского балета с Ольгой Спесивцевой, Верой Немчиновой и Татьяной Рябушинской пленяли публику. Друзья матери были близки с Лифарем, Вера даже прошла увлечение им, хотя и знала о его бисексуальности.

Юлий сразу попал в атмосферу искусства и западной «русской» жизни. В Париже увлекались русскими кабаре, ночными ресторанами. Однажды секретарь Лифаря привел Юлия в кабаре, где выступал известный цыганский хор, возглавляемый Иваном Дмитрие́вичем, певшим в России еще Распутину. Эти рестораны возникли из потребности в общении русских, выброшенных из родной страны и опустошенных без нее.

Ночной расслабляющий дурман создавал иллюзии. Юлию нравился сам воздух русских кабаре. Он был еще мальчик, но природная мужская стать предназначила его на роль прожигателя жизни. У него были обаятельный ум и циничные насмешливые глаза. Опыт он стал приобретать очень рано.

Сначала мать отдала его в один из самых привилегированных лицеев – Монселль, он проучился там два года. Ему с трудом давались языки, он владел только родным, русским, и немного знал китайский. Отец высылал деньги нерегулярно, и мать вынуждена была перевести его в обычную школу. Юлий рос замкнутым, грубоватым, увлекался плаванием, гимнастикой, коньками. Знакомство с цыганами оказало на него большое влияние. Он подружился с Алешей Дмитриевичем, младшим сыном Ивана, и стал учиться игре на гитаре. Ему не было еще полных пятнадцати лет, когда Иван Дмитриевич позволил ему выступить с пением-декламацией на эстрадных подмостках в ресторане. Мальчику Иван дал полезный совет: «Всегда, когда поешь с гитарой в руках, помни, что ты должен чувствовать себя мужчиной, и будь откровенным в своих желаниях». Юлий запомнил и этот день 15 июня 1935 года, и этот урок.

Сексуальное мужское начало в нем проявилось очень рано. Уже летом 1935 года, живя с матерью в Довиле, он завел шумный роман с пятнадцатилетней девочкой, и матери пришлось потратить немало денег, чтобы последствия этой связи были устранены.

Вернувшись в Париж, Юлий стал ночами работать в ресторане. Он рано научился следить за собой, хорошо одевался, был немногословен и демонстрировал слишком рано приобретенный опыт. Твердо усвоил, что главное – не дать себя поработить чувствам, если дать им волю – можешь погибнуть.

Кроме ночного кабаре Ивана Дмитриевича, было еще одно место, которое влекло юношу, – цирк. Он подружился с акробатами и постоянно толкался за кулисами. Его умение петь и играть на гитаре было использовано на одном из утренних представлений, его одели в костюм клоуна и выпустили на арену, он тогда уже работал на летающей трапеции вместе с одной французской парой и стал как бы частью труппы.

Ни мать, ни сестра не знали, что Юлий ведет двойную жизнь. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он решился пригласить их на утреннее представление. На арене он пел насмешливые песенки и исполнял номер на летающих трапециях, его тело было на редкость тренированным. За кулисами его любили, особенно молоденькие акробатки. Муж одной из них однажды чуть не зарезал его, пришлось вызывать полицию. Он рано научился бередить сердца.

Порочности не было на его мужественном лице, но склонность к наркотикам проявилась рано. У него теперь часто болела спина после цирковых выступлений – он падал несколько раз, приходилось обращаться к докторам, те прописывали морфий. Сначала морфий помогал как лекарство, потом он втянулся, без морфия не мог прожить и дня. После одного из выступлений в русском ресторане к нему подошел элегантный худощавый человек, представился и, угадав в нем морфиниста, спросил, где он достает морфий. Это был Жан Кокто, в те годы увлекавшийся наркотиками и даже издававший журнал «Опиум – лекарство».

Юлий оказался в орбите Жана Кокто и его друзей. Они вместе посещали Колетт, Жана-Луи Барро, Марселя Марсо. Юноша не раз наблюдал, как Кокто одной рукой делал карандашный набросок лица Колетт, а другой – рисовал его самого. В те давние годы он познакомился и подружился с Сальвадором Дали. Жан Марэ, спутник и самый близкий человек Кокто, стал его другом на долгие годы. Но боязнь стать наркоманом была в нем сильна, слишком участились его прогулки в доки, где у вьетнамских матросов они с Кокто покупали опиум.

Юл Бриннер с юных лет не был слабонервным, наоборот, подчеркивал собственную брутальность, хотя апологетом грубой силы не был никогда. В 1937-м мать отправила его в Швейцарию, к сестре. Семья Феликса Юльевича жила в Лозанне, там Юлий сблизился с Ириной, той самой Ирэн, с которой в конце жизни прославленный Юл Бриннер будет проводить последние дни, поверять все тайны и которой не оставит ни цента из своего громадного состояния.

Феликс Юльевич поместил семнадцатилетнего племянника в клинику для излечения от наркомании, там провели длительное лечение. Выписавшись, Юлий остался у них и провел у «тети Веры» спокойный год.

Вернулся в Париж здоровым и веселым, темперамент бил через край, глаза горели дьявольским нетерпением. Он решил посвятить себя театру. У Жоржа и Людмилы Питоевых нашлось место ученика, и он поступил к ним. Репетировали «Чайку» Чехова, Людмила Питоева играла Нину, Жорж – Тригорина. Это был один из последних спектаклей Питоева, премьера состоялась в январе 1939 года в помещении театра «Матюрен». Юлий присутствовал на всех репетициях.

В Европе сгущалась политическая атмосфера, «Чайка» Питоева несла ее след. Тригорин у Питоева был личностью, жаждущей действия, не лишенной творческого порыва. Отсюда его ожесточенность и жажда самоутверждения, которое он искал в интриге с Ниной Заречной. Аркадину играла замечательная русская актриса Мария Николаевна Германова, подчеркивая несостоятельность своей героини. «Чайка» была преисполнена трагизма, но утверждала веру в человека, говорила о его творческом начале и нравственной силе. Юлий был под сильным впечатлением от спектакля, хотя и огорчался, что никто не занимается им, а он понимал, что ему надо учиться.

После «Чайки» Питоевы решили ставить Ибсена. Жорж начал репетировать «Доктора Штокмана». Ученики допускались на репетиции, но их в расчет никто не принимал, и Юлий решил уехать в Англию к Михаилу Чехову. Нужно было рекомендательное письмо, и тут он вспомнил об отце и его новой жене. Мать начала болеть, очень боялась войны и, когда начался «бег» из Парижа в США, вместе с сыном вернулась в Китай.

В Шанхае Юлий чаще бывал в доме отца, чем у себя. С мачехой у него сложились очень добрые отношения. Ему нравилась Корнакова, ее рассказы, ее элегантность, заразительность, увлеченность искусством. Они вместе путешествовали по Китаю, Корнакова рассказывала ему о Художественном театре, о Станиславском, о Михаиле Чехове, который в это время жил в Англии.

Юлий становился ближе к отцу, чем к матери. Сам он был уже учеником Жоржа Питоева, но мечтал поступить в театр-студию Михаила Чехова в Дартингтон-холле в Англии. Катерина Ивановна дала ему рекомендательное письмо.

Но начиналась Вторая мировая война, и Чехов перебрался из Англии в США. Он написал Корнаковой, что собирается поселиться неподалеку от Дэнбери, штат Коннектикут. Юлий решил, что и ему надо переезжать в США. Там жила сестра, вышедшая замуж за пианиста, там могут помочь матери, которая была серьезно больна – у нее нашли рак крови.

В 1941 году Юлий приехал в США, ему был двадцать один год. По приезде он оставил мать на попечении друзей, а сам сразу отправился в Риджфилд, недалеко от Дэнбери, к Михаилу Чехову. Письмо Корнаковой сыграло свою роль. Чехов, или, как называл его Юлий, «профессор», принял его и с осени 1941 года начал заниматься с ним и Георгием Ждановым.

Английский язык Юлий знал слабо, и ему с трудом далась роль Фабиана в «Двенадцатой ночи» Шекспира, хотя текста было кот наплакал. Чехов не находил в нем больших актерских способностей. По его мнению, чувственный рот и хорошо тренированное тело плюс приятный голос скорее могли бы сгодиться в кино. Тем не менее он поставил его имя на афишу спектакля, сыгранного в Нью-Йорке 8 декабря 1941 года с известной актрисой Беатрис Стрейт в роли Виолы. Фабиан – Юл Бринер. Так появилось это имя вместо привычного в семье Юлий.

Почти полтора года прожил Юл в Риджфилде, наезжая к матери в Нью-Йорк. Все время были нужны деньги – платить за учебу, за лекарства, за сиделок, матери становилось все хуже и хуже. Кем только он не работал! Швейцаром, официантом, в цирке, на бензоколонке. Он с лихвой испытал на себе, что значит быть иммигрантом с плохим знанием языка. Иногда он находил работу в русских ресторанах: пел под гитару цыганские романсы, особенный успех имел «Окончен путь», иногда пел в дорогих ночных клубах типа «Голубого ангела». Его часто приглашали на всякого рода «пати». У него были дерзкие глаза и обещание в голосе, противиться ему было нельзя. Непроницаемость и внешняя бесстрастность отличали созданный им имидж, на самом деле в нем бурлили страсти.

В начале 1942 года он влюбился в молодую актрису кино Вирджинию Гилмор, она была старше на год, и имя ее уже становилось известным. Вирджиния была возлюбленной кинорежиссера Фрица Ланга, приехавшего из Германии, он был старше ее лет на тридцать, дружила с Бертольдом Брехтом, увлекалась его мужественной поэзией и драматургией. По совету Ланга Жан Ренуар, приехавший в Голливуд в 1941 году, снял ее в фильме «Болотная вода». Студия, где хозяином был Сэмуэл Голдвин, называла ее «американской красавицей, способной сочинять поэмы». Она снималась с Гарри Купером в «Гордости янки», с Робертом Янгом в «Вестерн Юнион» и Цезарем Ромеро в «Высоком, темном и красивом». Пресса называла ее «звездой фильмов второго сорта». Она была честным и глубоко порядочным человеком. В Голливуде у нее была своя квартира, где начал бывать Юл Бринер. Влияние на него она имела громадное, окончательно отучила от наркотиков, к ним он больше никогда не прикасался, избавившись от этого влечения навсегда.

В 1943 году умерла его мать, последний год ее жизни он был внимательнее к ней, чем прежде, она ревновала его к Корнаковой.

После кремации Юл сразу улетел в Голливуд повидать Вирджинию. Газеты писали, что Вирджиния Гилмор везде появляется в сопровождении какого-то «цыгана», за которого собирается выйти замуж. Студия «XX век – Фокс» предупредила ее, что она лишится работы, если станет его женой. Юл Бриннер на всю жизнь запомнил эту угрозу и никогда не снимался на этой студии, впоследствии неоднократно приглашавшей его. 6 сентября 1943 года они поженились. Молодожены вскоре переехали в Нью-Йорк, где Вирджиния дебютировала на Бродвее в комедии «Дорогая Рут». Она по-прежнему зарабатывала тысячи, а Юл по-прежнему не имел постоянной работы, еле-еле говорил по-английски, хотя самоуверен был до крайности.

В конце 1945 года он, при содействии жены, получил приглашение сыграть роль молодого крестьянина, впервые попадающего в город, в мюзикле «Песня лютни», сделанном по известной китайской пьесе. Премьеру сыграли в декабре, а спектакль удержался на сцене до февраля следующего года. Пресса назвала Юла Бриннера[35] «самым обещающим актером 1946 года». Но для театрального мира он оставался лишь мужем Вирджинии Гилмор, не более того.

Вирджиния после комедии «Дорогая Рут» была немедленно приглашена Элиа Казаном сыграть главную роль в пьесе Максвелла Андерсона «Кафе на шоссе», ее партнером стал молодой актер, приехавший из штата Небраска, – Марлон Брандо. Вирджиния была прикована к Нью-Йорку, а Юл все время гастролировал – то с мюзиклом «Песня лютни», то со съемочными группами телевидения, входившего в обиход каждого американца. На Рождество 1946 года Вирджиния родила сына, при рождении мальчика отца рядом не было, до молодой жены все время доходили слухи о его романах. То случилось его короткое увлечение Джоан Кроуфорд, то он влюбился в Джуди Гарланд.

Джуди была замужем, ее девочке – Лайзе Миннелли – исполнился год, но это не остановило знаменитую «звезду» Америки, с ее помощью Юл был назначен на роль Рудольфа Валентино в фильме «Шейх», который начинала снимать студия «Метро-Голдвин-Майер»[36].

Только настойчивость мужа Гарланд, режиссера Винсента Миннелли, заставила ее уйти от Юла Бриннера, которому было 26 лет и о чьей мужской магии распространялись легенды.

То был период, когда съемки в Голливуде еще не заполнили жизнь актера, он заключил контракт с телевизионной компанией и почти год должен был прожить в Нью-Йорке. Песенки в исполнении Юла Бриннера становились широко известны. Рос сынишка, мать настояла, чтобы его называли не Юл, как хотел отец, а как-то иначе, она почему-то боялась, чтобы отец и сын имели одно имя, ей казалось, что это недоброе предзнаменование. Мальчика назвали Рокки.

В 1948 году Борис Бринер вместе с Корнаковой приехали в Нью-Йорк, они поселились у Юла. Это была последняя встреча с отцом. Близости между ними уже не было. Детство, Владивосток, Харбин, Шанхай были от Юлия далеко. Он не испытывал к отцу прежних чувств. Катерине Ивановне было пятьдесят с небольшим, а на вид можно было дать все шестьдесят. Она очень сдала за те годы, что они не виделись. Ничего не осталось от элегантно одетой актрисы, перед Юлием стояла пожилая опустившаяся женщина в бесформенном, чуть ли не бумазейном халате, в шлепанцах. «Лицо постаревшее, обрюзгшее, в каких-то лиловых прожилках – и тусклые, погасшие узкие глаза», – писала Н. Ильина об этом периоде.

Вскоре старшие Бринеры уехали в Китай, где Борис Юльевич умер год спустя после американской поездки, а Корнакова переехала в Англию. Связи с семьей отца были оборваны.

Борис Юльевич умер скоропостижно и не успел сделать нужных распоряжений. После смерти мужа Корнакова жила в Лондоне бедно, средств не было, она пила. Умерла Катерина Ивановна в августе 1956 года от рака. Как пишет Н. Ильина со слов общей знакомой, «когда Катерина Ивановна заболела, нечем было заплатить за отдельную палату, лежала в общей, страдала от этого. В то время в Лондоне жил Юлий, то ли фильм какой крутил, то ли так приехал. Я хотела бы пробиться к нему в отель «Кларидж» просить, чтоб дал денег на отдельную палату, – что ему стоило сделать благородный жест, великодушие проявить к мачехе, в память отца хоть бы…» Но Корнакова запретила обращаться к нему, просила только, чтобы, когда она умрет, не оставил девочку, о девочке бы позаботился. Юл не приехал на похороны, и с приемной дочерью отца не встретился и никогда ей не помогал. Он уже тогда научился отсекать от себя все, что мешает, что не нужно его карьере.

А в конце 40-х Юл Бриннер жил в Нью-Йорке, вращаясь в артистической среде. Сын был на попечении няни, негритянки Хейзел, проживавшей в доме. Впоследствии Юл обвинил ее в том, что она украла у него деньги, хотя на самом деле он просто забыл, куда их положил. Ему ничего не стоило обидеть человека. История с Хейзел оставила след в сознании Рокки, привязанного к няне, которая воспитала его. Он не простил отцу обиды, нанесенной ей.

В это время на экранах Америки с успехом шел фильм «Анна и король Сиама» с Айрин Данн и Рексом Харрисоном. По мотивам этой картины композиторы Роджерс и Хаммерстайн написали мюзикл «Король и я». На главную женскую роль была приглашена Гертруда Лоуренс, ставил мюзикл Джон ван Друтен, хореографом спектакля был Джером Роббинс. Роль Короля досталась Юлу Бриннеру.

Гертруда Лоуренс появилась на Бродвее в 1926 году, ее имя было широко известно, она пела «Кто-то за мной наблюдает» в знаменитом мюзикле Джорджа Гершвина «О’кей!», играла на Бродвее в мюзикле «Леди в темноте» Курта Вайля вместе с Денни Кеем, а в 1945-м прославилась при возобновлении «Пигмалиона». Вернувшись из Англии, она была очень удивлена, что ей предлагают выступить в мюзикле с малоизвестным исполнителем.

Его имя всплыло по совету Мэри Мартин, известной бродвейской певицы тех давних лет. Претендентами на роль были Джеймс Мейсон и Роберт Монтгомери. Авторы хотели видеть в роли короля Рекса Харрисона. Но появился Юл Бриннер с гитарой, высокий, красивый, мужественный, молодой, с чуть раскосыми глазами, сильным голосом, очень гибкий, – и вопрос был решен.

Тогда мюзикл стоил на Бродвее немного – 250 тысяч долларов[37], Джером Роббинс получал только 350 долларов в неделю, Юл – еще меньше. Цена таланта определялась, как обычно, гонораром – типично американская традиция, коммерческая ориентация всегда главенствует. Сюжет мюзикла не претендовал на историческую точность. Скажем, реальный сиамский король умер намного позже, чем его похоронили авторы либретто. Все сводилось к тому, что англичанка Анна приезжает в Сиам (нынешний Таиланд) в качестве учительницы детей сиамского короля. Под ее влиянием меняются привычки двора, а на фоне этих изменений разгорается роман между Анной и сиамским королем.

В роль, которую Юлу Бриннеру предстоит играть более тридцати лет, он внес загадочность Востока, усвоенную с детства, опыт исполнителя цыганских романсов, акробата, свою физическую привлекательность и спортивную натренированность, но прежде всего – актерские уроки, полученные у Михаила Чехова. В образе восточного монарха Юл Бриннер пытался сыграть человека с душой ангела, пытающегося изгнать зверские инстинкты, обуревавшие его. Премьера состоялась 27 февраля 1951 года в «Шуберт тиэтр» в Нью-Хейвене.

Юлу было очень трудно избавиться от русского акцента, он не избавился от него до конца дней. Его отличали дерзкий темперамент и прямой контакт эротики и музыки, могучий инстинкт помогал разрушить привычный стереотип героя, сложившийся в американском мюзикле. Он долго работал над гримом, разрисовывая лицо и тело и добиваясь экзотического облика.

Песни из мюзикла – «Привет, молодые влюбленные», «Я насвистываю веселую мелодию» и «Мы целовались в тени» – включил в свой репертуар даже Фрэнк Синатра, он пел их гораздо лучше, чем это делал на сцене Юл Бриннер, но в Бриннере была сила и особая мужская привлекательность, он поражал не голосом, а образом взрывного человека, знающего, что такое страсть.

«Король и я» вначале шел на Бродвее (после премьеры в Нью-Хейвене) около двух лет, потом его возобновляли неоднократно. Успех принес ощущение стабильности, но семейная жизнь Юла разлаживалась на глазах. Вирджинии был тридцать один год, она еще могла сниматься, играть на сцене, от искусства ее оторвали ребенок и постоянные волнения, связанные с похождениями мужа. Она начала пить, а он упивался своим успехом, за кулисы пожать его руку приходили Элеонора Рузвельт, голландская королева Юлиана, генерал Мак-Артур. Даже Михаил Чехов приехал на спектакли.

В 1953 году Чехов опубликовал на английском языке свою книгу «О технике актера», посвященную Георгию Жданову, с которым много лет работал. Эта книга стала настольной для актеров. Сохранилось письмо Бриннера, написанное Михаилу Чехову 23 июля 1952 года:

Дорогой мистер Чехов, мой дорогой профессор! Впервые я увидел Вас на сцене в Париже еще в конце двадцатых годов, когда Вы играли «Ревизора», «Эрика Четырнадцатого», «Двенадцатую ночь», после спектаклей я вышел с глубоким убеждением, что только Вы способны научить меня актерскому искусству, о котором мечтал в детстве. Вы – единственный, кто знает, что такое техника актера, этот конкретный и осязаемый путь к постижению ускользающего таинства, получившего название – «техника»… Я пытался присоединиться к Вашей группе в Дартингтоне в Англии. Когда услышал, что Вы переезжаете со своей группой в Коннектикут, я принял все меры, несмотря на мировые события, чтобы попасть в США с единственной целью – стать Вашим учеником. Пианисту, чтобы стать мастером, надо иметь дома инструмент для упражнения пальцев, творчески настроенный артист, чтобы выразить себя, должен иметь инструмент в себе, свою физическую и эмоциональную способность, которую Вы помогли мне развить… Преданный Вам, Ваш Юл Бриннер.

У Чехова в Голливуде занимались Грегори Пек, Мэрилин Монро, репетировавшая с ним Корделию в «Короле Лире». Она подарила Чехову фотографию с надписью: «Когда я училась в школе, я обожала больше всего Линкольна. Теперь я обожаю Вас».

Уже после смерти Михаила Чехова, узнав, что покойный просил когда-то Юла Бриннера написать предисловие к его книге при ее издании на английском языке (она очень плохо продавалась в США, несмотря на высокий авторитет автора среди американских «звезд»), Мэрилин Монро обратилась к нему с просьбой дать ей несколько уроков.

Стал ли Бриннер настоящим актером – сказать трудно, «звездой» он стал. Его отличали и страсти, и низменные интересы, он всегда заботился прежде всего о себе, часто влюблялся и любил жить в свое удовольствие. Бурный роман с Марлен Дитрих в начале 50-х годов, казалось, должен был окончательно сломать его брак, но его это мало заботило. Он приехал в Голливуд, получив приглашение сняться в фильме «Фараон» (когда-то его сюжет был использован в немом кино) и в ленте «Король и я».

Юл становился модным. Когда знаменитый кинорежиссер Сесил ДеМилль пригласил его в свою картину «Десять заповедей», Юл Бриннер, обуреваемый идеей совершенствовать свое мастерство, немедленно согласился. Человек скрытых страстей, он был наделен недюжинным умом и понимал, что его яростный, воспаленный нрав может помешать стать профессионалом. В те годы он еще жаждал учиться и был польщен, что Сесил ДеМилль выбрал его на главную роль.

После окончания Второй мировой войны на экране блистали имена Берта Ланкастера, Энтони Куинна, Кёрка Дугласа. Юл Бриннер был гораздо скромнее по дарованию. Его успех напоминал, скорее, успех Рудольфо Валентино, на зрителей действовали манеры, взгляд красивых глаз и загадочность, распаляющая зрительское воображение. В нем было что-то экзотическое, ничего прозаического, бытового, казалось, что его герои способны своротить горы. Он умел воспламеняться, хотя на экране проглядывала тайная горечь, как бы говорящая о том, что надежды обманули его. С годами его «агрессивность» оказалась привычной экранной краской.

«Фараон» не стал большой удачей, съемки фильма «Король и я» вселяли бо́льшие надежды, и они оправдались. На экране то был самый большой успех Юла Бриннера. На роль Анны была выбрана Дебора Керр, она не умела петь, вместо нее это делала за кадром Марни Никсон, но зато в ней было что-то радостно-легкомысленное, что не мешало ей отдельные сцены играть остро-драматично. Музыкальны были ее пластика, ее внутренний ритм.

Газеты очень хвалили Юла. «В каждом жесте Юла Бриннера, – писала «Нью-Йорк геральд трибьюн», – чувствовалось, что Король – человек страсти и животного энтузиазма, он умеет распалять себя и нас».

Особенно радовались успеху Юла его сестра и тетка. Вера стала певицей, в 50-е годы прославилась исполнением главной партии в опере Менотти «Консул» и партии Кармен в знаменитой телевизионной постановке оперы Бизе. Тетя Вера, сестра его матери, после смерти мужа переехала с дочерью Ириной в Сан-Франциско. Все они были счастливы, что их Юлик стал «звездой», все время вспоминая родителей, которые не дожили до его славы. Ирина Бринер, двоюродная сестра Юла, оставалась самым близким ему человеком до конца его дней.

Фильмы «Десять заповедей» и «Король и я» сделали имя Бриннера известным во всем мире. Критики писали, что по своей внутренней сути и внешней подвижности Юл Бриннер насыщен электричеством. Особенно ему были подвластны короткие взрывы чувств, на экране он был резок и импульсивен.

В середине 50-х годов Бриннер переезжает во Францию, он получил приглашение от Анатоля Литвака сыграть роль в фильме «Анастасия». С Вирджинией Гилмор он все никак не мог расстаться, по-своему он сильно любил ее, и жизнь с ней то налаживалась, то разлаживалась. Во Франции всем семейством поселились в местечке Сен-Жан-де-Люс на юге. Рядом жили Ирвин Шоу, Ингрид Бергман и Анатоль Литвак. С Литваком он часами по-русски обсуждал сценарий. Часто ездили в Париж, где Юл встретился с Жоржем Питоевым и пригласил его на эпизодическую роль в фильме «Анастасия». Он всегда, снимаясь в картине, брал на себя моральную ответственность за то, что происходит на съемках. Литвак ему абсолютно доверял. Жили дружно, Юл возился с сыном, мальчику было уже девять лет. В роли Анастасии снималась Ингрид Бергман.

Впоследствии он писал, что съемки в «Анастасии» давали ему «ощущение солнечного дня в зените», актриса изумляла его. Они много времени проводили вместе, и после Марлен Дитрих увлечение Ингрид Бергман стало, может быть, самым серьезным романтическим приключением Юла Бриннера.

В Париже летом 1956 года он встречался с Жаном Кокто, Пабло Пикассо, познакомился с Джеймсом Болдуином и Хемингуэем, не пропускал концертов Эдит Пиаф, Ива Монтана и Марселя Марсо, с которым был дружен с юношеских лет.

Хемингуэй однажды обмолвился, что Юл мог стать идеальным героем приключенческого жанра в кино, он действительно обладал формальной структурой положительного героя. Все ленты, в которых он впоследствии снимался, как бы заимствовали у Хемингуэя модель поведения его мужских персонажей, ищущих справедливости вне рамок закона.

Свой образ-маску актер нес идеально, особенно в «Великолепной семерке», снятой Джоном Стерджесом[38]. Десять заповедей ковбоя включают в себя понятия: ковбой не может совершить бесчестный поступок, обмануть доверие, он всегда говорит правду, всегда ласков с детьми, стариками и животными, лишен расовых предрассудков, протягивает руку помощи каждому, кто попал в беду, хороший работник, чистоплотен, уважает женщин, родителей и законы своей страны, ковбой – патриот. Крис, герой «Великолепной семерки», был идеальным рыцарем во всем, что касалось его личной безупречности и профессионального умения. На экране – образцовый аутсайдер, всем чужой, у него никого нет. «Кто мы такие?» – спрашивал он себя и произносил монолог, который можно было бы вложить в уста любого героя нового вестерна: «Жен, детей – нет! Постоянного дома – нет! Людей, которых хотелось бы избегнуть, – нет! Отдыха – нет! Друзей – нет! Врагов – нет! Врагов – нет? Живых врагов – нет!»

Крис стал как бы нарицательным именем для обозначения того, что жаждал увидеть «средний американец». Не знаю, насколько Юл Бриннер был кумиром «молчаливого большинства», но его эстетический идеал – воплощал, отыгрывая штамп американского приключенческого фильма. Лицо Бриннера таило в себе мужскую загадку, никакой утонченности, откровенно эротическое начало, что сделало его «секс-символом». В середине 50-х годов критики писали, что «Мэрилин Монро – символ женского секса, Юл Бриннер – символ мужского».

Когда Юл Бриннер снимался в «Великолепной семерке» или, спустя десять лет, уже постаревший, в «Возвращении семерки», где снова играл Криса, его герой оказывался в одной и той же ситуации – группа смельчаков-аутсайдеров самоотверженно пытается защищать мирных жителей мексиканской деревни от бандитов.

Как заметил советский киновед Ян Березницкий в своих «Отблесках времени», «производственно-прокатная одиссея «семерки» не окончилась ее «Возвращением». Она появилась на экране третий раз в «Револьверах великолепной семерки» и четвертый – в картине «Скачет великолепная семерка»[39]. Скачка эта происходила в год Уотергейта, когда «шерифизированный» страж законности и порядка стал одной из ведущих фигур американского экрана, и Крис (его играл Ли Ван Клифф) превратился на этот раз в стража законности – шерифа». Но не злободневное содержание экранного сюжета играло главную роль, а зрительская настроенность на нее, подсознательная готовность воспринять сюжет как злободневный, что особенно обострялось благодаря участию в фильмах Юла Бриннера, слывущего одним из главных носителей амплуа героя.

«Синдром Бриннера» возродить никому не удалось. Безотносительно к перипетиям содержания Юл Бриннер нес в себе человеческую значительность. Хемингуэевской темой «победитель не получает ничего» определена была суть его экранных созданий. Тот человеческий тип, который он воплощал с поправкой на массовость киноискусства, коммерческий характер фильмов и невысокий уровень исходного сценарного материала, восходил рядом своих черт к герою Хемингуэя, хотя снимался он в вестернах и чаще всего играл ковбоев. Список человеческих добродетелей, составленный в назидание грешному человеческому роду, получил в лице Юла Бриннера безупречное и точное воплощение.

1956 год – пик кинокарьеры Бриннера, студии рвали его на части. Ричард Брукс предложил сниматься в фильме «Братья Карамазовы» в роли Мити, в роли Грушеньки снималась тогда еще мало известная Мария Шелл, в роли Катерины Ивановны – Клер Блум.

Идейные пласты гениального романа Достоевского Голливудом были отброшены, на экраны вышел эффектно-занимательный, откровенно иллюстративный фильм. Юл Бриннер был стремителен и горяч, и это единственное, что роднило его с героем Достоевского, его Митя не был рабом бешеной ревнивой страсти, унизительной и эгоистичной.

Фильм был по-голливудски роскошен: снега, цыгане, романс «Иноходец» в исполнении Алеши Дмитриевича (по подсказке Бриннера: он помнил этот романс с середины 30-х годов), пляски, шубы, кутежи. Центральными стали кадры в Мокром, кутеж Мити, полный дикого разгула. Но в ленте не было и тени того жуткого беспокойства, ожидания близящейся катастрофы, которыми напоен роман Достоевского. Фильм был лишен психологической правды и простоты, хотя режиссер на первый план выдвинул историю Мити, его заблуждений и просветления. Юл Бриннер много читал о постановке Художественного театра, о Леонидове в роли Мити, знал, что Леонидов дал один из немногих образцов трагического исполнения в русском театре начала века, ему хотелось, как он писал сыну, «сыграть человека, сорвавшегося с петель, выбитого из колеи, находящегося в отчаянии, отравленного жизнью», и сам понимал, что ему это не удалось.

В конце 50-х годов Бриннер переезжает в Швейцарию. Он стал миллионером и мог позволить себе жить в стране, где поселились Чарли Чаплин, Ноэль Коуард и Уильям Холден. В 1958 году он разводится с Джин, как он звал Вирджинию Гилмор, остается один и покупает дом неподалеку от Женевы. Может быть, если бы Джин не пила, этого бы не случилось, слишком долго их связывали ненависть и любовь, ненависть и дружба. В марте 1960 года он женится на богатой женщине, моложе его на десять лет, Дорис Клайнер, и принимает решение «остепениться».

В этот период он начинает сниматься в «Великолепной семерке», фильм имеет громадный успех, приносит Юлу миллионы денег и почитателей. Лицо его печатается на рекламных щитах сигаретной фирмы «Мальборо». Стив Мак-Куин и Юл Бриннер, исполнители главных ролей, оказываются героями дня.

Юл ведет активную светскую жизнь, знакомится с президентом Кеннеди, часто бывает в доме Фрэнка Синатры, живет то в Париже, то в Швейцарии, то в США, испытывает душевный подъем и ждет новых ролей. Но, как ни странно, после «Великолепной семерки» начинается спад его популярности и успеха. Довольно долго он живет в ожидании новых работ и, только когда Голливуд решил снимать «Тараса Бульбу» по Гоголю, получает приглашение на главную роль.

Сомнительно все было с самого начала: режиссер Ли Томпсон, сценарист, пришедший на смену Говарду Фасту, отказавшемуся писать сценарий в последнюю минуту, а главное – что лента делалась не на Тараса, а на его сына Андрия, которого играл молодой Тони Кертис. Кертис был «звездой» «Тараса Бульбы», и, может быть впервые, Юл Бриннер испытал на себе, что значит быть на втором месте. Фильм оказался неудачным, неувлекательным, мрачным, и весь его недолгий кассовый успех строился на том, что молоденьким американкам просто очень нравился Тони Кертис. Финальные кадры, в которых Тарас – Юл Бриннер демонстрировал острую выразительную пластику (так он считал), были вырезаны. В центре ленты осталась тема романтической любви Андрия к прекрасной панночке. Все, что искал Юл, работая над ролью: суровую силу, пластическую «кряжистость», мощь, – все оказалось ненужным. Увидев фильм, Бриннер пришел в отчаяние, он потерял сон, и его муки бессонницы начались после съемок в «Тарасе Бульбе».

По странной иронии судьбы неудача Бриннера в фильме происходила на фоне огромного успеха его бывшей жены, игравшей на Бродвее вместе с Генри Фонда в комедии «Выбор критика» в постановке Отто Преминджера. Когда у Вирджинии была работа, она не пила.

После «Тараса Бульбы» Бриннер улетел в Японию. В аэропорту Токио его ожидали толпы, реклама подчеркивала, что Юл Бриннер – единственный человек, пришедший из «страны Востока», который победил Голливуд. Еле живой, он вырвался из аэропорта в сопровождении полиции. Киото, Иокогама и Токио были заклеены афишами «Великолепной семерки».

Пройдет много лет, и в 1973-м в Японии взорвется такая же волна любви к нему, когда будет объявлена премьера его очередной ленты «Мир Дикого Запада», снятой Майклом Крайтоном, – гротескный, фантастический вестерн, достаточно неожиданный по сюжету. Место действия – увеселительный парк, разбитый на три сектора – античный, средневековый и сектор Дикого Запада. В парке живут роботы, ничем не отличимые от обычных людей. Посетитель платит тысячу долларов и может по своему желанию прожить целый день или в Древнем Риме, или в западном городке XIX века, испытав множество приключений. В секторе Дикого Запада собраны роботы – персонажи вестерна: шерифы, бандиты, ковбои. В парке происходят дуэли, драки, кулачные бои, победителем все равно останется клиент. Ночью роботов чинят, если их успели изувечить, и вновь пускают в дело. Всем управляет электронный мозг. В этом секторе есть робот по имени Крис – абсолютная копия знаменитого Криса из «Великолепной семерки», его играет все тот же Юл Бриннер. Богатый, скучающий адвокат однажды приходит в парк и заявляет, что хочет погрузиться в атмосферу Дикого Запада. Вместе с приятелем он бродит по парку, задирает всех встречных роботов и побеждает во всех стычках. Адвокат убивает Криса, но в электронном мозгу происходит какая-то поломка, и роботы поднимают бунт. Оживший Крис вскакивает и начинает преследовать убийцу, при этом гибнут сотни людей, но адвокат спасается.

Как заметила Е. Карцева в книге «Голливуд: контрасты 70-х», «фильм безусловно входит в рубрику фантастических картин, соединяя в себе одновременно два бунта – и человекоподобных роботов, и компьютера, но точно так же его можно отнести к вестерну, хотя и изрядно приправленному авторской иронией». Мысль режиссера – героем человек теперь может стать не в силу личных качеств, а за деньги. Японцы, как и американцы, восторженно встретили на экране Юла Бриннера, постаревшего и изрядно уставшего. Но в этом была заслуга режиссера, иронии как раз не хватало актеру. Это сказалось, когда уходила молодость.

Бриннер много снимался то в Мексике, то в Японии. От второго брака у него родилась дочь Виктория. У него был богатый дом, он стал собирателем картин, купил Пикассо, Утрилло, Дюфе, Модильяни, получил в подарок от Жана Кокто серию его набросков, рисунки; Дорис коллекционировала фарфор, драгоценности, а удовлетворения не было. Фильмы, в которых он играл, были второсортные. Когда он однажды попал в кинотеатр на «Королей солнца», то высидеть до конца не смог. Он был слишком умным и трезвым человеком, чтобы не понимать, что большинство его киноролей сыграны в очень плохих фильмах. Но из кино не уходил, хотя с середины 60-х годов было очевидно, что кончилось его время. Его мужская привлекательность, сила, красота выглядели теперь неуместно. Он часто пел в небольших залах своим сильным голосом в забытой манере – не агрессивно, не резко, пел любимые цыганские романсы на английском или французском языке, который знал лучше, хотя русский акцент чувствовался все равно.

В 1965 году он впервые поехал в Израиль для участия в съемках фильма «Оставляя великую тень». В главной роли снимался Кёрк Дуглас. Для Бриннера удачей фильм не стал. Он все равно чувствовал себя гораздо лучше, когда снимался в вестернах, и с радостью согласился сниматься в «Возвращении семерки» вместе со Стивом Мак-Куином, Чарльзом Бронсоном и Джеймсом Коберном. Судьбе явно было угодно, чтобы в самих сюжетах «Великолепной семерки» и «Возвращения семерки» сыграл мотив заповедей ковбоев, мотивы эти были обращены к молодому поколению. «Возвращение», в сущности, двойник предыдущей ленты, хотя снимался как ее продолжение. Те же смельчаки, те же аутсайдеры – те же герои, тоска по которым была особенно обострена в годы тревог, смуты и неустойчивости: фильм снимался в 1966 году.

Играя роль немецкого аристократа в фильме Теренса Янга «Тройной крест», Бриннер надолго застрял в Англии, где начал увлекаться «Битлз» и «Роллинг Стоунз», его тянуло к юным. Никогда прежде он так не интересовался «молодежной культурой», «звездами» рока, его начали волновать судьбы молодых, бегущих из стран социализма. Ему даже пришла в голову мысль усыновить Рудольфа Нуреева, которому было тогда 26 лет, для того, чтобы ускорить получение им иностранного паспорта.

Юла раздражала Дорис с ее привычным мирком, привязанностью к консервативному стилю жизни. В 1967 году они разошлись. Это был тяжелый год для Бриннера. Умирала его единственная родная сестра Вера. У нее был рак. Юл часами просиживал около нее. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел его добрые проявления, демонстрировать благородство было не в его натуре. Они с сестрой мало виделись в последние годы, он часто не подавал о себе вестей, но, узнав о ее приближающейся смерти, бросил все дела и примчался в Верину старую маленькую квартирку неподалеку от Сентрал-парк. Соседи дежурили у дома, чтобы взглянуть на самого Юла Бриннера, он выходил на улицу, резко хлопнув дверью, хмурый и раздраженный посягательством на его личную жизнь. После смерти сестры (она умерла в декабре 1967 года) Юл ни к кому уже не проявлял ни тепла, ни душевной участливости.

1968-й – год великих перемен на Западе. После гибели Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди казалось, что убийства стали нормой. Май 1968-го стал апогеем «молодежного бунта». Знаменитый Вудстокский фестиваль оказался колыбелью левацких настроений. «Молодежность» стала неотъемлемым атрибутом движений 60-х годов. Агрессивный негативизм молодых стремился противопоставить себя «миру взрослых». Элвис Пресли пожинал триумфы в Лас-Вегасе, «Битлз» распались, началась девальвация традиционных ценностей. Длинные волосы, песни под гитару, война в далеком Вьетнаме, ощущение собственной юности находили искренний, но поверхностный отклик. Больша́я часть «контр-культуры», связанная с темами «сексуальной революции», влилась в русло порнографического бизнеса, но за грохотом «молодежной культуры» слышались исходный пафос гражданской ответственности за будущее и стремление к переменам.

Надо было вписываться в новый социально-культурный пейзаж. Участие в фильме «Безумная из Шайо» по пьесе Жироду с Кэтрин Хепбёрн в главной роли не принесло ему дополнительной славы. Романтизм и непроницаемость его героев становились вне моды. Кинематограф больше не предлагал ему «крупный план», и Юл решил уйти в частную жизнь.

В 1971 году он женился в третий раз на богатой француженке, Жаклин де Круассе, и поселился в Париже. Съемок не было, он пел в кругу друзей, записывал пластинки, они расходились с большим успехом, в основном цыганские романсы. По-прежнему были поклонницы, истерические энтузиастки следовали за ним по пятам. Но ему захотелось семейной жизни, в пятьдесят лет он поверил, что семейное лоно может стать тихим оазисом, прибежищем от треволнений.

В письме к сыну Рокки он писал: «Я становлюсь настоящим американцем, поскольку знаю, что идиллия домашнего очага – самый лирический из американских символов». Фразу эту он вычитал в книге Макса Лернера «Америка как цивилизация». «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», – писал Лев Толстой. Семья не состоялась: в доме не было детских голосов. Рокки было уже двадцать шесть, он вел самостоятельную жизнь, дочь оставалась у Дорис.

Юл и Жаклин решили поехать во Вьетнам. Воздействие Вьетнама было всепроникающим, истребление беззащитных вьетнамцев приводило не только к понятию о «маленькой грязной войне», но и к желанию самоустраниться, искупить грехи политиков. «Бунтарско-интеллектуальный» настрой пронизывал дух творческой американской и европейской интеллигенции. В 1974 году, прилетев во Вьетнам, Бриннеры немедленно решили заняться поисками малышей, которых они могли бы принять как своих детишек. В первую же неделю жизни в Сайгоне они удочерили двух крошечных девочек, одну назвали Миа, в честь Миа Фэрроу, а другую – Мелоди. Дом сразу наполнился смехом, шумом, детскими играми. Но без работы Юл начал увядать, он никак не мог найти себе применения. Вдруг увлекся белыми пингвинами, собрал их у себя в поместье, построил для них «дом» и пересчитывал по утрам. Их у него было около ста. В его замке в Нормандии было много животных, они стали объектом его душевной отдачи. Но созданное «гнездо» не удерживало его.

С годами он становился неуживчив, своенравен, по-прежнему был склонен к эпатажу, не признавал ничьих авторитетов, не признавал традиций, самоуверенность не покидала его. Снимался теперь редко. Последний его фильм, «Последний воин», где его партнером был Макс фон Сюдов, оказался незначительным, он винил режиссера Роберта Клауза.

Мужская сила, сексуальная притягательность, скупость в выражении чувств стали чертами его экранного облика. Только если у Марлона Брандо за суровой сдержанностью был виден внутренний мир, обнаженная, ранимая душа, то у Юла Бриннера было очевидно равенство между тем, что он играл, и им самим. В мюзикле «Король и я» он был на редкость человечен, в последних лентах в его героях поселился «зверь». Теперь он играл или роботов, или убийц. Все его кинороли мерились Королем в «Король и я», но далеко не все выдерживали эту меру. Что-то ожесточенное появилось в нем, он был неспособен к состраданию, резко отделился от мира неблагополучия и только на смертном одре осознал проигрышную цену своего эгоцентризма.

Георгий Семенович Жданов, учитель и наставник Юла Бриннера в те годы, когда он еще был Юликом, обратился к нему с просьбой сыграть Отелло в спектакле, который ставился в Лос-Анджелесе. Жданов нуждался в деньгах и работе, ему было очень важно участие Юла Бриннера, имя актера было гарантией интереса к «Отелло». Поначалу Юл согласился, но в этот момент получил приглашение на роль в мюзикле «Одиссей», гонорар был, естественно, значительно больше, и он отказался буквально за несколько дней до начала репетиций. Отношения со Ждановым были прерваны навсегда. Георгий Семенович был потрясен тем, что Юл не нашел нужным даже позвонить ему, объяснить причину отказа.

В 1974 году, после длительного перерыва, Бриннер вернулся на театральную сцену. В декабре премьера мюзикла «C возвращеньем, дорогой Гомер» (так переименовали «Одиссея») состоялась в Вашингтоне, а в январе 1975-го сыграли его на Бродвее. Спектакль прошел один раз, хотя текст писал Эрик Сигал, а музыку – Митч Ли, тот самый, кто написал знаменитый мюзикл «Человек из Ламанчи». Рецензии были уничтожающие.

Спектакль повезли по городам США, маленьким, провинциальным, публика собиралась посмотреть на «живого» Бриннера. В роли старого нищего он был хорош, пел, не замечая убожества того, что творилось на сцене. В сущности, это была очередная «историко-художественная» клюква, но для него было важно, что он вернулся на сцену.

В мае 1977-го года прошла премьера возобновления мюзикла «Король и я». Волна «ретро-искусства» привела на Бродвей музыкальные комедии, которые, казалось, канули в Лету. Прошлое становилось идеалом. Особенно большой успех имел мюзикл «Энни», хотя в данном случае это было не возобновление мюзикла сорокалетней давности, а история, о которой много писали в газетах сорок лет назад, история девушки, попавшей в приют и пытающейся разыскать с помощью миллионера-филантропа, ФБР и Франклина Делано Рузвельта своих родителей. Замысел «Энни» относится к 1972 году, когда, по словам либреттиста Томаса Миэна, героиня «могла быть воспринята как воплощение отваги, нравственности, невинности и оптимизма, противостоящее цинизму и пессимизму». И хотя премьера мюзикла состоялась уже после ухода президента Никсона, «послание надежды, содержащееся в «Энни», уже не противостояло господствующим в стране настроениям, а становилось отражением их».

Ушел Никсон, но эпоха «нового консерватизма» не кончилась ни в общественно-политической жизни, ни в искусстве. Ностальгия культивируется в Америке по сей день. Романтизм вестерна и идеальная мелодрама всегда были в центре притяжения «среднего американца». И хотя наступила «диско-эра», старые сентиментальные мюзиклы не ушли со сцены. После премьеры «Король и я» – а он не шел на Бродвее более четверти века – газета «Нью-Йорк таймс» писала: «Юл Бриннер – великий актер, или, по крайней мере, его сценическое присутствие – необыкновенно, не потому, что он играет замечательно, а потому, что он – поразительная личность. Невидимые нити привязывают зрительское внимание к нему, когда он стоит на сцене, – его жесты, голос, манера, грация танцовщика, тело, словно вырезанное из кости, шарм, ухмылка, обжигающий мужской магнетизм».

После бесчисленных «проходных» фильмов, после затянувшихся пауз, после победного оптимизма своих киноперсонажей Юл Бриннер, крепкий, решительный, точный в движениях, вновь сыграл своего Короля, доказав Америке, что он по-прежнему ни перед кем не изливает душу. Он говорил мало и чаще с самим собой, чем с другими, и знал, что о нем идет молва как о человеке непроницаемом и грубоватом, холодном и сдержанном. Наверное, он и был таким.

Зрителей покоряли обаяние и предельная простота выразительных средств. Сюжетные узелки не играли никакой роли. Каждый вечер толпы поклонниц, в основном из предместий, приезжали в Нью-Йорк посмотреть Юла Бриннера, чаще всего это были дочери тех, кто увлекался им в 1951 году, когда он впервые сыграл Короля на сцене.

Теперь он с Жаклин, Миа и Мелоди переселился в Нью-Йорк, арендовав дом, где прежде жил Генри Фонда. «Король и я» шел восемь раз в неделю, спектакль длился три часа, и все держалось на нем, а он был полон энергии и сил, человек невероятной собранности и выдержки. Вневозрастная победительность не угасала, он все еще был привлекателен и неотразим. Жил широко и роскошно: замок в Нормандии, дом в Нью-Йорке, лимузины, дорогие рестораны, загородные прогулки, коллекции картин, скульптур и фарфора.

Казалось, он добился всего, чего хотел. Он был героем приемов, празднеств, автомобильных гонок, с не меньшим азартом заводил короткие романы и был окружен сборищем людей славных, равнодушных, неискренних, благожелательных – словом, тех, кого он называл «мои друзья». Теперь он одевался в черное, это стал его любимый цвет, он вообще любил одеваться, во все поездки таскал с собой по восемьдесят пар брюк.

Выдерживать его характер могла лишь Жаклин. С ней ему было проще, чем с другими женами, она была меланхоличным человеком, привыкла к его невниманию. На ней он не срывал свою злобу и по отношению к ней не был агрессивен, хотя что-то «дикое» всегда было в нем. Это и помешало ему разгадать загадку Жаклин, которая интриговала его с первого дня знакомства. Они прожили вместе четырнадцать лет, она не всегда ездила с ним на гастроли, не любила Лондона.

В Лондоне Бриннер бывал один. Там он подружился с членами королевского дома, его тянуло к королям. Испанский король Хуан Карлос и король Иордании Хусейн были его друзьями, он сам ощущал себя королем и обожал монархию, считая ее лучшей формой государственного правления. В Англии после возобновления «Король и я» вновь вспыхнула мода на него. Скупость в проявлении чувств импонировала англичанам.

Последние годы его жизни прошли под знаком мюзикла «Король и я». В пять часов он обедал, уезжал в театр в сопровождении телохранителей, два часа гримировался и в половине девятого шел на сцену. Этот ритм стал привычен, он переезжал из города в город, стараясь не замечать тех физических мук, которые испытывал от болей в ногах и позвоночнике. Его горделивая надменность исчезала, лишь когда он стоял на сцене. Мерилом жизни был успех, он имел его и любил его. Сохранились фотографии: зал приветствует стоячей овацией своего любимца, и на лице его – блаженство.

«Миф Бриннера» – это история, его судьба – скорее, символ человека, достигающего цели, не знающего метаний в искусстве, которое занимало его гораздо меньше, чем собственный успех. За экранной и сценической маской легко угадать подлинное лицо – холодное, со скрытыми страстями. Наглухо застегнутый человек, властно глядящий в лицо собеседнику. Его герои в кино иногда наводили ужас и страх, реже – возмущали, но всегда притягивали к себе.

В апреле 1983 года он женился в четвертый раз, на танцовщице, ей было двадцать шесть лет. На свадьбе из друзей присутствовал только Митч Ли, с которым Юл Бриннер объединил свои капиталы для создания фирмы.

В день 4000-го представления мюзикла «Король и я» он узнал, что у него рак.

Жить оставалось недолго. В Париже он еще раз встретился с дочерьми Миа, Мелоди и Викторией, был с ними нежен, вспомнил о первой жене, Вирджинии Гилмор, но не решился встретиться с ней, она умерла через полгода после него.

Юл вызвал к себе Ирину Бринер, двоюродную сестру, и не отпускал от себя. Понимая, что скоро конец, он разговаривал теперь только по-русски, требовал русских блюд, хотя есть уже почти не мог.

Как пишет его сын, он все время оглядывался назад. Чувства вины ни перед кем у него не было, он считал, что проблемы «правых и виноватых» вообще не существует. Бриннер понимал, что мечта стать «звездой» осуществилась, но художником он не стал. Исключительную жизнь ему помогли прожить природная мужская красота, притягательность, голос и врожденное чувство ритма. Разрушение самого себя он начал давно: способствовали нетерпимость и редкий, невиданный эгоцентризм.

Умирая на руках Ирины Бринер, он ни на секунду не задумался обеспечить ее будущее; имея четверых детей, он ни на минуту не подумал об устройстве их жизни. Всегда был сосредоточен только на себе. Америка приучила его думать о делах, раздвоенность не присуща стране, где он прожил жизнь. Но по рождению он был русским человеком, и это сказывалось, когда он тосковал и чувствовал свою несостоятельность.

В кино остались найденные им маски, знакомые нам по «Великолепной семерке», на сцене – роль Короля в мюзикле «Король и я» и за кадром – мотив разлада с собой, осознанный тогда, когда жизнь уже едва теплилась в нем. Но американцы любят вспоминать Юла Бриннера и его мужественных, сильных героев, этих неулыбчивых конформистов, чья суперменистость заслоняла порой их художественную ценность.