Это был 1928 год. Праздновали 30-летие Художественного театра. Я в театре уже четыре года, и вот начались приготовления к юбилею.

Было решено, что молодые актеры привезут на извозчике основателей театра. Поедут за ними домой и привезут в театр. Но когда стали распределять, кому и за кем ехать, начались обиды. Решили устроить лотерею. Билетики сложили в вазу, на каждом была фамилия юбиляра, которого надо будет привезти, и вот нам предложили вытаскивать эти билетики.

Я «вытащила» Станиславского. Счастлива была, конечно, безумно! Накануне меня предупредили, чтобы я была заранее в театре, хорошо одетая.

Предстоит ехать домой к Станиславскому! Специальный был извозчик, улучшенного типа, так сказать. Я надела такое розовое платье, новенькое, хорошенькое. Дали мне большой букет роз, тоже розовых. Когда я посмотрела на себя в зеркало, мне очень понравилась вся эта картинка, и я с большим воодушевлением села на извозчика и поехала за Константином Сергеевичем. Ехала и воображала себе: я снимаю свое невзрачное пальто, в розовом платье с букетом цветов подхожу к Станиславскому, и он очень будет этим доволен. Но вышло не так.

Когда я открыла двери дома Станиславского, то увидела, что Константин Сергеевич сидит в вестибюле в застегнутом пальто, с белым кашне вокруг шеи и нервно притоптывает одной ногой, видимо, уже в ожидании. Я сказала: «Здравствуйте, Константин Сергеевич!» Он ответил: «Здравствуйте! Что так долго?» Недовольно сказал. Я подошла, подала букет, сказала, что это от театра. Он ответил «спасибо» и не глядя положил его рядом со шляпой на скамью. «Маша, – сказал он громко. – Я еду!» Раздались торопливые шаги. «Сейчас, сейчас!» – и вошла Мария Петровна Лилина, жена Станиславского, замечательная актриса. Ее считали самой тонкой и глубокой актрисой старого Художественного театра. На вытянутых руках она держала на весу большой сверток. Подошла ко мне и сказала: «Держи! Только осторожно! Протяни руки. – И подала мне этот сверток. – Это крахмальная рубашка Константина Сергеевича, ты отдашь ее Куприянычу. (Это был костюмер, он всегда одевал Станиславского. Пользовался его особым доверием и служил в театре со дня основания, умер перед войной.) Отдашь и скажешь: если он вдруг вспотеет или что-то случится, чтобы было поменяно». Константин Сергеевич наклонился, Мария Петровна была маленькая, поцеловал ее, она перекрестила его и сказала: «С Богом». И мы поехали. Ехали мы молча. Лицо Станиславского было серьезным, спокойным, и только глаза блестели и выражали волнение.

Мы подъехали к освещенному театру. Прямо у входа стояла группа актеров, встречавших нас. Они приветствовали Константина Сергеевича негромко, без возгласов, без аплодисментов. Помогли ему сойти с пролетки и повели в театр. Ко мне подошел администратор Федор Николаевич Михальский. (Это ему Станиславский писал когда-то: «Если бы Вы могли заглянуть в наши сердца и понять, что в них происходит, Вы бы удивились и были горды. Вы один из немногих, который сумел заслужить всеобщую единодушную любовь и признание всех, начиная с актеров и кончая рабочими».) Он спросил меня: «Это что?» Я ему объяснила, сказала, что надо отдать Куприянычу и надо держать на весу, чтобы не помялось. Он ответил: «Все будет сделано», подхватил сверток и умчался с ним в театр. Я шла к артистическому подъезду счастливая-счастливая…

Каким-то таинственным образом Ангелина Иосифовна сохранила до конца своих дней и женское очарование, и трезвый ум, и даже жизненные силы.

Сколько бы она ни говорила о том, что «с театром кончено», судьба МХАТа волновала ее. Она прекрасно понимала, что время изменилось, что нынешний театр не имеет никакого отношения к тому великому театру, в котором прожила жизнь, тому театру, вместе с которым ей самой пришлось познать очень разные периоды. Но ее учителя – Станиславский и Немирович-Данченко – всегда были живы для нее. Сколько раз, уже уйдя из театра, она возвращалась мыслями к своей юности, к тем дням, когда играла с Константином Сергеевичем.

22 мая 1928 года она впервые сыграла Аню в «Вишневом саде». Ввод был срочный, на подготовку были даны три дня. Работал с ней сам Станиславский. «Музыка русской жизни» и размышления о ней были разлиты в воздухе этого спектакля. Раневскую играла Книппер-Чехова, Гаева – Станиславский. Станиславский репетировал со Степановой дома, поил чаем с вареньем, приглядывался к ней, прозорливо понимая, что ее юность и прелесть могут поразительно точно соответствовать чеховской Ане. Лиризм, присущий ее дарованию, соединялся с жесткостью, особой пленительной сухостью, «дворянской сухостью», столь необходимой для этой роли. «Вишневый сад» Степанова играла долго. После Ани (ее она играла двадцать лет) выходила на сцену Шарлоттой уже в новой постановке «Вишневого сада», а в октябре 1966 года сыграла Раневскую. То была давняя мечта актрисы, но Раневскую она сыграла всего четыре раза, заменяя болеющую Тарасову. Все это было очень давно…