Вот все обвиняют Станиславского и Немировича-Данченко, что они очень долго готовили спектакли: ну, МХАТ – это годами, месяцами… А почему это происходило? Потому, что они создавали труппу, возились с нами, с молодежью, иногда репетировали днями одну и ту же сцену, чтобы сделать из нас актеров. У Константина Сергеевича была своя терминология, например: «открыть калитку чувств», могущественное «если бы»: «Если бы это случилось с вами…», «Если бы вам задали этот вопрос…». Он очень следил за физическим состоянием актера, говорил: «Посмотрите, как скрипач укладывает свою скрипку в бархатный футляр – осторожно, тихо, это его инструмент; как он вытирает его, когда ему нужно натянуть струнку. А вы как поступаете с собой? Берегите себя, у вас нет другого инструмента. Вы – инструмент. Занимайтесь балетом и акробатикой». У меня был такой случай. Я размахивала руками, много лишних жестов. Он посадил меня «на руки». Я просидела «на руках» неделю, репетируя Софью в «Горе от ума». Урок оказался замечательным. Потом через неделю руки спокойно легли, я уже делала жесты по своему велению, а не беспорядочно, как раньше.

Станиславский очень любил слова: «не верю», это известно. «Нет, не верю», – и начинал репетировать сцену сначала. В тот день он сказал: «Я ищу чувство правды». Стал репетировать со мной. Верю – не верю. Я репетирую, он останавливает. Опять: «Не верю!» Опять: «Не верю!» Я прихожу в отчаяние, и, когда наступает последнее «не верю», я всхлипываю. Он говорит: «Что, слезки? Успокойтесь, пожалуйста. Вы будете продолжать, а я пойду в буфет и выпью нарзана». И ушел. Перерыв. Все ушли. А я села в уголок и стала думать о том, что никуда не гожусь. И зачем я пошла в актрисы? И вообще никаких чувств у меня нет, и я хочу домой, к маме. Слезы лились, платок был совсем мокрый. Вдруг слышу шаги: кто-то идет, подходит ко мне. Я наклонилась, уставилась в пол. И вдруг что-то опускается мне на колени. Смотрю: пирожные. Поднимаю голову и вижу: стоят наши замечательные актеры Массальский и Ершов. Они говорят мне: «Ешь, ешь! И терпи, терпи. Скоро он придет. Ну бывает так, что он застрянет на какой-нибудь сцене, а потом все кончается хорошо. Ешь и смотри». Они отходят шага на три от меня, берутся под руки и, поднимая то одну, то другую ногу, весело, бодро исполняют:

Хохочут, я тоже начинаю смеяться, все как рукой сняло… Появляется Константин Сергеевич и, как опытный педагог, начинает репетировать другую сцену. И все идет своим чередом, чувство правды находится, и репетиция кончается удачно. Он подходит ко мне и похлопывает по плечу, наверно, понимая, что такое «муки творчества».

Всякий раз, уходя от нее, я поражался внутренней силе этой необыкновенно одаренной женщины, прожившей длинную, очень нелегкую, драматичную и счастливую жизнь. Она рано вышла замуж за режиссера МХАТа Николая Михайловича Горчакова.

Дом в Кривоарбатском переулке, где они жили, был известен театральной Москве. За стеной – Николай Волков и Бэлла Казароза (квартира была коммунальная). Николай Дмитриевич был красивый человек, делал инсценировки, писал либретто. Он – автор инсценировки «Анны Карениной», прославленного спектакля МХАТа тридцатых годов. Им на старости лет увлеклась Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, когда Бэллочки уже не было в живых. Бэлла Казароза была маленькой актрисой, до революции играла в петербургском «Доме интермедий», которым руководили Мейерхольд, художник Сапунов и поэт Михаил Кузмин. Там она пела тихим, прозрачно-нежным голосочком коротенькие простенькие песенки Михаила Кузмина и танцевала в негритянском скетче «Блэк энд уайт», поставленном Мейерхольдом. Артистичность была основным свойством ее натуры, это и притягивало к ней молоденькую Лину Степанову: в начинающей актрисе жило неутомимое и жадное любопытство – все привлекало ее. Казароза покончила жизнь самоубийством в одном из немецких санаториев в 1929 году.

Степанова любила вспоминать, как уютно ей было сидеть на большом диване красного дерева, как до хрипоты спорили Марков и Эрдман, как иронически ухмылялся Бабель и обрушивал на слушателей свои рассказы загадочно посмеивающийся Юрий Олеша. Сиживали порой до утра перед огромным окном, за которым виднелся классический арбатский пейзаж. На стенах висели старинные гравюры, рисунки друзей-художников Василия Шухаева и Александра Яковлева.

Вечера текли жизнерадостно и счастливо. Здесь, в доме Волкова и Казарозы, в 1928 году Степанова встретилась с Николаем Эрдманом.

В 1995 году вышла небольшая книга «Письма. Николай Эрдман и Ангелина Степанова»[8]. Время молодости писателя и актрисы…

Ангелина Иосифовна уже не работала во МХАТе, когда ей попался в руки сборник воспоминаний о Николае Эрдмане и она наткнулась на комментарий критика Александра Свободина к одному из писем Николая Робертовича, где он писал:

Я истратил все свое красноречие на письма и все свои деньги на телеграммы, и все-таки безумная женщина выехала сегодня в Енисейск и сделала из меня декабриста.

Дата письма – 14 декабря 1933 года. Комментатор написал: «Речь идет об актрисе МХАТ А.И. Степановой, приезжавшей в Енисейск к Эрдману».

Она пришла в негодование. Это выражалось у нее всегда по-степановски, без длинных монологов, криков, истерик, – сухо и жестко.

Трудно представить, как была уязвлена Степанова комментарием к опубликованному письму Эрдмана к В. Шершеневичу о том, что она против воли Николая Робертовича навязывается ему и едет в Енисейск.

– Это все неправда, – говорила она мне, – я действительно приезжала в Енисейск, но в августе 1934 года, при всем своем желании поехать к нему в декабре 1933-го (дата письма к Шершеневичу) я не могла, у меня шли репетиции «Егора Булычова» в театре, и я играла Шурку, а премьера состоялась в начале февраля 1934 года. Как же Свободин не проверил? В декабре 1933-го к нему собиралась ехать в Енисейск его жена, о ней и говорится в письме к Шершеневичу, но ее отговорили, и она не выехала.

Ангелина Иосифовна была в раздражении, хотя, как обычно, выражала его тихим голосом, с ледяным выражением лица.

В 90-е годы я уже был своим человеком в ее доме.

Подружились мы в 1974 году, когда во МХАТе репетировалась переведенная мною вместе с А. Дорошевичем пьеса Теннесси Уильямса «Сладкоголосая птица юности». Ангелина Иосифовна играла тогда главную роль, Принцессу Космонополис. Давно это было, почти тридцать лет назад. В те годы меня еще волновала магия МХАТа, и я испытывал трепет, входя в тесноватые, темноватые коридоры знаменитого театра. Степанова оставалась одной из самых больших актрис театра, Тарасовой уже не было в живых, Андровская доигрывала «Соло для часов с боем» – спектакль имел невероятный успех у зрителей. Только-только начиналась моя человеческая и деловая связанность со МХАТом, который я безмерно любил в юности.

И вот спустя четверть века я сидел в красиво убранной гостиной Степановой в одном из арбатских переулков и слушал ее рассказ об Эрдмане.

Любопытно, что, когда я писал книгу об Ангелине Иосифовне «А.И. Степанова – актриса Художественного театра» (она вышла в издательстве «Искусство» в 1985 году), она ни словом не упомянула Эрдмана. Только по разговорам с Прудкиным и Массальским я узнал, что у Степановой был с ним любовный роман, но, разумеется, никогда ни о чем не спрашивал ее.

Это сегодня на прилавки книжных магазинов выбрасывают скандальные мемуары, в которых актрисы рассказывают о своей личной жизни, подробно перечисляют своих возлюбленных, пишут о том, о чем в интеллигентных домах в России не принято было говорить. Когда берешь в руки воспоминания Лидии Смирновой, Татьяны Окуневской или маленькой актрисы, когда-то работавшей в Театре сатиры, Татьяны Егоровой, объявившей себя единственной любовью Андрея Миронова и заполнившей страницы тем, о чем порядочные люди не пишут и не говорят, то понимаешь, какой геологический сдвиг произошел в массовом сознании. Впрочем, подобная «литература» всегда имела огромный спрос, разница в том, что сегодня ее особенно рекламируют, печатают в глянцевых новых журналах, и люди передают из уст в уста пакости и гадости, которые эти «новые литераторы» пишут о живых и мертвых.

Естественно, в доме Ангелины Иосифовны сохранялся тихий уклад, спокойный и интеллигентный дух, свойственный старым русским актрисам. Входя в ее уютную квартиру, вы сразу понимали, что здесь живет не «звезда», не «дива», а Актриса, человек, обладающий истинным вкусом и высокой культурой. Только фотография из «Сладкоголосой птицы юности» свидетельствовала о ее сценических триумфах. В небольшом кабинете, обставленном мебелью из карельской березы, висел знаменитый портрет Станиславского, подлинник, написанный художником Андреевым. Когда-то Степановой позвонил из музея МХАТа Федор Николаевич Михальский (он в 50-е годы был директором музея) и сказал, что продается акварель Андреева «Станиславский», музей купить не может, у него больших денег нет, а портрет стоит очень дорого (знатоки считают, что это лучший портрет Станиславского), и спросил, не хочет ли она приобрести его. Ангелина Иосифовна обратилась к Фадееву. В те годы денег в доме было много, «Молодую гвардию» и «Разгром» печатали гигантскими тиражами, и Фадеев ответил, что, конечно, этот портрет надо купить. Он и висит по сей день в квартире Ангелины Иосифовны, в которой теперь живет ее внук.

А в спальне на одной стене была большая фотография Фадеева, на другой – фотография семьи в ее счастливые времена: маленький Миша, Шурик, Ангелина Иосифовна и Александр Александрович. Судя по всему, фотография относится к 1948 году.

Время нынешнее как будто удалилось, осталось за окном, а в квартире жила со своим прошлым, со своими мыслями живая, умная и очень талантливая женщина, слабеющая от неизбежного «бега времени».

И вот в эту, внешне спокойную, безбытную, жизнь ворвался вихрь, из глубины времен встало прошлое. Сборник воспоминаний об Эрдмане подтолкнул Степанову к мысли, что бороться с клеветой необходимо самым простым путем: надо опубликовать письма Николая Эрдмана. Она сохранила их и давно уже передала в ЦГАЛИ. Тогда у меня родилась идея издать всю их переписку, но у Ангелины Иосифовны были сомнения: сохранил ли Николай Робертович ее письма? Она позвонила Наталии Борисовне Волковой, директору Архива, и выяснилось, что архив Эрдмана, уцелевший далеко не полностью, хранит 280 писем Степановой к нему. Нет только писем, написанных ею до рокового дня 1933 года, когда Эрдман, один из авторов сценария фильма «Веселые ребята», был арестован на съемках в Гаграх. Как оказалось, письма любимой женщины всегда находились при нем, а при аресте попали в НКВД. Затем вместе с остальными ненужными вещами их вернули жене Эрдмана.

Когда выяснилось, что твои бумаги, твоя переписка на днях вернется домой, я просила твою маму, Бориса (Борис Эрдман, известный театральный художник, брат Николая Робертовича. – В.В.) изъять мои письма, если это будет возможно. Конечно, ты поймешь, что мне не хотелось, чтобы письма были прочитаны кем-то, кроме тебя, но волновалась я больше всего за твой покой, считая, что все это сейчас совсем ни к чему и что у каждого достаточно волнений и трудностей. Мама твоя старалась помочь мне, тоже волновалась о твоем спокойствии, но помочь мне не смогла, и письма мои находятся у Дины, потому что трудно предположить, чтобы отдающие твои вещи позаботились о твоих личных делах.

(Из письма Степановой в Енисейск, где отбывал ссылку Николай Эрдман.)

Так или иначе те письма актрисы исчезли навсегда: в архиве драматурга хранились письма Ангелины Иосифовны периода 1933-1935 годов. Пропали и многие письма Николая Робертовича, отправленные им из ссылки, тем не менее у актрисы сохранилось около семидесяти писем Эрдмана.

Моя идея сделать книгу была воспринята ею с энтузиазмом, и началась работа. Я приезжал к ней по утрам с маленьким компьютером, и она диктовала свои комментарии, рассказывала, вспоминала. Это было прекрасное время. Нашелся издатель, Евдокия Хабарова, Дуся, как я зову ее (мы когда-то работали вместе в академическом институте и очень дружили), она согласилась издать эту небольшую книгу в своем издательстве «Иван-пресс», которое ныне уже не существует. Редактор оказался замечательный – Наташа Ещенко, и Ангелина Иосифовна ждала выхода книги так, как не ждала ни одной премьеры.

Книга имела успех, молодой театральный критик Г. Заславский написал Степановой открытое письмо, опубликовав его в «Независимой газете»:

Эти письма меняют не только мое мнение об актрисе, чопорной и строгой, долгие годы бывшей партийным секретарем МХАТа, – в письмах живым, таким знакомым Вашим голосом звучит страсть, по силе равная землетрясению. Эти письма меняют наши однобокие представления о 30-х годах. В них место не только большому террору (письма, кстати, писались до и сразу после убийства Кирова, когда некоторых еще просто ссылали и из ссылок можно было наведываться в столицу). Может быть, любовь делала Вас такой свободной, такой раскованной в словах, открыто написанных на открытках… Писем нынче почти никто не пишет, а в ссылку – не высылают. В общем, мне хотелось, чтобы Вам передалась моя радость, испытанная во время чтения книги и по прочтении ее. Скажу Вам честно: я позавидовал Вашей любви, такой красивой и такой свободной. Ваши письма, по словам Эрдмана, были похожи на Вас. Как пишет Эрдман, он любил Ваши письма за то, что Вы «умели их делать похожими на себя». За каждым письмом, за каждой открыткой звучит Время, шум времени, работа Истории…

Рецензий было много. Ангелина Иосифовна читала их с жадностью, с какой никогда прежде не читала рецензии на свои спектакли. В газете «Культура» появился огромный «подвал» под названием «К облику великой русской актрисы». Книга была явно замечена, о ней говорили, в квартире Степановой беспрерывно звонил телефон, в Доме актера Маргарита Эскина устроила презентацию «Писем», Ангелину Иосифовну снимали по телевидению (теперь эту программу часто передают по каналу «Культура»), на вечере выступали Виталий Яковлевич Виленкин, Валентин Гафт, театральный критик Вера Максимова (она вела вечер), писательница Лидия Либединская.

Тема «Николай Эрдман» снова обрела звучание, для Степановой это было важнее всего. Неожиданно произошел «казус». Очень ценимая Ангелиной Иосифовной Инна Соловьева и ее ученик Г. Заславский (впоследствии Соловьева от него публично отказалась в прессе, что было странно: обычно отношения выясняют между собой) тоже опубликовали рецензию на книгу в форме открытого письма к Степановой в «Литературной газете», не упомянув моего имени. Я к этому отнесся трезво и спокойно. Рецензия, как впоследствии объясняла мне Инна Натановна, не получилась, так бывает. Думать, что в этом был умысел, я не хотел, хотя прекрасно понимал, «откуда растут ноги». Но Степанова была оскорблена.

– Неужели вы не понимаете, что это откровенное предательство? Вы мой друг, вы считаете себя другом Инны, вы помогли мне сделать эту книгу. Неужели ваша «дорогая Инна», как вы ее называете, не сознает, что человек в девяносто лет не способен сложить книгу? – резко говорила она. – Ей могут не нравиться ваши комментарии, ваше предисловие, ваше послесловие, но не понимать, что без вас эта книга никогда бы не состоялась, нельзя.

И разорвала с Инной Соловьевой всякие отношения, длившиеся много лет.

Когда к столетнему юбилею МХАТа вышла книга «Московский Художественный театр. Сто лет» под редакцией И. Соловьевой, А. Смелянского, двух известных критиков, и О. Егошиной, я оценил правоту степановских слов. Эта мхатовская энциклопедия (хотя А. Смелянский тут же открестился от слова «энциклопедия», заменив его в своих выступлениях словами «авторская книга») принесла Ангелине Иосифовне много огорчений. Читать она тогда уже не могла, глаза и слух начали резко сдавать, но те страницы, которые ей прочли домашние, не прибавили ей жизненных сил. О ее любимой подруге и необыкновенной актрисе Ольге Андровской – небольшая колонка, шедевром была названа лишь роль леди Тизл в «Школе злословия», как будто не были шедеврами Сюзанна в «Женитьбе Фигаро», миссис Чивли в «Идеальном муже» или Рокси Харт в комедии «Реклама». Все эти роли были даны в сухом перечислении, зато о любимом авторами энциклопедии Викторе Гвоздицком, пришедшем в театр в 1995 году, была написана пространная, а не справочная статья, что предусмотрено самим жанром книги. О многих актерах, прослуживших в театре более 50 лет, и не вспомнили, забыли Ларина (участник премьеры легендарных «Трех сестер» 1940 года), Шавыкина, Шутова, Гузареву, Монахову… Оскорбительно упомянута тремя строчками Евгения Николаевна Морес, воспитавшая целое поколение мхатовских артистов. «Дядя Ваня» с потрясающим Добронравовым в главной роли авторами первого тома был опущен. Незамеченным оказался «Осенний сад» Лилиан Хеллман. Этот спектакль был «не принят» авторами, хотя ни критик А. Смелянский, ни слабо пишущая О. Егошина его видеть не могли.

К мхатовской энциклопедии Степанова больше не прикасалась, разговор об этой книге был отброшен раз и навсегда. Отрицательные эмоции Ангелина Иосифовна умела скрывать, и было досадно за книгу, потому что в злосчастном двухтомнике есть и прекрасные статьи, и тонкие, точные оценки, характерные для таланта Инны Соловьевой. По-видимому, создатели энциклопедии любят других актеров и не ценят ни Ливанова, ни Георгиевскую, ни прославленную в свое время «первую актрису театра» Аллу Константиновну Тарасову.

С Тарасовой у Степановой были всю жизнь непростые отношения, но она любила вспоминать, как та играла Юлию Тугину в «Последней жертве», Елену Тальберг в «Днях Турбиных» и Татьяну Луговую в горьковских «Врагах». Они были партнерами в классически совершенных «Трех сестрах», поставленных Немировичем-Данченко в 1940 году, и играли вместе шестнадцать лет. И потом, уже после смерти Фадеева, вышли в «Марии Стюарт»: Степанова – Елизавета, Тарасова – Мария. Это была абсолютная победа Степановой. При всей разностильности спектакля в нем была полная драматизма атмосфера шиллеровской трагедии. Некрасивая какой-то особой, дерзкой, вызывающей некрасивостью Елизавета – Степанова (грим был сделан с удивительной тщательностью) выходила на сцену «во всеоружии своего едкого ума и цинизма, закованная в условности сана». Роль явилась началом нового периода в сценической судьбе актрисы, изменившего не только положение Степановой в труппе, но и ее место и значение в советском театре.

Впереди еще был «Милый лжец», сыгранный с Кторовым. Спектакль, в котором два великих артиста как бы обрели второе дыхание. В роли Стеллы Патрик Кэмпбелл Степанова еще раз удивила современным умением мыслить на сцене, особой, свойственной только ей наполненностью внутренней жизни. Роль знаменитой английской актрисы была ей близка. Натура тонкая, чуткая, Стелла – Степанова стойко переносила житейские трудности, в ней пленяла сила духа и выносливость. Смелости, искренности и мужественности степановской героине не занимать. С великим искусством актриса прослеживала тончайшие изгибы долгих, сложных, порой радостных, порой мучительных отношений своей героини с Бернардом Шоу, которого гениально играл Кторов. Хорошо, что этот спектакль снят на пленку Анатолием Эфросом (ставил его И. Раевский) и его часто показывают по телевидению.

МХАТ, его судьба, прошлое и настоящее не отпускали ее. Она очень волновалась перед столетним юбилеем, думала о нем, готовилась к нему, ездила к Славе Зайцеву: он выбрал ей платье. Она выглядела очень элегантной. На юбилее сидела на сцене за столиком с Софией Станиславовной Пилявской и молчала. Когда ей дали слово, она заговорила очень серьезно. Ее речь резко контрастировала с тем, что было до и после. Шутить и веселиться ей не хотелось. Сидя в кресле, она глядела в зал и не только вспоминала лица тех, с кем была прожита огромная жизнь, но и думала о будущем. Тон ее выступления наэлектризовал зрительный зал. Столетний юбилей МХАТа смотрела вся страна. Замысел повеселиться, как это делал когда-то Никита Балиев в «Летучей мыши», обернулся тривиальной пьянкой, почему-то происходящей на сцене. После выступления Степанова сразу уехала домой. Она была в подавленном состоянии и не скоро пришла в себя.

Радостью последних лет оставалась только книга ее переписки с Эрдманом. Через какое-то время она рассказала мне о своей встрече с ним спустя двадцать два года.