В этой гостинице мы, должно быть, провели еще дня четыре. А может, и пять, я не помню. Люди выходили покупать еду – по очереди, так что я никогда не оставался один, – и ели на лососевой кровати: какие-то жирные штуки в жирных коробках, жирные штуки на жирных палочках. Женщина из обслуживания номеров принесла свежие полотенца и новые пузырьки с шампунем и кусочки мыла птичьего размера.

– Желаете набор для ухода за обувью? – спросила она, стоя в дверях.

– Нет, спасибо, – сказала они.

– Шапочку для душа? Полезная вещь.

– Нет.

– Желаете, чтобы я прибрала в номере?

– Нет.

– Счастливого Рождества!

– Ага.

Занавески оставались задернутыми, приглушая дневной свет, а когда я прокрался за них посмотреть, что видно из окна, там обнаружился лишь забетонированный внутренний двор с чахлой геранью в горшке.

Я видел, что Брайан Холмс становится каким-то неуемным. Он все расхаживал туда-сюда, яростно чесался под маской, так собаки с нашей фермы скребут у себя за ушами. Интересно, что они делают, эти собаки? Лают на горячем северо-западном ветру? Догоняют отбившихся ягнят и возвращают их, нежно держа в зубах и борясь с желанием сжать челюсти? Валяются, задрав кверху лапы с мозолями от раскаленных камней, или бродят вокруг бойни, пока Роб перерезает горло старой бесполезной овце? Я думал о Дымке, как она сверлит овцу немигающим взглядом, пока та не отступает. О Датчи, танцующем на спинах животных из стада, заставляя двигаться в нужном направлении. О Помогае, роющем свои бесконечные ямы. Может, он ничего в них и не искал. Может, он просто пытался сбежать.

– Хорошо, что у нас теперь есть такой опыт, – сказала Олигофрена. – Бог дает нам возможность понять, что такое плен.

– Хотел бы я, чтобы у нас был «Нетфликс» – сказал Брайан Холмс.

Олигофрена наблюдала, как он расхаживает по номеру.

– А награда-то большая предложена, согласен?

– К чему это ты?

– Ни к чему. Просто так.

– Прекращай.

Олигофрена вздохнула.

– Я просто так сказала. – Она выдвинула ящик из тумбочки со своей стороны кровати и достала книгу в красном переплете с золотом. – Помнишь библейскую охоту?

– Каждое воскресенье, по вечерам. «Глазки закрой, книгу открой, укажет Господь, куда путь лежит твой».

– Давай сейчас так сделаем. Как будто мама тут, чтобы нас защитить.

– Думаю, она бы гордилась, – сказал Брайан Холмс, снимая с маски кусок расплавленного сыра от пиццы, а Олигофрена сказала:

– Чур ты первый.

Брайан Холмс прикрыл одной рукой дыры для глаз в маске, открыл книгу и ткнул пальцем в страницу. Я изо всех сил прислушался, но не услышал никаких указаний от Бога.

– И обстроил Иеровоам Сихем на горе Ефремовой и поселился в нем[9], – прочитал Брайан Холмс. – Гм… Это значит… это значит, что мы должны отпустить его в горах?

– Дай я попробую. – Олигофрена закрыла глаза, ткнула в книгу пальцем. – Скопец, раздавленный или оскоплённый, не может войти в общество Господне[10], – прочла она. – Что-то все это не очень помогает.

– Может, лучше посмотреть, что там в конце Нового Завета?

– Нет, нужно открывать, где откроется. Бог укажет нужное место. Тут жульничать нельзя. – Она попробовала еще раз, и я снова изо всех сил прислушался, но опять не услышал Бога. – И откапывал я, и пил воду, – прочла она, – и осушу ступнями ног моих все реки Египетские. – Она нахмурилась. – Не могу точно сказать, что это значит. Мама поняла бы.

– Давай теперь снова я. – Брайан Холмс опять закрыл ладонью дырки для глаз, открыл книгу ближе к концу и наугад указал строчку. – Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он, как победоносный и чтобы победить[11].

– Опять непонятно, к чему это.

– Ну, – сказал Брайан Холмс, – ну, мне кажется, что я – всадник на этом белом коне.

– Ты?

– Ну да. Думаю, мама так бы и сказала.

– А почему я не могу быть всадником?

Брайан Холмс показал на страницу.

– Был дан ему венец, – сказал он. – Вышел он, как победоносный.

– Значит, ты рупор, а теперь еще и всадник. А я тогда кто?

– Может быть, ты… конь?

– Ну да. Здорово придумано.

Брайан Холмс почесался под маской, растянув отверстие для рта так, что его перекосило.

– Знаешь, – сказал он, – я читал про чувака, который нашел в гостиничной Библии десять тысяч долларов.

Олигофрена пролистала страницы, перевернула книгу, встряхнула. Оттуда что-то выпало.

– Что это?

Она подняла бумажку, развернула и прочла:

– Томатный соус, батарейки, лук, кукурузные колечки, ср-во для духовки, йогурт (не синий).

Эти двое пытались заманить меня обратно в клетку, она – нежнейшим голоском, он – блюдцем со свежим сердцем, но я не поддался на их уловки. И держал дистанцию.

В конце концов они сдались, и я устроил себе постель в душе: размотав рулон туалетной бумаги, превратил его в мягкое белое гнездышко. Стащил с туалетного столика миниатюрные кусочки мыла и разложил их вокруг себя, как яйца. Стоило появиться новому кусочку, как я добавлял его в свою коллекцию. Если мои похитители подходили, пытаясь помыться, я поднимал крик: «Мы тут, это наше дерево, оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно». Если они закрывали дверь в ванную, я тоже начинал стрекотать. Отцовский огонь в моих глазах. Кровь дьявола в моем клюве.

Они продолжали следить за постами Марни и комментариями подписчиков. Весь мир хотел, чтобы я вернулся домой целым и невредимым; весь мир думал обо мне и молился.

Потом однажды вечером – я знал, что это был вечер, потому что по телевизору сыграла музыкальная заставка новостей, – я услышал свое имя.

Мужчина в телевизоре сказал:

– А теперь история, буквально взорвавшая интернет. Тама, ручная сорока с поразительным словарным запасом, исчез из дома. Его владельцы, живущие в сельской местности в холмах, не видели его с утра четверга. Они обеспокоены, так же как пятьсот тысяч подписчиков канала Тамы. Историю сороки продолжит Иоланда Костас.

– Жизнь в Центральном Отаго может быть суровой, – сказала женщина в ковбойской шляпе. – Это самая засушливая часть Новой Зеландии с низкими зимними температурами и крайне редкими дождями в летне-осенний период. Однако именно здесь обрел дом звезда интернета Тама. Он поселился под кровом овцеводов Роберта и Марни Вельдман. Я правильно понимаю, что вы взяли его под свое крыло, когда он был еще птенчиком?

И тут появилась она – Марни, моя Марни, сидящая с Робом на переднем крыльце яркого, как желток, дома. К ее ногам жалась Дымка.

– Да, правильно, – сказала Марни. – Он выпал из гнезда и не выжил бы, не должен был выжить, но я держала его в шкафу с водонагревателем и кормила с руки, и он решил остаться с нами.

Какой же красивой она была, как сияла под солнцем края гор и холмов! Ее черные волосы блестели, оттеняли белизну плеч, белизну шеи. В руке она держала мое перо.

– И он живет с вами в доме? – спросила женщина в ковбойской шляпе.

– Да, – сказала Марни. – У него своя спальня, свое место за кухонным столом. Он приходит и уходит, когда захочет, через кошачью дверь.

– Похоже, он у вас на особом положении.

Марни кивнула, грустно улыбнулась. Дымка тяжело дышала от жары.

– Большинство фермеров относятся к сорокам как к вредителям, Роберт. Как вы думаете, почему ваша жена захотела спасти эту птицу?

– Это вообще в ее духе, – сказал Роб.

– Но Тама оказался особенным.

– Ага, – сказал он.

– Он отличается от обычных сорок.

– Ага, – снова сказал он.

– Весьма талантливая птица.

– Ага.

– Марни, расскажите о выдающихся талантах своего питомца.

– Ну, он умеет говорить, – сказала Марни. – Целыми предложениями, совсем как человек. Стоит нам что-нибудь сказать всего один раз, и он это запоминает. – Она замолчала, прикусила губу. Посмотрела в небо.

– А сейчас он пропал, – сказала женщина в ковбойской шляпе. – Какие чувства вы из-за этого испытываете?

Марни всхлипнула.

– Как вы думаете, что могло случиться с Тамой?

– Его украли, – сказала Марни. – Я это знаю.

– Вы тоже так считаете, Роберт?

– Похоже на то, – сказал Роб. – Он – птица ценная.

– Если вам что-то известно, – сказала Марни, – пожалуйста, свяжитесь с нами на нашем канале.

– Тому, кто вернет его в целости и сохранности, полагается вознаграждение?

– Десять тысяч долларов, – сказал Роб.

– Мы не будем задавать никаких вопросов, – добавила Марни.

– Что бы вы хотели сказать тому, кто похитил Таму?

Дымка села, зевнула, и Роб почесал ей между ушей. Потом, в точности как встревоженные родители в его детективном сериале, посмотрел через экран телевизора прямо в гостиничный номер и сказал:

– Мы просто хотим, чтобы наш малыш вернулся домой. Это будет лучший рождественский подарок. И ничего, что Рождество было на прошлой неделе. Мы – его семья, и его место рядом с нами.

– Слово тебе, Хенаре, – сказала женщина в ковбойской шляпе.

– Спасибо, Иоланда. Странно, сорок принято считать вороватыми, но в данном случае жертвой похищения, похоже, стала именно сорока. А теперь Хоббси расскажет о новостях спорта.

В тот вечер мои похитители выложили в сеть свой ролик. Марни посмотрела его почти сразу, и я знал, что она, должно быть, ждала с телефоном в руках, ожидая комментариев, в которых будет хотя бы слабый намек на то, где я могу быть, потому что любила меня. Я забился в свое бумажное гнездо, и мне приснился дождь. Он лил на нашу ферму, где так долго стояла жара, и земля была такой твердой, что не пропускала воду, которая скапливалась, поднималась и, наконец, затопила яркий, как желток, дом.

Эти двое начали вонять.

– Тама, дорогой мой, – сказала Олигофрена, присев на корточки перед душем, – пожалуйста, пусти нас быстренько помыться. Буквально на несколько минут каждого. А потом мы все сделаем как было. Тебе будет сухо и хорошо.

Я не был ее дорогим. Я начал стрекотать: «Мы тут, это наше дерево, оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно». Она подняла руки, попятилась, но я не унимался: «Мы тут, это наше дерево, оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно. Мы тут, это наше…»

– Хорошо, – сказала она, – хорошо. Я вижу, ты недоволен, и это нормально. Тихо. Тихо.

Подойдя к раковине, она намочила полотенце для лица и заозиралась в поисках мыла. Но все кусочки были в моем гнезде.

– Не думаю, что… – начала она, медленно протягивая руку.

Я ее клюнул. И ощутил вкус крови.

Хвать-похвать. Вкусно, вкусно.

После этого они оба мылись только шампунем, терли себя им – одну подмышку, другую, пах – и все время смотрели на меня. Извращенцы.

Из-за репортажа по телевизору, или из-за ролика, или из-за того и другого сразу, но у меня становилось все больше подписчиков.

– За полмиллиона перевалило, – сказала Олигофрена. – Выходит, мы им сделали бесплатную рекламу.

– Зато наше дело получит бо́льшую известность, – сказал Брайан Холмс.

– Я взглянул, и вот, конь белый! – сказал я, разрывая пакет с чипсами из корзинки на холодильнике. Соль и уксус. Гадость. Я сбросил его на пол, открыл другой пакет. Сметана и зеленый лук. Тоже гадость. На пол его.

– Думаю, Бог говорит нам, что время пришло, – сказала Олигофрена.

В батончике мюсли оказался кокос, и мне это не понравилось. На пол. У крекеров немного затхлый вкус. На пол их.

– Блин-блин-блин, – бормотал я.

– Время точно пришло, – сказал Брайан Холмс. – Проблема в том, что мы не можем выпустить его в лесу, потому что не можем донести его до машины, потому что не можем посадить в клетку.

– Я в курсе, – сказала Олигофрена, разглядывая рану на руке. – Но его тем не менее надо освободить. Он заслуживает свободной жизни.

– Безусловно, – сказал Брайан Холмс. – И он заслуживает того, чтобы начать ее сегодня.

Они уже отдернули занавески и отперли раздвижную стеклянную дверь в забетонированный внутренний дворик.

– Это не совсем лес, – сказала Олигофрена.

– Тут есть герань, – сообщил Брайан Холмс, – но ты ее не снимай. Не снимай ничего такого, по чему нас могли бы отследить.

– Хорошо. Ты скажешь, что мы его освобождаем, я сделаю крупный план, потом загорожу рукой объектив, мы откроем дверь, выпустим его в природу, и я сниму, как он, свободный, парит в небесах.

– Мне сказать речь, которая была по сценарию?

– Конечно. Я на нее столько времени угрохала!

– Просто там говорится про леса каури. А тут никаких лесов каури нет. Ты б подумала об этом.

– Никто не узнает, где мы. В этом весь смысл.

Брайан Холмс посмотрел в зеркало, где отражалась его голова в маске, а потом Олигофрена стала снимать его на свой телефон.

– Мы свободны, как птицы, – сказал он. – Сегодня мы ведем репортаж в лесной тиши, где лежит тень громадных деревьев каури и ветви папоротников тянутся вверх, как символ новой жизни.

– Охрененная импровизация, – сказал я, но он продолжил:

– Это новая жизнь и для сороки Тамы, потому что мы выпускаем его в дикую природу, к которой он принадлежит. Люди не должны владеть Божьими созданиями, чья стихия – воздух. Мы не можем держать их взаперти и издеваться над ними.

– Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису? – сказал я.

Олигофрена махнула Брайану Холмсу рукой, чтобы продолжал.

– Тама, тебе пора с нами расстаться, – сказал он. – Нам посчастливилось избавить тебя от поругания. Пой и дальше свои сорочьи песни, Тама. Верни себе сорочий голос.

Я прикусил язык.

Тут Брайан Холмс приоткрыл сдвижную дверь, и я ощутил дыхание теплого летнего воздуха.

– Мы хотим немного задержаться здесь, чтобы порассуждать… – начал он, но я увидел полоску неба над забетонированным внутренним двориком, метнулся с полки над холодильником, нагадил на лососевую кровать и вылетел наружу.

– Где он? – донеслись до меня слова Олигофрены, когда я уже мчался прочь. – Боже, до чего же яркий свет на улице! Я что, упустила его?

Мой левый глаз видел город, и мой правый глаз видел город. Я высматривал полицейские автомобили, которые, визжа шинами, входят в занос и вылетают из-за угла, и убегающих на своих двоих преступников, вооруженных и опасных, опрокидывающих прилавки с апельсинами и вспугивающих голубиные стаи. Высматривал ларьки с хот-догами, мужчин в синих фартуках, спрашивающих: «С горчицей или без?» Высматривал жующих жвачку проституток, прислонившихся к кирпичным стенам и называющих всех подряд «дорогуша». Высматривал небоскребы, стеклянные, горячие, бесконечно высокие. Высматривал неиссякаемые, уходящие за горизонт плотные транспортные потоки. Высматривал слепых попрошаек. Высматривал машины скорой помощи, высматривал свалки, высматривал мусорные контейнеры, где голые мертвые женщины лежат на постелях из всяких отбросов, с кофейной гущей в волосах и уликами в сжатых кулаках. Но город был не таким, как города по телевизору. В нем были цветочные клумбы, женщины с детскими колясками. Мужчины, которые не слишком спешат. Этот город льнул к земле под сияющим небом. В этом городе была единственная улица с магазинами, в витринах которых стояли матрасы, и вазы, и диваны, шляпы от солнца, телевизоры, торты. В одной витрине были только фотографии домов и комнат внутри домов. В другой – белые женские фигуры без голов, некоторые – в нарядных платьях, некоторые – в повседневной одежде. Были и пустые витрины, витрины темных магазинов, где ничего не продавалось. В этом городе рыскали и рычали машины, ища, во что бы врезаться. В этом городе была статуя мужчины, который опирался на ружье. В этом городе была поддельная сосна, в десять раз больше, чем та, что у нас дома. На ней висели всякие безделушки и мишура, сосульки, которые не таяли, лакированные яблоки, колокольчики без язычков. Улица обрывалась у воды, державшей город в своих серебристых объятиях; где-то в ее глубине скрывались затонувшие фермы и затонувшие мосты. Высоковольтные линии гудели, как мухи. Я примостился на плечо мужчины с ружьем, чтобы прочувствовать, откуда дует ветер. А потом устремился в край холмов и гор.

Я вслушивался, чтобы не пропустить, когда Бог скажет, куда держать путь, но от него, как обычно, никакой помощи не было. Кто же звал меня домой, моя стая или Марни? Я до сих пор не могу ответить, но знаю, что следовал чему-то, бывшему у меня в крови. Я пролетал над домами, где мужчины жарили мясо в своих иссохших садах, а дети кричали: «Я тебя застрелил, падай, ты убит». За пределами города начались сады, большинство деревьев были обтянуты сеткой, хотя тут и там попадались незащищенные сладкие фрукты. Я не остановился. Я летел сквозь огромный мир, над проклятой плотиной, которая сдерживала воду, хотя чертовы идиоты, ублюдки сраные, и построили ее по линии разлома, над фермами, где стада поднимали пыль, топая по растрескавшейся земле. Сушь, сушь, сушь, и на всем плоском небе ни намека на дождь. Цвели только кусты дрока, желтые цветы сияли в бурной зелени шипов. Я оказался над местом, где царила смерть, там камни выстроились рядами, и те, что у подножия холма, были приземистыми, гладкими, с золотыми буквами. Коричневые стебли гнили в грязных банках, пластмассовые цветы поблекли и стали хрупкими от солнца. Тут были вертушки и пинетки, мотоциклетный шлем, просевший внутрь себя игрушечный мишка. А выше, в углу – свежая яма, вроде тех, что рыл Помогай, достаточно глубокая, чтобы принять в себя смерть. Земляной холм возле нее наверняка кишел жуками, червями и личинками, но я не остановился. Дальше вверх по склону холма камни были больше, старше. Они кренились, время сожрало написанные на них слова. Каменные венки, каменные урны, каменный ребенок с каменными крыльями, слишком тяжелыми, чтобы летать. В тот день там не было никакой прекрасной жертвы в прекрасном коробе; никаких мужчин с волевыми челюстями, которые несли бы ее к яме под взглядами онемевшей родни. Никакого священника, говорящего «прах еси и во прах возвратишься», никаких детективов, явившихся посмотреть, не выдаст ли себя преступник крокодильими слезами, или необъяснимой хромотой, или определенным цветком, который он, поцеловав, уронит на могилу – ведь только убийце известно, что прекрасная жертва любила эти цветы. Тут тоже стояла сушь, и земля оседала, осыпалась в каждую ямку. Ряд эвкалиптовых деревьев, таких же, как у нас на ферме, сбрасывал кору длинными мертвыми лентами, листья источали аромат в опаленный жарой воздух. Пока я летел, я слышал и других птиц – скворцов и черных дроздов, воробьев и куликов. Стаи сорок наблюдали, как я пересекаю их территории, и запрокидывали головы, предупреждая, что я должен убраться.

Земля стала более знакомой, потом вдалеке я разглядел словно вырезанные в воздухе черные силуэты сосен и наконец достиг Уайлденесс-роуд. Подлетая к нашим воротам, я увидел кучи цветов, вертушек и плюшевых мишек, которые растянулись вдоль дороги, как будто я умер и меня похоронили прямо там, чтобы по мне могли проехать все машины. Я увидел яркий, как желток, дом и сосняк на склоне холма, которые раскинули свои ветви, как мать раскидывает свои крылья. И дом, и сосняк были мне родными, а в доме жила Марни. Я пролез в кошачью дверь – мяу – и увидел ее за кухонным столом: Марни, мою Марни, которая раскрыла мне навстречу объятия, снова и снова повторяя мое имя, будто слово, которое нужно заучить.