Женщина в ковбойской шляпе сказала:

– Как вы себя чувствуете теперь, когда он снова с вами?

– Мы счастливы как никогда, – сказала Марни. – Мы ведь думали, что потеряли его.

– Роберт, как насчет вас?

– Ага, это такое облегчение, – сказал Роб, поглаживая мне спинку. На нем была бледно-розовая футболка, которой я раньше не видел, и он ровно зачесал волосы мокрой расческой.

– Вижу, вы установили на воротах камеру видеонаблюдения.

– Любые предосторожности не лишние.

– Есть идеи, кто мог это сделать? Или насколько далекий путь пришлось проделать Таме?

Марни покачала головой.

– Он нормально питался. Не ранен. Те, кто его украл, больше ничего не выкладывали в сеть. Все это загадка.

– И Тама не рассказал вам, а?

– Он много чего наговорил, но нет ни одной конкретной зацепки.

– Что же он говорил?

Марни улыбнулась, посмотрела на Роба.

– Говорил про «Знаменитую пятерку», правда же? Про японских девочек… тирамису… зоомагазин в Гамильтоне… герань… про что еще?

– Что-то про Исландию, – сказал Роб. – И кукурузные колечки.

– Точно. Кукурузные колечки. И, кажется, куски из Библии, судя по тому, как это звучит.

– Тама, у тебя есть комментарии? – спросила женщина в ковбойской шляпе, протянула ко мне микрофон и стала ждать.

Я посмотрел на нее левым глазом. Посмотрел правым глазом. И сказал:

– Ты, должно быть, боишься. Ты боишься?

Она засмеялась.

– И на этом мы закончим. Хенаре, тебе слово.

Она была не единственной, кто хотел поговорить со мной, кто хотел меня разговорить. Много дней к нам являлись люди со своими микрофонами, своими камерами, своими вопросами. Что самое лучшее в том, чтобы снова оказаться дома? Не собираюсь ли я податься в политики? Фермерство – это до сих пор перспективно или уже нет? Как я считаю, ждет ли нас очередная засуха? Если у Роба и Марни появятся дети, справлюсь ли я с ролью старшего брата? Что я могу посоветовать птицам, которые живут в человеческих семьях и хотят прославиться?

Я сказал:

– Ты распсиховался.

Я сказал:

– Вы же видели, как он плакал на опознании.

Я сказал:

– Тут есть герань.

Я сказал:

– Ни в чем, блин, себе не отказывай, – потом выругался и услышал:

– Это мы запикаем. Будет очень смешно.

Они любили меня, что бы я ни говорил. А потом однажды я сказал:

– Это Брайан Холмс, номер тридцать три. Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису?

Подписчики ухватились за мои слова и нашли десятки Брайанов Холмсов. Марни читала мне их комментарии: «Ты не уйдешь от правосудия, Брайан, мы об этом позаботимся! Ты хорошо спишь, Брайан? Люди, гляньте: вот этот участвовал в кампании против новой вышки сотовой связи. А этот голосовал за зеленых. Чокнуться можно, этот в резиновой маске! Потому что фотка с Хеллоуина, Шерлок. У этого много татуировок. И что? У меня тоже много татушек, но я же не краду птиц. Помните, нужно иметь в виду не только Брайанов, но и Брайнов. Вот у этого глаза слишком близко посажены. Но он живет в Монреале, так что вряд ли. Ну, может, он ездил в Новую Зеландию. Нет, парень с видео точно киви[12]. Может, он подделал акцент, чтобы сбить нас со следа. У этого типа три судимости за нарушение ПДД. А этот цитирует Библию. Этот носит футболку с попугаем. Ха-ха, спорим, он читает все, что мы постим! Брайан, дерьма кусок, сдавайся».

И они все-таки нашли его – подписчики его нашли. Марни показала мне его фотографию на телефоне: такой же узкий подбородок и высокий лоб, как у Олигофрены, и тот самый тонкогубый рот, который я видел, когда Брайан чистил зубы.

Через несколько дней полиция арестовала их обоих, и они даже промелькнули по телевизору.

– Держи руки так, чтобы я видел, козел, – сказал я. – И давай без фокусов.

Но никакой погони на машинах не было. И перестрелки тоже. Никто не запер их и не выкинул ключи. Только штраф, который всего лишь деньги, которые всего лишь шлепок по рукам.

После этого я дал даже еще больше интервью и точно знал, что отец наблюдал за одним из них с крыши яркого, как желток, дома.

Корреспондент спросил:

– Тама, хочешь что-то сказать твоим похитителям?

Держа в поле зрения контур отца, я сказал:

– Мы счастливы как никогда.

Я хотел, чтобы отец понял, как Роб и Марни меня любят, как они обожают меня, но, когда снова глянул в его сторону, он уже летел к вишневому саду.

Как только корреспондент закончил, я последовал за отцом – впервые решился лететь туда с тех пор, как повернулся спиной к сестре. Я нашел его сидящим на ее клетке. Он излагал сестре наши вековые устои, а она слушала, повесив голову.

– Никогда я не знал такого позора, – говорил он. – Мое дитя превратилось в подсадную птицу и зазывает в ловушку свою родню. Тех, кто одной с ней крови. О какой стыд. О безграничное горе. – Он перепорхнул на землю и уставил на сестру левый глаз. – Я должен вырвать на себе все перья одно за другим? – спросил он.

– Нет, отец, – пробормотала сестра.

– Я должен клевать себя в грудь до крови?

– Нет, отец.

– Как же мне тогда заглушить боль от предательства собственного ребенка?

Сестра взяла что-то со своего блюдца и просунула сквозь решетку.

– Беконом?

Я знал, что отец смотрит на меня правым глазом, но он продолжал говорить только с сестрой, будто я – невидимка.

– Ты не дочь мне, – сказал он. – Ты даже не воспоминание. Мои новые дети лучше; это преданные дети. Ты даже не призрак.

– Но ты разговариваешь со мною, – сказала сестра.

– Молчи! Ты ничто. – Он прошелся туда-сюда, распушив грудь. Перья торчали над его красными глазами, и под глазами тоже. – Прекрати зазывать сорок в этот сад. Прекрати заманивать их в ловушку. Мы потеряли слишком многих.

Сестра склевала кусочек цукини.

– Ну? Нечего сказать в свое оправдание?

– Молчу. Я ничто.

– Ничто, – повторил отец.

Тут сестра заметила меня.

– А ты не торопился, – сказала она. – Бекону?

– Не смей говорить с другим ничто! – воскликнул отец.

– По правде, – сказала сестра, – это он во всем виноват.

– Ты не знаешь, что бывает с птицами в ловушках? – спросил отец, но не стал ждать ответа. – Их вынимают оттуда и убивают. Сворачивают шеи, щелк – и на свалку. Или в еду. Из них готовят еду и дочиста обсасывают косточки.

– Россказни, отец, россказни, – сказала сестра.

– Вижу-вижу. Дочь знает лучше отца. Хотя ты больше не моя дочь. Тогда скажи мне, что бывает с птицами в ловушках?

– Они становятся домашними. Живут в роскоши среди рабов и обожания. Как он, – сестра склонила голову в мою сторону.

– Или их гуманно освобождают, – сказал я. – Отвозят в буш и выпускают.

– Ага, заговорил, – сказала сестра.

– И я никогда не видел, чтобы сорок готовили и ели, – сказал я.

– Что за докучливый шум? – спросил отец.

– Это твой сын, – сказал я.

– Это мой брат, – сказала сестра.

– Он далеко, так далеко, – сказал отец. – Я почти его не слышу.

– Я прямо перед тобой, – сказал я.

– Прямо перед тобой, – повторила сестра.

– Нет, – сказал отец, – это просто камень катится вниз с холма. Крохотный предательский камешек гремит и катится вниз. Я не разговариваю с камнями.

– Я – камень? – спросила сестра.

– Ты – ничто. Ты предала свою кровь. Ты даже не воспоминание, даже не призрак.

– Даже не камень?

Отец собрался ответить, но его глаз зацепился за что-то – за что-то на Уайлденесс-роуд. Он припал к земле, втянул голову в тело, растопырил перья, и я понял: он боится.

– Что там такое? – спросила сестра. – Что, что, что?

Машина Роба. Отец издал тихую, глухую трель:

– О моя любовь, моя любовь, моя любовь…

Машина Роба, черная, как жук, и Роб за рулем. У меня возникло нехорошее чувство.

– Вот машина, которая ее убила, – сказал отец. – Я скрывал это от вас, но вот она. И вот этот человек.

– Убила кого? Убила кого? – спросила сестра.

Мы увидели, как автомобиль проехал до конца ряда деревьев и свернул на гравий.

– Он нацелился на нее. Увидел ее, и вильнул в сторону, чтобы сбить ее, и сбил ее. Вашу мать.

– Нет-нет-нет, – сказал я. – Это Роб.

– Он нацелился на нее? – сказала сестра.

– Это та самая машина. Тот самый человек.

– Наверное, это случайность, – сказал я.

– Скажи предательскому камню, что это не случайность, – велел отец.

– Это не случайность, – сказала сестра. Она смотрела на кусочек бекона, который пропихнула сквозь решетку для отца. – Если ты не будешь есть, можно я его заберу?

Отец не обратил на нее внимания.

Мы слушали, как звук двигателя делается все тише, тише и замолкает.

– Вы не можете им доверять, – сказал отец потом. – Может, они приносят вам вкусную еду. Может, вы думаете, что они ваши рабы. Может, вы думаете, что они вас любят. Но они нападут на вас. Придет день, и они нацелятся на вас.

Сестра разглядывала свое пустое грязное блюдце, чтобы не встречаться с отцом взглядом.

– На сегодня я закончил взывать и соблазнять, – сказал отец. – Считайте это первым и последним предупреждением.

Когда он улетел, сестра спросила:

– Это неправда, да?

– Что неправда?

– Про то, что они сворачивают шеи. Про щелк. Про мусорную яму.

– Не знаю.

– Про приготовление еды и обсосанные косточки.

– Вряд ли так бывает. Никогда такого не видел.

– Значит, просто россказни, – сказала сестра.

За нами кто-то курлыкнул.

– Только не ты опять! – сказала сестра.

– Жир? – сказал голубь. – Жир?

Прежде чем я успел что-то сказать, он заскочил в ловушку, но дверца осталась открытой. Он спокойно склевал всю приманку и выпорхнул наружу.

– Как он это сделал? – спросил я.

– Он слишком легкий, чтобы дверь сработала, – сказала сестра и крикнула вслед голубю: – Правильно! Набивай себе брюхо.

– Думаешь, про Роба правда? – сказал я.

– Про кого?

– Про машину, которая убила нашу мать.

– Может быть, может быть. Отец это видел.

– Думаю, это была случайность.

– Раз ты так говоришь.

– Я говорю. Я так говорю. – Прямо рядом со мной была открытая ловушка. На короткий миг я подумал: можно просто зайти в нее. Несколько шагов, и дверца захлопнется. А потом… что? Гуманное освобождение?

– Я прослежу, – сказал я. – В следующий раз, когда кого-то поймаешь, зови меня, дай мне знать. Я выясню, что случается с пойманными птицами.

– Хорошо, – сказала сестра. – Но я их не ловлю, они сами ловятся.

В ту ночь, когда погасли последние огни, явился призрак моей матери. Она устроилась рядом со мной на желтом одеяле, и мы вместе смотрели на Глаз, который может видеть в темноте. Я знал, что он смотрит на нас, слушает нас и рассылает наши голоса и изображения по всему миру. Я попросил:

– Скажи, что та машина не была черной, как жук.

Мать ответила: «Я не помню машины».

Я попросил:

– Скажи, что его волосы не были грязно-желтыми.

Она ответила: «Я не помню его волос».

Я попросил:

– Скажи, что это был маленький мужчина, слабый мужчина.

Она ответила: «Я не помню его роста, его силы».

Я попросил:

– Скажи, что его глаза не были как речные камни, что его руки не были руками лесоруба.

Она ответила: «Я не помню его глаз, я не помню его рук».

Я попросил:

– Скажи, что он не нацеливался на тебя. Скажи, что это была случайность.

Она ответила: «Спи, мой маленький. Уже поздно».

Я сказал:

– Мы никогда не забываем лиц. Ты видела его лицо?

Она ответила: «Уже слишком поздно, а я – лишь кости». Она отказывалась говорить про свою смерть.

Потому что Глаз смотрел, слушал.

И если бы она обвинила Роба, подписчики добились бы его наказания.

А мать явно не хотела, чтобы его наказывали. Потому что это была случайность.

И потому что он любил меня.

Вдоль стены его стригальни до самой крыши громоздились мои копии.

– Тебе скоро будет дурно от звука собственного голоса, – сказала Анжи.

– Сегодня вечером мы говорим с Португалией, – сказала Марни. – Потом с Германией, потом – с Индией. Или сперва с Индией, а потом с Германией? Я уже сбилась. – Она снимала украшения с поддельной сосны и заворачивала каждое из них в салфетку. – Мировая известность, – сказала Анжи. – Кто бы мог подумать.

– Немного через край, – сказал Роб. – У меня сотня дел, но Лакшми хочет, чтобы я, как придурок, сидел тут в рубашке поло.

– А ты можешь отказаться? Пусть Марни разбирается и интервью. Теперь она, должно быть, знает все ответы.

– Людям нужно видеть всю семью, – сказала Марни, снимая звезду с верхушки сосны. – Это нарратив такой. В этом суть.

– А у меня тем временем тысячи ягнят, которые сами себя не постригут, – сказал Роб. – Всему есть предел. – Он начал откручивать ветки, превращая искусственное дерево в палку.

– Дело в том, – сказала Марни, – что так рекламу не сделать, а нам надо держаться на гребне волны. У нас обязательств выше крыши.

– Ты говоришь как Лакшми, – сказал Роб.

– И правда, – согласилась Анжи.

Марни ветку за веткой упаковывала разобранную сосну.

– На самом деле надо ей позвонить, – сказала она. – Спросить насчет дистрибьютора для мерча.

– Разве не стало полегче? – спросила Анжи. – Рождество-то позади.

– С таким общественным резонансом – не стало. Я больше не могу сама этим заниматься.

– Аллинахерлуйя, – сказал Роб. – может, я заполучу назад свою жену.

– Последи за языком, – сказала Марни. – Сейчас онлайн выйдем.

Она нажала кнопку черной коробки, чтобы включить Глаз, и они все втроем ушли в кухню обедать. Я был хорошим мальчиком, самым лучшим мальчиком: схватил клубок мишуры и размотал ее по всей комнате, а потом залез в торшер и высунул голову так, чтобы она торчала над гофрированным абажуром. Подписчикам понравилось. Еще я немного покрутился перед Глазом, играя с серебряной шишкой, которая пахла совсем неправильно.

Потом я заскучал и выбрался из дома. Полежал в солнечном трансе. Почистился. Посвистел, как Роб, чтобы запутать собак. Дымка забегала кругами в поисках хозяина, Ночка с Датчи принялись скулить, а Помогай начал рыть старую яму. Что-то промчалось мимо, крошечное, коричневое, как земля. Мышь. Помню, я подумал, что теперь мне незачем охотиться.

Но хотелось.

Я бросился за мышью. Сперва она побежала к компостной яме, потом сменила направление и устремилась к медным курам, которые не поют. Я метнулся к ней, она запаниковала, забегала по открытому месту, попетляла и наконец забилась в яму Помогая. Легкая добыча.

Я взял мышь в дом, чтобы съесть там. Она еще извивалась в моем клюве, когда я пробрался в кошачью дверь, поэтому мое «мяу» вышло невнятным, иначе пришлось бы ее упустить. Перед телевизионным креслом Роба я расклевал ее и начал с желудка – набитого зерном, жирненького, – а потом извлек кишки и проглотил их, как теплого червяка.

Когда я расправлялся с орешком мозга, в комнату ворвалась Марни и щелкнула кнопкой на черной коробке за Глазом.

– Всё, выключила, – сказала она в телефон, и я увидел на экране застывшее лицо Лакшми с открытым, готовым укусить ртом. – Ты тут? – спросила Марни. – Алло? Ты меня слышишь? – Она оглянулась, увидела, что я ем, и застонала. Я отложил для нее мышиный хвост.

– …Многие это видели! – орала Лакшми. – И уже постят!

Тут в гостиную пришли и Роб с Анжи.

– Что происходит? – спросил Роб.

Марни показала на мой обед. Я проглотил кусочек мышиной шеи.

– И что?

– А то, что подписчики это видели! – выкрикнула Лакшми.

– Он ведь дикое животное, – сказала Анжи. – Чего они ожидали?

– Обнимашек, блин, с ягнятками, вот чего! Костюмчиков! Игр с бельевыми прищепками!

– Но ты же можешь все исправить, – сказала Марни.

Лакшми вздохнула.

– Немедленно запости, что я тебе скажу… ты слушаешь?

– Слушаю.

– Тама приносит извинения за неприятные кадры, которые, возможно, увидел кто-то из вас и ваших детей. Он понимает, что переступил черту, и берет на себя полную ответственность за свое поведение. Тама действовал опрометчиво, в миг слабости, и это больше не повторится. У него есть специальное сообщение для каждого, кто подумывает отписаться: «Даже не смей!»

– Погоди, что там после мига слабости? – спросила Марни.

– Это больше не повторится, – сказал Роб.

– Это больше не повторится, – сказал я.

– Отличный способ справиться с ситуацией, – сказала Анжи. – Говорила же тебе, что она умная.

Вечером Роб и Марни стояли бок о бок перед зеркалом в ванной, готовясь к разговору с Португалией.

– Не видела моей гигиенической помады? – спросил Роб.

– Не-а, – ответила Мари.

– Она давно уже пропала. – Он поразглядывал в зеркале свои губы и мазнул их увлажняющим кремом Марни. – Что? – сказал он. – Так не только голубые делают.

– Я и не говорю ничего такого.

– Ты в этом и будешь?

Марни поправила тонкую бретельку на плече.

– А что?

– Слишком откровенно, разве нет?

Что-то заскреблось и зашуршало в крыше над головами.

– Думаю, нет, – сказала Марни. – Сейчас так модно. – Она оправила воротник надетой на Робе рубашке поло, подкрасила губы темно-красным.

Пока мы ждали звонка из Португалии, Роб доводил до ума топор на точильном камне, смахивая тончайшие перья-стружки ладонью, легкими, легкими, легкими движениями. Чтобы проверить остроту топора, он срезал несколько волосков на руке, и мы стали смотреть детективный сериал про фигуристых женщин в разодранной одежде, на которых напали в дверях их собственных домов.

«У нас есть совпадения ДНК, Трент. Давай прижмем к ногтю этого мерзавца». Но мы не увидели, чем все кончилось. И не увидели, как поймали преступника.

Я не помню, что сказал португальцам.