Я учуял исходящий от гравиевой дорожки дивный запах. Мы только что распрощались с последними подписчиками, Роб уехал на своем черном, как жук, автомобиле, Марни на складе запечатывала игрушечных Там в специальные почтовые пакеты, а я наслаждался солнечным трансом на переднем выгоне. Запах подкрался ко мне, плотский, кровянистый, я встал и встряхнулся. Вернулся к воротам. И нашел на столбе ограды миску с мясом. Плотским и кровянистым.

И устремился к ней.

Помню, сестра звала из сада. Помню, как понюхал миску, в ней было нарезанное кубиками сердце, а когда я ткнулся в него клювом, оно оказалось не холодным, как из холодильника, а теплым, как свежая плоть, как кто-то только что убитый. Я принялся за еду. Вкусно, вкусно, и я глотал кусок за куском, а сестра звала из сада. А потом из-за припаркованной машины раздался женский голос:

– Ты готов?

– Готов, – ответил мужской голос.

Двое стали медленно приближаться ко мне с нежными словами, сюсюкая и напевая. Их лица скрывали балаклавы, хотя они говорили вовсе не как преступники. Может быть, они собирались отстреливать вредителей. Потом женщина принялась гладить меня, мол, хороший мальчик, славный мальчик, и вдруг прижала к себе, и я увидел правым глазом миску с едой, а левым – руку с тонкой серебристой иглой, которая была нацелена прямо мне в грудь. Меня как будто ужалило, и я вскрикнул, потому что никогда не ощущал таких уколов и не знал, что они могут означать.

– Вот все и готово, – мурлыкнула женщина, – все позади. – Но она не убрала руки.

Сестра звала и звала. Что она говорит? Я вдруг так устал. Почувствовал себя ужасно сонным.

– Почти… почти… – сказал мужской голос.

Перед моим правым глазом расплывалась миска с едой, перед левым – какой-то ящик. Женский голос сказал: «Теперь понежнее», и я почувствовал, как оба глаза моргнули, моргнули еще и закрылись.

Когда я проснулся, мир был черным, я не знал, где нахожусь, но понимал, что вдали от дороги Пустошей. Я не слышал звуков ветра в лесополосе. Не слышал, как Роб кричит собакам: «Дымка, ко мне! Ночка, заходи слева!» Не слышал стонов овец и стонов нашего дома. Не слышал, как вертится бельевая веревка, шшур, шшур, шшур. Не слышал серебристый голос моей сестры, зазывавший других сорок к открытой ловушке. И не слышал Марни, моей Марни, как она напевает, упаковывая заказы: «Я в тебе, чмок-чмок, души не чаю».

Я моргнул. Черным-черно. Черно, как в яйце. Черно, как в дни слепоты, когда мои глаза были подобны непроросшим семенам, крошечным камешкам под кожей. Я попробовал подать голос, и вышла бессмысленная, подрагивающая трель. Все тело ощущалось тяжелым и медлительным.

Открылась дверь. Стало светло, даже слишком.

– Он очнулся, – сказал мужской голос.

– Ох, слава богу, – ответил голос женский.

– Надень эту штуку. Они запоминают лица.

– Я все же не думал, что нам надо…

– Надень. И не таращься на него так, они воспринимают это как угрозу.

Щелчок выключателя, тихое гудение вентилятора. Я снова моргнул и увидел прямо перед собой зеркало во всю стену. Душ. Унитаз. И ближе, чем все это, со всех сторон, окружавшие меня прутья клетки.

На меня смотрели две громадные сороки.

Я что, снова стал птенцом? И это – мои родители?

– Слава богу, слава богу, – приговаривала одна из сорок женским голосом.

– Я ведь знал, что делаю. Я все выяснил, – сказала другая мужским голосом.

– Да, но только представь себе! Нам не нужна дурная слава.

– С ним не случилось ничего плохого. Все в порядке.

Сквозь отверстия в головах гигантских сорок я видел человеческие глаза. Человеческие рты.

Значит, это сорочьи маски. Сплошное притворство.

– Тама, мой дорогой, – сказала женщина, – хочешь есть? Должно быть, ты очень проголодался. Ты, должно быть, боишься. Ты боишься? Мы твои друзья, Тама. Бог послал нас тебя спасти.

Она просунула сквозь решетку кусок морковки, и та упала на пол клетки. Я не был ее дорогим. Я просто смотрел на морковку. Поджал лапу. Поставил ее обратно. Слишком тяжело, слишком медленно. Я закрыл глаза и попытался призвать призрак матери, призраки братьев, но они не пришли.

– Вроде бы он до сих пор не в себе, – сказала женщина.

– С ним все будет хорошо, – сказал мужчина. – Я изучил вопрос.

Женщина пропихнула в клетку еще кусок морковки.

– Только посмотри, – сказала она, – до чего ты красив. Великолепное божье создание. Хороший мальчик. Хороший.

Они выключили свет, который выключил и вентилятор, но оставили дверь открытой. На туалетном столике возле меня выстроились ряды маленьких кусочков мыла и маленьких пузырьков шампуня. Птичий размер. Я подумал о шапочке для душа, которую Марни сделала мне из полиэтиленового пакета. Для одной из наших первых фотографий.

– Пока в сети нет никаких упоминаний, – донесся из соседней комнаты голос женщины.

– Дай срок, – сказал мужчина. – Сколько прошло времени, около часа?

– Скорее уж, ближе к двум.

– Ты никогда не могла ждать. Всегда проковыривала дырочки в рождественских подарках. Подглядывала на последнюю страничку в книге. Помнишь, как мы готовили для школьной ярмарки сливочную помадку и ее нужно было оставить застывать, так мама сказала, но ты все равно через пять минут тайком ее порезала? И она стала выглядеть как большие какашки, но мама все равно заставила нас отнести все это в школу.

– Ну-у… в сети по-прежнему ничего нет.

– Господи, да положи же ты телефон и помоги мне с простыней. Как думаешь, сюда ее? Или сюда?

– Ближе к занавескам, иначе в кадр попадет мини-бар.

Я растопырил перья. Вытянул крылья, сперва одно, потом другое. Повернуться тут можно было с трудом, а когда это все же удавалось, я все время стукался головой о жердочку с колокольчиком, свисавшим с верха клетки. Ловушка в саду была просторнее. Я издал еще одну трель, как будто наступило утро, хотя не мог определить время в ванной без окон. Но и плесени на стенах тут тоже не было, насколько я видел. И трухи от древоточцев не было, и грибного запаха гнили. Я сказал:

– Слепых зон будет очень мало.

Я сказал:

– Неужели твои родители не волновались?

Я сказал:

– Не будь мудаком.

Мужчина и женщина появились в дверях ванной, снова натягивая свои резиновые маски.

– Ты ж мой молодец! – сказала женщина, хоть я и не был ее молодцом.

– Прекрати его поощрять, – сказал мужчина.

– Заведи альпака, – сказал я.

– Ты ведь довольно необычный, да? – спросила женщина.

– Не надо положительных подкреплений за то, что он говорит на языке своих тюремщиков, – сказал мужчина.

– Знаю-знаю, – согласилась женщина, – но это поражает.

– Его поработили, – сказал мужчина, – тут двух мнений быть не может.

– Да. Ладно, – сказала женщина и протолкнула в клетку еще кусок морковки, хоть я даже и не прикоснулся к предыдущим. – Ням-ням? – произнесла она. – Хороший мальчик, ням-ням?

Мужчина вздохнул под маской.

– В любом случае он явно отошел от наркоза.

– Тау-поу, – сказал я. – Тау-поу.

– Он что, сказал Taupō?

– Похоже на то. И вроде бы правильно произнес.

– Tēnā koe, – сказал я. – Тау-поу. Kia pai tō rā.

– Охренеть, – сказал мужчина. – Он знает язык маори. Потрясающе. Тама, ты просто потрясающий.

– Я думала, нам не следует давать ему положительных подкреплений за то, что он говорит на языке своих тюремщиков.

– А это язык тюремщиков?

– Hvem er en flink gutt?

– Чтоб я сдох! А это что было?

– Может, датский?

– Да, звучит похоже.

– Откуда бы ему знать датский?

– Может, «Нетфликс» постарался?

– Что-нибудь типа сериала «Убийство»?

– Почему бы и нет…

– Убийство? – сказал я. – Убийство?

– Последняя серия – полный отстой. Она бы ни за что не стала хладнокровно стрелять в человека, прежде чем исчезнуть в исландской глуши.

– Но это было ее жертвой. Она застрелила его из высокоморальных соображений, ради общего блага.

– У нас тут даже «Скай-ТВ» не ловит. Ты же это понимаешь, правда?

Я думал, что, если говорить на человечьем языке, они выпустят меня из клетки. И вообще выпустят. Поэтому я стал болтать как заведенный, произнося все слова, которые только мог вспомнить, и не замолк, даже когда они снова ушли в комнату по соседству. Я говорил:

– Ты знаешь, я никогда не обижу тебя, во всяком случае нарочно. Я боюсь, как бы ты не решила, что он – младенец. От его болтовни у меня голова лопается, я думать нормально не могу. Я живу в постоянном напряжении. Какую-нибудь глупость. Что-то ужасное. Сил моих больше нет. Как будто деревяшку жуешь. Ладно, это вообще не мое дело. Ты очень шалишь. Под запретом. Под строгим запретом. Насчет спа – это, конечно, шутка. Каждого кролика в свою нору. Разве они не разносят паразитов? Достала такая жизнь выше крыши. Вы точно не проскочите мимо. Во сколько он нам обходится? Какая сегодня погода в Нью-Йорке, Рамон? Я будто становлюсь кем-то другим. Куда мамочка спряталась? Голубой подчеркивает цвет глаз. Ты не боишься, что он когда-нибудь себе ногу отрубит? Хочешь, чтобы я свернул себе шею? Ты-то вообще громадная была. Маленькие гоблины, маленькие чудовища. Ты еще тупее, чем я думал. Поезд уже ушел. Мяу.

Через некоторое время я услышал, как мужчина сказал:

– Забери его. – И женщина пришла ко мне, взяла клетку и принесла в комнату. Там была двуспальная кровать лососевого цвета, телевизор, где шел с выключенным звуком новостной канал, и половинчатый холодильник вроде того, что Марни показывала мне в доме на колесах. На полке над ним стояли чайник и корзинка с печеньем, батончиками мюсли, шоколадными батончиками, смятыми пакетами чипсов и орешков. На одной стене – картинка с оленем, на другой – с пенящимся водопадом. Мужчина балансировал на стуле, приспосабливая простыню к карнизу так, чтобы она скрывала задернутые занавески. Я по-прежнему не мог понять, какое сейчас время суток.

Женщина поставила мою клетку на столик перед мужчиной и проверила телефон.

– До сих пор ничего, – сказала она.

– Они еще даже не заметили его исчезновения. Слишком заняты, в поте лица пакуют свои товары.

– Ублюдки.

– Передай палку для селфи. И телефон. Телефон, Рена.

– Без имен.

– Просто дай мне телефон.

– Может, своим обойдешься? Ой, постой-ка, точно, ты же уронил его в ванну.

– Не начинай.

– Опять на японских девочек пялился, да?

– Говорю же, не начинай.

Они сели за стол по обе стороны от меня, и мужчина взялся за палку для селфи. Я много раз видел, как подписчики управляются с ними у наших ворот, и потому мне не стоило бы удивляться, когда мы все втроем появились на экране, но, глядя на своих похитителей в сорочьих масках, которые сидели по обе стороны от меня, как родители, непроизвольно произнес:

– Мы не терпим такого поведения. И не обращаем на него внимания.

Где же моя мать, призрак моей матери? Где Марни?

Нигде, нигде.

– Теперь помолчи, Тама, – сказала женщина в маске моей матери.

Мужчина посмотрел на экран и нажал кнопку на селфи-палке. Потом начал:

– Мы свободны, как птицы. Сегодня мы ведем трансляцию…

– Погоди, – сказала женщина, – край занавески виден. – Она немного сдвинула простыню сзади нас, и мужчина начал снова.

– Мы свободны, как птицы, – сказал он. – Мы ведем…

– Стой. Волосы. – Женщина подоткнула под маску прядь светло-каштановых волос.

– Теперь порядок? – спросил мужчина.

Она кивнула.

– Точно?

– Начинай уже.

– Мы свободны, как птицы. Сегодня мы ведем трансляцию из тайного места…

– Мы же решили говорить «из законспирированного места», а не «из тайного», – сказала женщина.

– Какая разница? – спросил мужчина.

– Большая. «Законспирированное» звучит авторитетнее. Мы на этом сошлись. Мы же не «Знаменитая пятерка»[8].

– Надо снять этот ролик, Рена.

– Без имен!

– Надо снять этот ролик, чтобы он был готов, товарищ. Если ты будешь все время перебивать…

– Если честно, занавески – не мой косяк.

Мужчина глубоко вздохнул, и резиновая маска сделала хлюп-хлюп-хлюп, когда он выпускал воздух изо рта.

– Мы свободны, как птицы, – снова сказал он. – Сегодня мы ведем трансляцию из законспирированного места…

– Мы не «Знаменитая пятерка», – сказал я.

– Тама! Ах ты дурачок непослушный! – сказала женщина, но при этом засмеялась.

– Это не смешно, – сказал мужчина. – И не инфантилизируй его.

– Это не смешно, – сказал я.

– Тсс, Тама, – шикнула женщина. Потом она попыталась приложить палец к губам, то свернула резиновый клюв сперва на одну сторону, потом на другую, отчего лицо ее стало выглядеть ужасно. Мужчина сказал:

– Мы свободны…

– Наша жизнь теперь в долбаной прямой трансляции, – сказал я.

– Может, отснять все без него? – спросила женщина.

– С чего это вдруг? – крикнул мужчина. – Весь смысл в том, что он в кадре!

– Можем показать его в самом конце. Ну, знаешь, как доказательство.

Мужчина сверлил ее взглядом из-под маски.

– Товарищ, – сказал он, – я начинаю сомневаться в твоей преданности делу.

– В моей преданности? – воскликнула женщина. – А кто нашел адрес? Кто проделал весь путь до Тимару – до Тимару! – чтобы купить клетку для попугайчиков? Кто добыл снотворное и маски? Кто написал девяносто процентов речи? И при этом ты – рупор всей операции!

– Ах ты дурачок непослушный, – сказал я.

– Да на здоровье, будь сама этим рупором, – сказал мужчина. – И ни в чем, блин, себе не отказывай. – Он выругался и добавил: – Если сможешь хоть слово вставить.

– Я не выучила, – пробормотала женщина.

– Что не выучила?

– Речь.

– Выходит, рупором все-таки быть мне.

Они посидели в молчании. Я сказал:

– Передай палку для селфи.

– Можем мы подождать, пока он заснет? – спросила женщина.

– Лучше б мы занялись зоомагазином в Гамильтоне, – сказал мужчина. – Разбить витрину, открыть клетки, сделать несколько фоток, и дело с концом.

– Нет, – сказала женщина. – Нет, я хочу привлечь внимание всего мира.

– Что-что?

– Ради дела. Ради нашего дела.

– Ладно, – сказал он, сверля ее взглядом из-под маски, – значит, ради дела.

– Можно его покормить, – предложила женщина. – Вдруг утихомирится.

– Он ни кусочка не тронул. Не думаю, что он голоден.

– Он вроде бы любит кешью. В канал выкладывали снимки, как он их ест. – Женщина подошла к корзинке над холодильником и достала маленький пакетик. – Вот, пожалуйста.

– Черт, ты хоть знаешь, сколько это стоит?

Она пролистала содержимое пластиковой папки, лежавшей возле корзинки.

– Двенадцать долларов.

– Типа, два бакса за орешек?

– Брайан, сейчас…

– Без имен!

– Товарищ, сейчас не время крохоборничать. – И она открыла пакетик.

– Я не разрешал тебе это делать!

– С каких это пор ты здесь главный?

– Я – рупор, а значит, и главный!

– Ой, да уймись ты, – сказала женщина и просунула несколько орехов сквозь решетку.

Вкусно, вкусно.

– Видишь? – обрадовалась она.

Я принялся насвистывать «Шаровой таран».

– Я – рупор, – сказал мужчина, – и я главный. – Он снова поднял палку для селфи, положил вторую руку на мою клетку и заговорил: – Мы свободны как птицы. Сегодня мы ведем трансляцию из законспирированного места после того, как освободили сороку, которую многие из вас знают под именами Тамагочи и Тама. Люди, больше года державшие Таму в плену, эксплуатировали его. Он был извлечен из естественной среды обитания и вынужден спать в детской кроватке. Его наряжали в позорные костюмы, чтобы делать фото и видео на потеху международной аудитории. Возможно, наиболее разрушительным для его птичьего самосознания стало то, что он лишился изначально присущего ему языка. Тюремщики Тамы для собственного развлечения научили его человеческой речи, что аномально, и в навязанном ему словаре множество непристойных слов. Он, очевидно, не понимает, что означают эти похабные выражения и как унизительно для его достоинства использовать их вместо дарованных ему Богом мелодичных звуков. «Свободные как птицы» против любых форм одомашнивания пернатых. Мы убеждены, что Таме должно быть позволено жить как вольной сороке, а не служить чьей-то игрушкой. Мы призываем отписаться от канала его угнетателей и прекратить делать репосты оскорбительных для него снимков, ведь каждый клик по такому изображению еще сильнее виктимизирует Таму. В первую очередь необходимо перестать лить воду на мельницу обогащения людей, лишивших его свободы, и ничего у них не покупать. Когда мы выберем время и место, то выпустим Таму в его природную среду, чтобы он мог летать на воле, как и подобает птице. Хештег «свободныкакптицы».

Он выключил запись, вскинул в воздух кулак и закричал:

– Да! Да, мать вашу!

Женщина пожала плечами.

– Я тоже могла бы это сделать.

– Но я зашибись как справился, скажи?

Она снова пожала плечами.

– Слышала, что я добавил? Про непристойные слова?

– Конечно, слышала. Я же сидела тут же. Молча.

– Охрененная импровизация, сам от себя балдею. – Еще одно движение кулаком.

– Давай проверим, что там в сети, – сказала женщина, но мужчина уже смотрел на своем телефоне то, что записал. Я видел, как его губы шевелятся в отверстии для рта, беззвучно повторяя каждое слово.

Значит, они не собирались меня убивать. Не собирались застрелить, или отравить, или раздавить. Не собирались свернуть мне шею.

Женщина унесла меня обратно в ванную, дала мне остатки кешью и несколько ленточек ветчины. Наверное, день уже клонился к закату, потому что я запел одну старую песню своим старым голосом: «Теперь пора возвращаться… домой, домой, к своей стае…» Остальное никак не припоминалось. Я поклевал ветчину. Водянистая какая-то. Из дешевых.

Через некоторое время я услышал голос женщины:

– Наконец-то! Наконец-то они заметили, что он исчез!

– Отлично, понеслось, – сказал мужчина.

– Боже, ты себя вообще слышишь?

– Теперь так всегда будет? Будешь клевать мне мозг, пока я не сделаю что-нибудь такое, о чем потом пожалею?

– Это ты о чем?

Молчание.

– Брайан?

– Без имен!

– Что ты имеешь в виду, товарищ?

– Ничего. Вообще ничего. Рассказывай, что они написали.

– «Кто-нибудь из местных видел Таму? Его не было весь день, и мы начинаем волноваться».

– И все?

– И все. Но подписчики тут же подняли шум. «Боже, Тама пропал? Надеюсь, с ним не случилось ничего ужасного. Молюсь за Таму. Вы проверяли под кроватями? Моя дочка пряталась под кроватью два часа, когда мы запретили ей смотреть “Губку Боба”. Господь милостивый, да воссияет твой свет и покажет Таме дорогу домой. Надеюсь, его не сбила машина. Может, на него напала собака? Как насчет молнии? Сейчас не брачный сезон? Интересно, у него пенис в форме штопора или нет? Например, у уток пенисы в форме штопора. Тама, жги! Стойте, у птиц есть писюны? Никогда не видел писюна у птицы. У некоторых там еще и шипы бывают. Вряд ли сейчас сезон спаривания, снег ведь! Дебил, Тама живет в Новой Зеландии. Ох, я ведь была там утром и видела, как он ел чернику! Они не спариваются, пока не повзрослеют. Я тоже запрещаю детям смотреть “Губку Боба”. Хештег “найтитаму”. Хештег “вернутьтамудомой”».

– О’кей, значит, выкладываем ролик, – сказал мужчина.

– Хм-м, – сказала женщина.

– Что «хм-м», Рена?

– Господи, без имен! И вообще, я думаю, надо выждать. Чтобы поднялось больше шума.

– Клип поднимет шум, Олигофрена.

– Не называй меня так.

– Олигофрена. Олигофрена.

– Он тебя услышит.

– Олигофрена, он заснул.

– Давай попытаемся вести себя как взрослые люди, ладно?

– Тогда ты можешь для начала выложить в сеть ролик, как мы договаривались.

– Хм-м, – снова сказала она. – Думаю, Бог скажет нам, когда это сделать.

– Что за херня, товарищ? – спросил мужчина. – Ты что, завидуешь?

– Конечно, нет.

– Типа, как когда мама разрешила мне водить «хонду»?

– Да насрать мне на эту «хонду» тогда было, а сейчас тем более.

– А в дневнике ты совсем другое написала.

– Мудак.

– Куда это ты собралась?

– В душ. Вроде как на это твоего разрешения не требуется.

– Оставь мне телефон.

– Конечно. Маску надень.

– На фига?

– Мне надо принести сюда птицу. Я же не смогу принимать душ в маске, так?

Олигофрена отнесла меня в комнату, поставила клетку на стол и ушла в ванную. Мужчина лежал на лососевой кровати и тыкал пальцем в трубку.

– Эй, – крикнул он, – эй, телефон заблокирован. Какой код?

– Извини, мне тебя не слышно.

Дверь в ванную захлопнулась.

– Сука, – сказал мужчина, еще немного потыкал в телефон и уронил его на кровать. Почесывая шею под маской, принялся переключать работавший без звука телевизор, пока не остановился на канале, где голой мертвой женщине разрезают живот по всей длине, а потом зашивают его обратно. Тогда мужчина включил громкость.

Другая женщина, живая и одетая, сказала:

– Могу сообщить вам, детектив, что у нее было примерно восемь недель беременности.

Мужчина из детективного сериала Роба, с пистолетом на боку, склонился к телу:

– Обратил внимание на эти отметины, Трент? Такие же, как у нашей Джейн Доу.

– Типичные раны, полученные при самозащите, детектив, – сказала одетая женщина.

– При всем уважении, доктор, – сказал мужчина с пистолетом, – в этом убийстве нет ничего типичного.

– Ее брат был в отчаянии. Вы же видели, как он плакал на опознании.

– Крокодильи слезы, – сказал мужчина с пистолетом. – Вы научитесь их узнавать, Трент.

– Хвать-похвать, – сказал я.

Когда началась реклама, мужчина встал с кровати и пролистал содержимое пластиковой папки на холодильнике. Схватил заблокированный телефон, отбросил и взял на прикроватном столике другой, большой.

– Это Брайан Холмс, номер тридцать три, – сказал он. – Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису?

Потом он повесил трубку. А потом до него дошло. Не про крылышки. Про имя.

– Блин, – пробормотал он, поглядывая на меня. – Блин, блин, блин, блин, блин. – В два шага он оказался возле моей клетки и сказал: – Это просто псевдоним, а не мое настоящее имя. Дошло? Дошло?

Я принялся чистить хвост.

– Мы ей ничего не скажем, хорошо?

Пронырливый проныра.

Струйка пота вытекла из-под его маски и скрылась под футболкой. Я все так же охорашивал хвост.

– Хочешь еще кешью? А? Вкусных кешью?

– Ты, значит, сменил пластинку? – сказала Олигофрена.

– Э-э, да, – сказал Брайан Холмс. – Он, ну, такой славный, правда? – Он просунул палец в клетку и погладил меня. – Такой хороший, хороший мальчик.

Мне хотелось посмотреть, как мужчина с пистолетом возьмет преступника – схватит на благотворительном ужине, загонит в угол на заброшенной фабрике («держи руки так, чтобы я видел, козел!»), – но Олигофрена отнесла меня в ванную, выключила свет и закрыла дверь. В черной черноте я представил, как исчезает моя клетка, исчезают жердочка и колокольчик, при каждом движении ударявший меня по голове, дешевая ветчина, которая пахнет мылом, люди, притворяющиеся сороками. Я думал о Женщине-Солнце, возвращающейся своим подземным путем к востоку, ее факел из коры потух, и сороки, настоящие сороки, ждут ее, чтобы поприветствовать, когда она вновь зажжет пламя и начнется рассвет. Я был в своей комнате, в собственной кровати, я запихивал внутренности обратно в своего медведя, и его сердце застучало снова. Я дремал под пухлым солнцем-луной-звездами-облаками, колесо обозрения пело свою песню разбитого стекла, оно крутилось и крутилось, голова, голова, голова, голова, нет головы, и Глаз смотрел на меня, даже в темноте улавливая, когда я вздрагивал или потягивался. Прямо за стеной спали Роб и Марни, и, если пробраться по коридору к ним в комнату и вскочить на кровать, они откатятся друг от друга, освобождая мне теплое место посерединке.

Меня разбудил электрический свет, яркий, как в полдень, и зажужжавшая вентиляция. Я прищурился, моргнул, а потом увидел Олигофрену, бледную, в пижаме, которая приковыляла к унитазу. Растрепанные светло-каштановые волосы, высокий лоб, острый маленький подбородок. И никакой маски. Она села, на миг вперилась в незнакомый пол, оглядела незнакомые стены. Наткнулась взглядом на клетку. Заметила внутри клетки меня.

– У уток пенисы в форме штопора, – сказал я.

Она открыла рот, снова закрыла.

– Ты что, завидуешь? – сказал я.

– Тама, пташечка, – поспешно зашептала она, спуская воду в унитазе и намывая руки одним из крошечных кусочков мыла, – этого не было, окей? Ты никогда меня не видел.

– Ты никогда меня не видел, – сказал я.

– Ладно, ладно, – зашептала она, – это будет наш маленький секрет, хорошо? Чисто между нами и Богом. Ты хороший мальчик. Хороший мальчик.

И она выключила свет.

Утром – наверное, это было утро – пришел Брайан Холмс и открыл дверцу клетки, чтобы поставить на поддон немного сырого фарша. Ягнятина. Приличного качества. Он принялся чистить зубы прямо в маске, хлюп-хлюп-хлюп-хлюп. Потом вдохнул, посмотрел на меня, поколебался, закатал резиновый край маски выше рта и снова стал чистить зубы. Его лицо не было ни человечьим, ни птичьим.

– Что ты говоришь? – крикнул он, вытер губы, вернул на место маску и вышел из ванной.

– Ужасно волнуемся… отсутствует уже двадцать четыре часа… совсем на него не похоже… вознаграждение за его благополучное возвращение…

– Сколько?

– Десять тысяч долларов.

– Ого! Они и правда хотят его найти.

– Это мелочь по сравнению с тем, как они на нем наживаются.

– Хорошо, значит, сейчас мы выложим ролик.

– Нет, пусть они еще потомятся. Пусть думают, что он мертв.

– Сколько еще ты собираешься откладывать? Тебе это нравится, да? Наслаждаешься своей мелкой властью? Своим трагическим спектаклем?

– Бог скажет нам, когда придет время, – заявила Олигофрена.

Я повозился с защелкой на двери клетки. Приподнял ее, отпустил. Приподнял, отпустил. Приподнял, толкнул дверцу, отпустил. И выпрыгнул наружу.

В комнате эти двое все еще препирались насчет ролика, поэтому я вспорхнул к корзинке с едой и угостился кешью из нового пакетика. Брайан Холмс был в маске, но маска Олигофрены лежала на кровати, бесформенная, с пустыми глазами.

– Я рискую сильнее, чем ты, – сказал Брайан Холмс. – Это ведь меня могут вычислить. Узнают мой голос, и готово.

Олигофрена рассмеялась:

– Да кто его узнает? Соцработник, который занимается твоим пособием по безработице? Тетушка Пэм? Мы оба знаем, какой у тебя круг общения.

Кто-то постучал в дверь. Они застыли – и увидели меня.

– Обслуживание номеров, – донеслось с той стороны двери.

– Ой, да уймись ты, – сказал я.

В молчании они посмотрели на меня, на дверь, на ванную, друг на друга.

– Обслуживание номеров, – снова сказала женщина за дверью, потом открыла ее и попыталась войти.

Брайан Холмс метнулся через всю комнату.

– Спасибо, не надо, – сказал он, стараясь загородить меня собой. – У нас все нормально, спасибо.

От женщины пахло чем-то вроде сосен, она катила тележку с бутылками и тряпками, которые пахли чем-то вроде сосен.

– Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису? – сказал я.

– Желаете заказать еду в номер? – спросила женщина.

– Нет, спасибо, – сказал Брайан Холмс.

– Желаете пополнить мини-бар?

– Нет, все в порядке. Спасибо. Большое спасибо. – Он закрыл дверь.

– Маска, – сказала Олигофрена, и его руки взлетели к лицу.

– Черт! Как думаешь, она заметила?

– Ну да.

– Черт! Черт!

– Да они тут всякого повидали, – отмахнулась Олигофрена.

– Ты должна была повесить табличку «не беспокоить»!

– Нет, я попросила об этом тебя.

– Я ясно помню, как ты обещала повесить табличку.

– А я ясно помню твои слова, что ты забронировал номер с двумя кроватями, однако мы здесь, – и она указала на лососевую кровать. – В любом случае она решила, что это какие-то сексуальные забавы.

– Я не занимаюсь птичьим сексом с собственной сестрой!

– Ты никогда меня не видел, – сказал я, вытаскивая из пакета еще один орех.

– И какого рожна Тама оказался снаружи?

– Ты же его кормил, – сказала Олигофрена. – Наверное, не запер клетку.

– Так вот, теперь он тебя видел.

– Ну-у…

– Он сможет тебя узнать.

– Брайан, он – птица.

– Без имен!

– Мудила, он – птица.

– Ты же знаешь, они запоминают лица.

– Ну и когда он увидит нас снова?

– Брайан Холмс, – сказал я, – номер тридцать три.

– Жопа, – сказал Брайан.

– Итак, подытожим, – сказала Олигофрена, – ты распсиховался, потому что он видел мое лицо, притом что он знает твое имя и фамилию, на которые ты, судя по всему, бронировал этот номер.

– Не тупи, – сказал Брайан Холмс, – я забронировал номер под псевдонимом.

– Значит, Тама просто угадал твое полное имя?

Он воззрился в потолок.

– Я, наверное, проговорился, когда заказывал еду.

– Мудак, – сказал я.