Барбара сказала:

– Марни, ты знаешь мое отношение к секретам. Вокруг шныряют люди.

– Что она сделала на этот раз? – спросила Анжи, вся такая нормальная, воплощенная невинность. Она закрыла лицо руками и спросила: – Где мамочка? Куда мамочка спряталась? – Ее малыш хохотал без умолку. Ни слова о «ситуации с птицей». Ни слова об «убивайте их вечером». Она положила себе шоколадный бисквит. Сама беззаботность.

– Не понимаю, мам, о чем ты, – сказала Марни, споласкивая в раковине три кофейные кружки и насухо вытирая их полотенцем.

– Почему бы тебе не купить посудомоечную машину? – спросила Анжи. – Теперь-то ты можешь это себе позволить, правда?

– Пожалуй, – сказала Марни, намывая блюдечко. – Мы вообще подумываем о ремонте. Но нам по-прежнему нужно быть осмотрительными.

– Ладно, – сказала Анжи, – но что за люди, которые шныряют вокруг?

– Просто передай мне эту сраную простыню, – сказал я.

– Ты не против того, чтобы запретить ему ругаться при ребенке? – спросила Барбара.

Анжи взглянула на меня и снова спряталась за своими руками:

– Где же мамочка? Куда она делась? – И ни словечка о том, чтобы убивать пойманных птиц незаметно.

– Я была утром у Линетт, – сказала Барбара. – Она не производит впечатление счастливой женщины, Марни. Совсем не производит. Сообщила мне, что ты уволилась. Ну, я ей говорю, что ничего подобного не слышала, а она говорит, это произошло на прошлой неделе. Говорит, честно скажу тебе, Барбара, я очень расстроилась. Твоя дочка меня так подвела, вернее будет сказать, предала, вот такое у меня чувство. Я ей говорю, господи, она что, в кассу залезла? А Линетт мне – да может, лучше бы и залезла, такое хоть понять можно. Но она просто испарилась ни с того ни с сего, а на дворе ведь декабрь, все хотят покупать летнюю одежду и свадебные наряды. Тогда я и говорю: Линетт, могу только прощения у тебя попросить, я совсем не так ее воспитывала, мне-то она даже не намекнула, так что у меня просто слов нет. Марни, ты же там четыре года работала! Может, это и не брендовый магазин, но вполне хорошее место, если особых амбиций нет. Большая скидка для персонала, целый окорок на каждое Рождество. Не могу понять, Марни, что ты там себе думала, когда променяла это на продажу календарей и мягких игрушек.

– Плюшевых игрушек, – сказала Анжи.

– Плюш, – сказал я. – Плюш.

– Я не скрывала, что увольняюсь, – сказала Марни. – Это не было тайной.

– Анжела, ты знала?

– Конечно.

– Ясно. И ты, значит, тоже решила мне не сообщать.

– Мам, никто от тебя ничего не утаивает, – сказала Марни, – просто все произошло стихийно. Я сейчас за неделю зарабатываю больше, чем у Линетт за год.

– А она, между прочим, очень расстроена, что ты даже не упомянула ее магазин у себя на канале, и все эти твои любители сорок о нем ни сном ни духом. Только подумай, говорила она мне, как это было бы хорошо для бизнеса.

– Просто передай мне эту сраную простыню, – сказал я.

– Здесь ребенок! – Барбара показала на малыша.

– Вижу, ты потихоньку все тут налаживаешь, – сказала Анжи. – Я очень за тебя рада.

– Все нормально, справляюсь более-менее, – ответила Марни. – Хотя еле успеваю отправлять заказы. А Лакшми говорит, на нее каждый день выходят новые рекламодатели.

– Ты это заслужила! Тебе так долго пришлось бороться, что теперь самое время выйти на широкую дорогу.

И ни одного упоминания про «убить птицу быстро и наверняка». И про «сверните голову одним резким движением».

– Тебе кранты, засранец, – сказал я.

– Невозможно! – воскликнула Барбара и вывела малыша во двор смотреть медно-рыжих кур, которые даже петь-то не могут. – Давай поищем птичек получше. Птичек поприятнее.

– Вот как, значит? – сказала Марни, когда мать уже не могла ее услышать. – Я заслужила? – и соскребла немного ржавчины с ножки кухонного стола.

– Эта штука ведь выключена? – Анжи показала на Глаз, и Марни кивнула. – Не поняла, что ты имеешь в виду. Конечно, ты заслужила. Вы оба заслужили.

– Все так быстро изменилось! Так забавно было это начинать, немножко отвлечься от всего, и вот уже весь мир хочет следить за каждым нашим движением. Требует этого. А Роб такой замкнутый, ценит уединение…

– Но он же не возражает, так? Я имею в виду дополнительный доход, Роб ведь понимает, как ему повезло?

– Я думала, деньги снимут напряжение, – сказала Марни. – Даже не знаю. Но мне грех жаловаться.

– Да, грех, – сказала Анжи.

Я услышал, как открылась входная дверь, а потом Роб позвал из коридора:

– Мар! Мар!

– Мы на кухне!

Роб явился с новой делегацией подписчиков: инфлюэнсером по имени Таммра (пишется с двумя «м») и глухим мальчиком, который прикладывал ладонь к моей грудке, когда я говорил.

Вечером, почистив зубы, Марни стояла в ванной и смотрела на себя в зеркало, пока Роб ждал ее в постели. Потом она стала делать движения, которые они с Анжи репетировали для песни, и шевелила губами, как будто хотела что-то сказать, но не издавала ни звука. Показала пальцем на свое отражение, наклонилась и повернулась, наклонилась и повернулась. Послала сама себе воздушный поцелуй. Наверху что-то кралось под крышей, и мотылек бился о плафон, который казался похожим на луну, в которую набились дохлые мотыльки.

Строитель пришел на следующий день. Смахнул труху, оставленную древоточцами, воткнул лезвие ножа в прогнивший подоконник.

– Я здесь вырос, – сказал Роб, глядя на него.

– Я здесь вырос, – сказал я.

– Ох уж эти деревянные дома, – покачал головой строитель. – Его перевезли?

– Да, по частям, когда строили эту проклятую плотину, – сказал Роб. – А все каменные постройки мы потеряли.

– Эти старички замечательные, но, если за ними не следить, от них можно ждать всяких неприятностей. – Строитель вынул из кармана стеклянный шарик с крошечным оранжевым огоньком внутри и положил на пол в кухне; шарик покатился и проделал весь путь до темного коридора, где стены прогибались под тяжестью дома, ударился о плинтус и покатился дальше. Строитель сказал Робу: – Сваи фундамента гниют, дружище, они начали погружаться в землю, потому все и перекосило. А каркас у дома слишком маленький, поэтому балки пола прогибаются, и балки потолка тоже, вот весь фасад и пошел трещинами. Трубы почти наверняка проржавели. Дымоход грязный и собран тяп-ляп, а значит, может рухнуть, если раньше возгорания не случится. У вас же вдобавок проводка старая и стены деревянные, это увеличивает опасность пожара. Крышу нужно менять, водосточные желоба на соплях держатся, водосточные трубы ржавые, окна заклинивают, да еще и древоточцы вдобавок. У вас их, приятель, очень много, я, пожалуй, столько почти нигде и не видел. В щели просачивается вода, а значит, плесень и гниль. В данный момент нужно менять так много деревянных частей, что у вас, пожалуй, вообще дома не будет.

– Вообще дома не будет? – сказал Роб.

– Вообще дома не будет? – сказал я.

Строитель показал на меня своим ножом:

– Он так часто делает? Повторяет за вами?

– Бывает, – ответила Марни. – Это его коронный номер.

Как же она мной гордилась!

– Я ведь мог о нем слышать, да? На самом деле он не такой крупный, как кажется.

– Почти все так говорят.

– Мой брат повторял все, что я говорю. Чуть с ума меня не свел. Я как-то раз побил его из-за этого, сломал ему руку.

– Вообще дома не будет? – сказал я.

– С ним точно не заскучаешь, – рассмеялся строитель.

– Дело в том, – сказала Марни, – что мы надеялись все тут укрепить. Сделать надежным. И не возражаем против того, чтобы какое-то время жить среди строительного беспорядка. Вы же наверняка видели по телевизору программы, где семейные пары восстанавливают старые виллы. Вешают люстры в ванной. Сносят лишние стены, чтобы стало светлее.

– Чтобы этого добиться, у здания должен быть крепкий скелет, – сказал строитель.

– А если крепкого скелета нет, – сказал Роб, – какие у нас варианты?

Строитель показал на ходы древоточцев в кухонной двери.

– То, что вы видите, лишь вершина айсберга, приятель, – личинки, похоже, годами грызут древесину, проедают внутри целые лабиринты не только у самой поверхности, но и в глубине. В сердцевине. А если затронута сердцевина, вся конструкция теряет надежность. Вот если бы вы занялись этим гораздо раньше… Но сейчас уже ничего не починишь. Проще снести дом и с нуля выстроить новый.

Он подобрал свой стеклянный шарик с крошечным оранжевым огоньком внутри и сунул обратно в карман.

После его ухода Роб осел на диван.

– Может, все не так плохо, как он думает, – сказала Марни. Она подошла к черной коробочке и еще раз убедилась, что Глаз выключен. – Нам нужно второе мнение. Некоторые из вилл, которые показывали по телевизору, уже готовы были рухнуть, но их все равно удалось починить.

– Я всегда думал, что мы приведем дом в порядок, как только появятся деньги, – сказал Роб. – И теперь мы хорошо зарабатываем, но не можем его отремонтировать. – Он открыл чехол с топорами и принялся водить по лезвию точильным камнем. Сглаживал заусенцы и неровности.

– Это пока неточно, – сказала Марни и освободила для меня место на диване, чтобы я мог устроиться между ней и Робом.

– Это пока неточно, – сказал я.

– Ребенком я думал, что разбогатею, – сказал Роб. – У меня был план. Я собирался скупить соседние фермы, а потом все, что вдоль Уайлденесс-роуд. Отец создал тут все на грязи и камнях из сухого речного русла. Выжег матагури и папоротник, перепахал и огородил землю. И в хорошие годы, когда мы занимались мериносами, у него было по ягненку от каждой овцы, а клевер вырастал такой высокий и густой, что я прятался в нем, и никто не мог меня найти. Мама говорила, что я не должен идти по стопам отца – что даже хорошие годы на самом деле тяжелые и потому фермеры становятся тяжелыми людьми. Но я не был похож на папашу, знал, что я совсем не такой. В летние каникулы собирал мяту для торговца, который приезжал на своем фургоне. Он показал мне и моим братьям, как искать ее среди ив у реки. Я всегда находил самые лучшие участки, вынюхивал их, как пес. Когда идешь вниз по течению, на берегах иногда такие заросли ивняка и дрока, что проще топать по речке. Проходишь пару сотен метров по грудь в воде, а потом выбираешься на берег, куда иначе не забраться. Может, там ничего и не будет, а может, наткнешься на поляну, большую, как этот дом, и вся она поросла мятой. Это было как золото найти. Кустики мяты доходили до пояса, росли плотно, и можно было собирать ее там хоть целый день. У меня был собственный мясницкий нож, я брался за стебель сверху, срезал его под корень и принимался за следующий. Складывал всё в большие охапки, чтобы верхушки смотрели в одну сторону. А потом садился и начинал обрезать листья, просто вел по стеблю большим и указательным пальцами, и в конце откручивал верхушку. Пальцы от этого становились черными, их не удавалось отмыть, избавиться от запаха, резкого и холодного даже под палящим солнцем. Я был страшно одержим поисками, рыскал и рыскал по кустам и среди деревьев, высматривал очертания этого растения, поэтому, когда перед сном закрывал глаза, не видел ничего другого, кроме листьев мяты. Я рисовал карты и отмечал на ней, где уже побывал и куда только собирался. Через много лет мне попалась одна из них, и я удивился, каким крошечным изобразил наш дом. Какой крошечной изобразил Уайлденесс-роуд, а вот участки, где росла мята – а значит, и деньги, – на моих рисунках были просто огромными.

– Ты мог утонуть, – сказала Марни. – Тебя могло унести течением.

– Но не унесло же.

– Неужели твои родители не волновались?

– Насколько я помню, нет.

– Насколько я помню, нет, – сказал я.

– А что ты с ними делал? С деньгами.

– Я копил на игровую консоль, и я ее купил, но братья спускали свои заработки на чипсы и комиксы, поэтому мне пришлось делиться консолью с ними. Они никогда не трудились так упорно, как я. Их не очень-то волновала работа. Мы складывали все листья в муслиновые мешки, чтобы они могли дышать, скупщик мяты взвешивал их и платил нам наличными, кажется, пять долларов за килограмм минус семь процентов за усушку. Это казалось мне несправедливым, как будто деньги – раз! – и испарялись. На следующее утро мешки первым делом отправляли в Крайстчёрч на междугородних автобусах. Как-то раз прошел слух, что один мальчик, чтобы получить за свои мешки побольше, подлил в них воды, но в автобусе мята от жары забродила и вспыхнула. Не знаю, правда ли это, скорее всего нет, но папаша распсиховался. Сказал, что, если мы попытаемся выкинуть что-то в таком духе, нам мало не покажется и он заставит нас оплатить ущерб. Помню, в последний год, когда я собирал мяту, у нас была вечеринка в конце сезона. С костром. Первая вечеринка, на которой я вообще побывал.

Отец, когда явился за мной, засек меня с пивом в руке и очень тихо, так, чтобы никто больше не услышал, сказал, что на моем месте поставил бы бутылку. Я сразу понял, что меня ждет впереди. А папаша стал разговаривать с народом, шутить и смеяться, в точности как отцы других ребят.

Роб перестал водить по лезвию топора точильным камнем и посмотрел на свои пальцы, как будто на них до сих пор могла остаться чернота, но лишь мельчайшая металлическая стружка поблескивала у него на коже и на одежде.

– Сколько тебе тогда было? – спросила Марни. – Когда ты один бродил в реке?

– В тот последний год, пожалуй, лет десять.

– Десять?

– Ага.

– Я бы ни за что не допустила, чтобы наш ребенок… – начала Марни и остановилась.

Они оба погрузились в молчание. Мне тоже не пришло в голову, что сказать.

Я слышал, как Помогай скулит на заднем дворе. Он копал одну из своих ям, отчаянно пытаясь найти что-то, чего там не было.

– Давай я сделаю нам чаю? – сказал Роб.

– Нет, – сказала Марни.

– Может, кофе?

Она покачала головой.

– Тогда что тебе принести? Воды? Пива?

– Ничего не надо. Ничего.