Начнем с того, что существовало два разных Роба. Старый Роб все еще наблюдал за мной так, будто что-то затевает, будто хочет отвезти меня на бойню, туда, куда возит кормовых овец, или погрузить в фургон, приезжающий за ягнятами и увозящий их навстречу невеселой участи. Старый Роб все так же колотил в стенку спальни, когда я начинал разговаривать по ночам. Он все еще проверял уровень зерна в хранилище и говорил, что его недостаточно, а также уровень дождя на дождемере, и считал его слишком низким. Он все еще подсчитывал убытки и злобно смотрел на разросшиеся кусты шиповника и утесника. Он все еще ходил в сосняк с ружьем, натянув балаклаву, закрывая лицо, как преступник, и, несмотря на тревожные крики, я по-прежнему верил словам Марни – мол, ее муж отстреливает кроликов, потому что они вредители. Но в гостиной, на кухне и на заднем крыльце, там, куда смотрели Глаза, появлялся новый Роб. Он следил, чтобы на диване были бельевые прищепки, с которыми я любил играть, он приносил мне кусочки бекона и кураги. Смеялся, когда я прокладывал себе путь за рваные занавески или ковырял шелушащуюся краску. Помогал с моими костюмчиками, поправлял беретку, если Марни одевала меня художником, и приспосабливал восемь длинных лапок, если она наряжала меня пауком. Соглашался со всем, что я говорю: «Конечно, Тама, как скажешь, Тама». Он по-прежнему смотрел детективные сериалы про красивых мертвых женщин, которым протыкали ножом их неверные сердца, шеи и глаза, но, вскакивая во время рекламных пауз, приносил чай, а не пиво и всегда почесывал мне спинку, когда проходил мимо.

– Это «висяк», Тама? – говорил он. – Даже не смей говорить такое! Даже не смей!

Подписчики с восторгом проглотили это со всеми потрохами. «Что за дивная семья», – писали они. «Тама, тебе повезло, что твои папа и мама такие заботливые». «Мужчинам на заметку: вот как нужно обращаться с теми, кого вы любите». «Это настоящий мужчина».

Я знал, что Роб просто исполняет свою роль, дожидаясь, когда на него прольется денежный дождь, но также заметил: мне не припомнить, когда он в последний раз ударил Марни. Поэтому я тоже продолжал играть свою роль, позировал для фотографий, устраивал представления для видеороликов. Показывался подписчикам, когда они приезжали. Болтал без умолку. Ради Марни. Ради денег. И даже почти не думал о том, что она говорила по радио, когда представилась как Меган: что Роб убил ее младенчика еще до рождения. Возможно, это просто страшная сказка. А возможно даже, что все это говорила вовсе не Марни.

Однажды я услышал, как Роб свистит, разуваясь у задней двери. Я привык к немузыкальным звукам, которые он издавал, работая с собаками, веля Дымке стоять, подзывая к себе Помогая, но сейчас все было иначе: Роб насвистывал песенку, нежную и ритмичную, а собак и рядом не пробегало. Мелодия наполнила заднее крыльцо и последовала за ним в кухню, где Марни готовила ужин, а я лежал на меховой думочке в костюме пожарного.

– Трансляция идет? – спросил он и кивнул в сторону Глаза на подоконнике. Марни покачала головой. – Сколько мы сегодня заработали?

– Миллионы, – ответила Марни. – Миллиарды.

– Ты ж моя девочка! – Он поставил свой ноутбук на кухонный стол и добавил: – Посмотри баланс. Мне даже не верится, но тут все верно.

Когда я вскочил на стол, чтобы тоже посмотреть, он не прогнал меня.

– В смысле, как такое вообще возможно? – сказал он. – Как мы так быстро вышли на прибыль?

Я перепорхнул на крышку ноутбука, но Роб только засмеялся.

– Отчасти благодаря торговле, – ответила Марни, – но в основном за счет рекламы.

– Тама, малыш, ты просто красавчик, – сказал Роб.

Я подумал, что он собрался меня поцеловать, и прыгнул обратно на свою думочку.

– Мы сможем заменить трактор, – сказал он, – починить все в стригальне. И в доме. И везде.

– Думаю, надо уволиться от Линетт, – сказала Марни.

– Точно, – поддержал Роб, – правильная мысль.

– На этой неделе подам заявление.

– Конечно.

Она погладила его по плечу, но он сказал:

– Не трогай меня, я весь в грязи. – А Марни засмеялась и сказала, что в этом нет ничего страшного.

Когда Роб ушел в ванную принять душ, Марни отправила на гриль бараньи отбивные. Потом скрестила руки на груди, склонила голову набок и посмотрела на меня, а я смотрел на нее. Она сказала:

– А я почем знаю, Тама? Но давай не будем ставить это под сомнение, хорошо? Всё так, будто он снова вернулся – тот Роб, за которого я выходила. Он говорит, что даже курить бросил.

Получалось, что новый Роб – это старый Роб, а значит, старый Роб должен быть новым Робом, и мне не следовало ставить такое положение вещей под сомнение, вот я и не ставил.

Но, возможно, это нужно было сделать.

Хотя теперь это вряд ли имеет значение.

Марни сфотографировала меня в костюме пожарного и сказала:

– Люди могут меняться. Серьезно, я в это верю. И ведь нельзя сказать, что он не сожалеет о том, что делал. Ты ведь видел, как он плачет. Как стоял на коленях у моих ног и умолял. Это наш второй шанс, Тама. Ты дал нам второй шанс. Наш маленький мальчик. Мы вышли на новый этап, я знаю. И вот еще что: то ли ты ведешь себя тише по ночам, то ли Роб просто тебя не слышит, но он даже спит крепче. Разве мы не заслуживаем лучшей жизни? Ты ж мой хороший!

Роб вернулся из душа чистенький, порозовевший. Он ел свою отбивную руками, откусывая мясо от косточки, пока я клевал из блюдечка нарезанное кусочками сердце. Роб сказал:

– У меня на эти места была аллергия. Ребенком я прятался среди сосен, где папаша не мог меня найти, но от них у меня началась астма. Я задыхался и один раз чуть не умер. Мама говорила, что нам надо все продать и переехать, но папа сказал, что мы не продали имущество, когда строили эту чертову плотину, и уж тем более не продадим его сейчас только потому, что я иногда кашляю, вот мы и остались. И я привык тут жить. Братья никогда не любили все здесь так же, как я. Помню, как-то в выходные мы втроем поднялись так высоко в горы, как только смогли, на вершину скалистого выступа, который между собой называли дымоходом. Он такой высокий, острый и тонкий, нам едва хватило там места, зато оттуда был виден весь громадный мир. Я сфотографировал Лачи и Адама, как они вцепились в этот уступ, а через много лет показал снимок Лачи и спросил, помнит ли он эту нашу вылазку. И он мне на это – ой, а разве ты был с нами тогда? Я ему – а кто тогда, по-твоему, сделал эту фотку? Какого хера, я, по-твоему, вообще не существую? Когда мы спускались, ты упал, сказал я ему, разбил коленку, я стал смеяться над тобой, и ты бросил в меня камнем. Но он сказал, что совсем ничего такого не помнит.

Позднее, когда они поужинали, Роб дал мне косточку от своей отбивной, чтобы я мог выклевать оттуда мозг.

На рассвете я услышал, как за окном спальни кто-то обращается ко мне на родном языке: это сестра звала меня издалека.

– Брат! Брат! Лети сюда и попробуй! Лети и отведай!

Пока я не совсем проснулся, мне казалось, что я снова в сосняке, снова слеток и она учит меня разбивать улиток о землю и наклонять голову, чтобы слышать движение личинок, которые под землей грызут корни трав. Я открыл глаза, встряхнулся, пробуждаясь, покинул свою кровать, свое желтое одеяльце, вращающееся солнце с луной, звездами и облаками, миновал коридор, выскользнул в кошачью дверцу – мяу! – и устремился на голос, голос моей крови. Почему сестра зовет меня сейчас? Неужели мне наконец прощен мой уход? Неужели так заведено в дикой природе? Но голос сестры доносился не из сосен. Я летел над гравиевой дорожкой вниз, к вишневому саду, где ветви ломились от почти созревших ягод, мягких, подрагивающих, ярко-зеленых в бледном утреннем свете. С деревьев на нас смотрели яркими глазами муляжи птиц, я знал, что они – неживые, что это просто такой трюк. Быть может, мы снова станем играть в наши игры, сестра и я, передавая друг дружке листок, «держи его, нет, не хочу, держи сам», и переворачиваться на спины при появлении отца, показывая ему свои мягкие брюшки. А когда вся стая запрокинет головы в совместном хоре и сорочий гимн вознесется, сотрясая голубые небеса, я буду знать его слова.

– Брат, – звала сестра, – тебе надо это попробовать. Сюда, я здесь!

Я нашел кусочек свиного сала и кусочек бараньего жира. Пришлось задержаться, чтобы их схватить.

– Сюда, – звала сестра. – Ты почти на месте.

Потом я увидел ее на траве у дальнего забора, в проволочной коробке.

– Ты в ловушке? – спросил я.

– Нет.

– Разве это не ловушка?

– Не ловушка. Не ловушка.

У коробки было два отделения, их разделяла зеркальная стенка, а еще имелся вход, как приглашение к пиру, там блестела крышка от консервной банки, и мне следовало догадаться, следовало заподозрить.

– Бараний жир, сало, кошачий корм, масло, – сказала сестра. – Хочешь попробовать? Все это можно отведать. Можно съесть.

Низкое утреннее солнце сверкнуло в зеркале, зеркало сверкнуло в моих глазах, и мне следовало догадаться, следовало заподозрить, но передо мной было все для сияющего пира, все для еды, и меня звала моя сестра, моя кровь, и я вошел внутрь. И дверца захлопнулась.

– Теперь мы оба попались, – сказала сестра.

– Зачем ты это сделала?

– Мне было одиноко. – Она высунула голову из-за зеркала и посмотрела на меня.

– Тебе кранты, засранец, – сказал я.

– Что это значит?

– Не знаю.

– Ты больше не говоришь как птица.

– Нет?

– Нет.

– Но они сделали птицу, которая говорит как я. Роб и Марни. Люди в доме.

– Люди не делают птиц. Люди делают людей. Наверное, они украли яйцо.

– Эта птица не из яйца.

– Не может быть. Без яйца птицы не сделать. Откуда она взялась?

– Из картонной коробки.

– Что такое картонная коробка?

– Вроде квадратного яйца.

– Ой.

– И внутри этой птицы мой голос. Мой человеческий голос. Он говорит: «Доброе утро, добро пожаловать, я – Тама. Тебя так и хочется съесть. Это не смешно. Мяу».

– Значит, не настоящая птица.

– Подделка. Копия.

– Кстати, о птицах, – шепнула сестра через сетку, – тут со мной кто-то есть.

– Где?

– В клетке. – Она склонила голову набок. – Кто-то зашел вместе со мной, с другой стороны.

– Ты же говорила, что тебе одиноко.

– Очень.

– Но ты не одна.

– Эта птица со мной не разговаривает. Только делает то же самое, что делаю я. – Сестра опустила голос еще ниже. – Она и сейчас меня передразнивает.

– Это сорока? – спросил я.

– Да.

– И она повторяет все, что ты делаешь. Каждое движение.

– Да.

– Точно в то же самое время.

– Да! Да!

– Это – зеркало. Это ты.

– Я?

– Твое отражение. Игра света.

Сестра отступила и уставилась на зеркало. Поджала одну ногу. Поджала другую. Расправила крыло.

– Посмотри на нее. Она великолепна. У тебя тоже есть отражение?

– Да.

– Покажи.

– Не могу.

– Думаю, у тебя его и нету вовсе. – Сестра отвернулась и стала доедать остатки кошачьего корма, поглядывая в зеркало перед каждым новым клевком. – Ладно, – сказала она, покончив с едой, – ты собираешься меня выпустить?

– Как я это сделаю?

– Не знаю. Ты же самый умный мальчик на свете.

– Мы в ловушке, – сказал я. – Это ловушка. Отец много раз нам про них рассказывал.

– Да. Он нас убьет. Это ты виноват.

– Он не сможет нас убить, если мы не выберемся.

– Тогда как нам выбраться?

– Наверное, можно позвать на помощь.

– Отец нас убьет.

Я вгляделся в сад: ряд за рядом слева тянулись деревья, справа была ограда вдоль главной дороги. За полосой гравия виднелся яркий, как желток, дом, стригальня, сеновал и зернохранилище, и громадные темные сосны, прорезавшие воздух на склоне холма черными силуэтами. Никакой Марни, чтобы меня спасти. Я услышал, как ожил мотор мотоцикла и голос Роба, который звал собак: «Ко мне, Датчи! Ко мне, Ночка. Дымка! Помогай! Обходите справа!»

– Эй, – услышал я сестру. – Эй, эй! Ау!

– Что?

– Я могу забрать твой кошачий корм?

Не знаю, сколько прошло времени – скорее всего, почти все утро. Мимо проехала Марни, направляясь в магазин Линетт, два туриста с рюкзаками проследовали к нашему дому и обратно, когда никого там не обнаружили.

– Как думаешь, может, это он? – донеслось до меня.

– Это слеток, – сказал другой турист.

– А вон тот?

– Тоже слеток.

Некоторое время возле ловушки перепархивал с места на место веерохвостый голубь, попискивая на бараний жир.

– Дверь, – сказала ему сестра и всем телом вытянулась в сторону щеколды. – Открой дверь.

– Он слишком маленький, – сказала я.

– Маленький-маленький, – пропищал голубь.

– И слишком глупый, – сказала сестра.

– Глупый-глупый, – пропищал он. Потом сел на крышку клетки и стал смотреть на нас, его хвостовые перья растопырились, как белая человеческая ладонь. – Глупый-глупый.

– Почему тогда он снаружи, а мы – внутри? – спросил я.

– Заткнись, – сказала сестра. – К тому же тут бараний жир, сало, кошачий корм, масло.

– Жир-жир-жир-жир-жир, – закурлыкал голубь.

Сестра схватила кусок бараньего жира, помахала им перед голубем:

– Хочешь, дружок?

– Жир-жир-жир-жир-жир, – сказал голубь.

Сестра проглотила кусок, потом просунула клюв сквозь проволочную крышу и попыталась спихнуть голубя, но тот просто перескочил на другую проволоку и продолжил петь на одной ноте.

– Можешь поймать его и съесть? – спросила меня сестра. – Протащить в эти дырки по кусочкам?

Роб с собаками гнали овец на двор, и мы наблюдали, как те делают, что им велят.

– Жарко стало, да? – сказала сестра.

– Жарко, – согласился я. В горле пересохло. Где же кровь дьявола, чтобы увлажнить язык?

Сестра снова любовалась собой перед зеркалом, распушала перышки на груди.

– Эй! – Она вдруг посмотрела вверх.

– Что?

– Наш дружок только что нагадил мне прямо на голову.

– Это совсем незаметно, – сказал я, – белое на белом.

Сестра стала бросаться на стенки клетки, которые тряслись, как ветви во время урагана, но голубь просто перескочил на мою половину ловушки.

– Жир? – сказал он. – Жир?

Потом я услышал голос Барбары:

– Не грызи это, ягненочек мой, ты понятия не имеешь, где оно побывало. – Она появилась из-за рядов деревьев с малышом Анжи, и малыш теперь стал малышом ходячим, он ковылял, держась за руку Барбары. – Грязюка. Грязюка, – сказала Барбара, вытащила у него изо рта какую-то палочку и бросила в траву.

Ходячий малыш уставился на Барбару, потом закрыл глаза, открыл рот и закричал.

– Силы небесные, – сказала Барбара, – такой маленький человечек, и такой громкий от него шум. – Она показала малышу игрушечного крокодила, подбросила его в воздух и сказала: – А вот крокодильчик. Хвать-похвать. Хвать-похвать.

Малыш шлепнулся на траву, крича, брыкаясь и краснея, а Барбара стояла и смотрела.

– Мы не терпим такого поведения, – сказала она. – И не обращаем на него внимания. Когда ты закончишь, Каден, я дам тебе покушать крекер, а пока буду делать вид, что ничего не происходит. Бабушка будет притворяться, что ты – милый маленький мальчик с хорошим поведением. А не мальчик, который ведет себя как дикий зверь. Понимаешь, Каден, никто не хочет дружить с мальчиками, которые себя не контролируют, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше. Думаешь, сэр Джона Лому когда-нибудь валялся на поле для регби и орал, что все идет не так, как ему хочется? Конечно, нет. Он всегда вел себя с достоинством, как настоящий мужчина. А какое у него телосложение! Как-то раз он расписался прямо на моей толстовке, Каден, и я почувствовала его гигантскую силу, когда он писал свое имя у меня на груди, мощь его огромных полинезийских рук, и сказала, что никогда не выстираю эту толстовку, а он сказал: здорово, а я сказала, будь я лет на двадцать моложе, а он сказал: круто. Может, я могла бы продать эту шмотку за большие деньги, особенно сейчас, когда он умер, но храню ее как дань уважения великолепному новозеландцу, по особым поводам, в день рождения, например, или в День Вайтанги[6] достаю ее из наволочки и надеваю. Будешь хорошо себя вести, Каден, научишься контролировать свои капризы – я, может быть, оставлю ее тебе.

К тому времени малыш перестал кричать и набрал полные кулачки травы.

– Пройдем немного подальше? – сказала Барбара. – Надо умотать тебя как следует, чтобы ты хорошенько и долго поспал с крокодильчиком, а бабушка могла посмотреть свою передачу. Давай-ка нагуляемся так, чтобы ты до самого полдника проспал. Вот тебе крекер. Идем.

Когда они приблизились, мы с сестрой застыли. Я смотрел на нее сквозь проволочную стенку, а она смотрела на меня.

– Жир? – сказал голубь. – Жир? – Ни один из нас не шевельнулся. – Жир? Жир-жир-жир?

Тут малыш нас увидел. Он показал на клетку и сказал:

– Пти. Пти.

– О, – воскликнула Барбара, – умный мальчик. Да. Пти-чка. Пти-чка.

– Пти, – сказал малыш.

– Пти-чка. Береги пальчики.

– Жир? Жир?

– Тебе кранты, засранец, – сказал я.

– Прошу прощения? – сказала Барбара. – Что за выражения при ребенке?

– Буду делать вид, что ничего не происходит, – сказал я.

– Что ты говоришь? – спросила сестра.

Барбара присела на корточки, сунула крокодила под мышку и прищурилась на меня.

– Это ты? – сказала она, а я сказал:

– Надо умотать тебя как следует.

– Что ты говоришь? – повторила сестра.

Малыш уронил свой крекер, к которому тут же метнулся голубь, и снова принялся орать.

– Мы дома другой крекер возьмем, – сказала Барбара. – Идем, детка, нам надо пойти домой и поискать маму с папой. Каден? Каден!

Малыш продолжал кричать.

– Это не конец света, – сказала Барбара. – Такие вещи случаются каждый день, ты должен привыкнуть, что так бывает. И приготовиться к многочисленным разочарованиям. – Она схватила малыша и зашагала к дому Ника и Анжи.

Мы с сестрой смотрели, как голубь расклевывает крекер.

– Что они делают с птицами, которых поймали? – спросила сестра.

– Не знаю, – сказал я.

– Каждый отец в нашей стае хочет от детей, чтобы они не приближались к ловушкам, но никто не знает, что происходит с птицами, которые там оказались.

Я не ответил.

– Может, нас отправят в такое место, где ни болезней, ни голода, ни котов, ни машин, ни высоковольток, ни ядов, ни холода, и мы сможем жить там вечно.

– Может быть.

– Это самая дальняя ловушка, – сказала Анжи.

– Вот черт, – сказал Ник, – теща-то не соврала. Две штуки попалось. Дальше что?

– Как по-твоему, кто-то из них похож на Таму?

– Не знаю. Это ж птицы. Черно-белые птицы. Разве ж так поймешь?

– Тама? – позвала Анжи, вглядываясь в нас. – Тама!

– Тамагочи! – сказал Ник.

Мы оба уставились на них, одетых в одинаковые футболки с Тамой, и взъерошили перья.

– Вряд ли он тут, – сказала Анжи. – Он меньше этих сорок. И постоянно болтает. Фиг его заткнешь.

– И что теперь делать?

– Ну, придется с ними разобраться.

– Проявить гуманность и выпустить где-нибудь подальше?

– Роб говорит, это не работает. Думаю, нам нужно поступить более радикально.

– Нам?

– Хочешь, чтобы мы монетку бросили?

– Сомневаюсь, что я смогу.

– Это просто, – сказала Анжи. – Просто подбрасываешь ее в воздух и смотришь, орел выпадет или решка.

– Очень смешно! Блин. Ладно. Что надо делать?

– Прочесть инструкцию.

– Окей, ладно, инструкция.

– Она наверху клетки.

– Точно. «Установите ловушку на открытом месте, куда сороки прилетают питаться…»

– Уже сделано.

– Да, верно. «Положите туда свежую приманку, например…»

– Это тоже сделано. Мне что, самой читать?

– Ага, – сказал Ник.

– Да что с тобой?

– Они… на нас смотрят.

– И что? – спросила Анжи.

– Как будто понимают.

– Они же просто птицы. Животные.

– Ты уверена, что тут нет питомца Марни?

– Уж поверь, к этому времени он бы уже заговорил.

– Барбара сказала, что слышала, как одна из птиц разговаривала.

Анжи пожала плечами.

– У всех сорок развито звукоподражание.

– В случае чего Марни будет в отчаянии. И никогда нас не простит.

– Я уверена, – сказала Анжи. – Эти птицы крупнее, потому что раздобрели на нашей вишне, прах их побери. Дошло? «Чтобы сороки не начали избегать ловушек, всегда убивайте пойманных птиц не на виду у остальных. Убивайте их вечером, либо днем, предварительно прикрыв ловушки старыми простынями, чтобы успокоить птиц и уничтожить их незаметно».

Я запрокинул голову и открыл клюв, чтобы издать сигнал тревоги, но оттуда вырвалось только:

– Мы не терпим такого поведения.

– Что это было? – спросила сестра.

– «С сороками можно справиться голыми руками», – сказала Анжи.

– Погоди-ка, что? – сказал Ник.

– «С сороками можно справиться голыми руками…»

– Нет, подожди. Вот этот что-то сказал.

– Разве?

– Вроде бы да.

– Я не слышала. «С сороками можно справиться голыми руками, предварительно надев пару легких перчаток. Откройте верхний люк, нажав на кнопку-фиксатор. Когда сорока отвернется, схватите ее за туловище и удерживайте шею между указательных пальцев». – Она сделала в воздухе движение, как будто хватала и надавливала. – Чтобы убить птицу быстро и наверняка, выберите участок шеи, зафиксируйте его и сверните голову одним резким движением».

Я снова раскрыл клюв.

– Мы не терпим такого поведения. Какое у него телосложение!

– Что? – спросила сестра. – Что-что-что?

– Ну уж сейчас ты не могла не слышать, – сказал Ник. – Это точно он.

– Ну-у, – протянула Анжи, – знаешь, может, так будет лучше. Для нее свет на нем клином сошелся. Она с ним душ принимает. Это нездорово. Это противоестественно.

– Они зарабатывают на нем сумасшедшие деньги.

– Роб это существо вообще не выносит. И не раз мне говорил по секрету, что рад бы вышибить ему пулей мозги.

– Ты прекрасно знаешь, что у него просто такая манера выражаться. Пустые слова. Это разбило бы Марни сердце.

– Но из-за этой птицы у нее с Робом постоянные трения. Роб всегда быстро вспыхивал, а тут еще эта ситуация с птицей. Я никогда тебе не говорила, но однажды, некоторое время назад, он ударил Марни.

– Не могу поверить. Может, он порой слишком резок, но в такое я не верю.

– Помнишь, когда мы в последний раз были у них в гостях? Он жаловался на камеру в гостиной. Говорил, что Марни раструбила на весь мир, где они живут. Говорил, что теперь их жизнь – долбаная прямая трансляция.

– Да у него просто шуточки такие.

– В целом он хороший парень, – сказала Анжи. – Я просто немного переживаю, что может случиться, если они и дальше будут в центре внимания. Когда никакой приватности и туристы в окна заглядывают.

– Ну не знаю, – сказал Ник.

– Поверь, так лучше. Нам даже говорить Марни ничего не надо. Она просто подумает, что он решил вернуться в естественную среду обитания. Улетел, чтобы найти себе пару и жить счастливо. – Она накрыла клетку простыней.

– Что-что-что? – затрещала сестра, переступая с ноги на ногу.

– Это противоестественно, – сказал я.

– Что-что?

– Он к нам обращается, – сказал Ник.

– Это просто звукоподражание, – сказала Анжи.

На миг стало тихо.

– Я это сделаю, – сказал Ник.

– Думаю, он собирается нас убить, – сказал я. – Ник собирается нас убить.

– Смерть от Ника?

– Смерть от Ника.

Мы сидели под простыней неподвижные, как камни, и не могли видеть Ника, значит, он не мог видеть нас, сквозь несколько дырок в ткани просачивались лучики дневного света, и я слышал собственное дыхание. Потом Ник открыл люк с моей стороне клетки и прежде, чем я понял, что происходит, сунул туда руку, схватил меня и сжал мне шею указательными пальцами. Я был как камень, и сестра была как камень, я не сопротивлялся, а она не издавала ни звука. А потом он вынул меня через люк, из-под простыни, которая должна была скрывать то, как нас убивают, и я был как камень, но Ник вдруг замахал руками, закричал: «Отстань, поганец мелкий!» – и выпустил меня. Я понял, что он сделал это нарочно.

– Что за черт, Ник! – воскликнула Анжи, когда я взлетел на верхушку вишни.

– Извини, – сказал он, разглядывая палец, который я совершенно точно не клевал. – Он стал вырываться, и я его не удержал.

– О боже! Когда хочешь, чтобы дело было сделано как следует…

– Жир-жир-жир-жир-жир, – заворковал голубь, оставил в покое крекер и метнулся в открытый люк. Даже не приземлившись, он схватил еду, которую я оставил, и упорхнул.

– Бей их! – крикнула мне сестра. – Выдолби им глаза, выпей кровь, расклюй кости!

– Незачем, – крикнул я в ответ. – Незачем. Видишь, он меня отпустил.

– А меня нет. Как же я? Ты должен напасть на них. Глаза, кровь, кости!

– Отлично, – сказала Анжи. – Теперь и второй тебя раскусил. Господи, до чего громко они орут! Я понимаю реакцию Роба!

– Проваливай отсюда! – закричал мне Ник. – Пусть это будет тебе уроком!

– Я уже упоминала, – сказала Анжи, – это птица. Это животное.

– Не сомневаюсь, – сказал Ник.

– Просто передай мне эту сраную простыню.

– Брат! – позвала меня сестра. – Нападай! Нападай! Мы лежали в наших яйцах скорлупа к скорлупе, я слышала тебя еще до того, как ты проклюнулся наружу, и сказала тебе впустить воздух, сделать первый вдох, открыть небо и двигаться так же, как двигаюсь я. Брат! Мы – одной крови. Нападай!

А Анжи уже прикрывала клетку и сдвигала крышку люка, и я не мог смотреть, и яркий, как желток, дом был сразу за гравиевой дорогой, так близко, совсем близко, и моя сестра кричала, звала меня, но потом Ник сказал:

– Может, нам лучше сохранить эту птицу. – Он показал на инструкцию. – «Если у сорок нет места, где они постоянно находят пищу, используйте одну из птиц как приманку, чтобы она подзывала остальных».

– Что? – спросила Анжи. – Как это работает? У них есть место, где они постоянно находят пищу?

– Я видел их повсюду, – сказал Ник. – «Поставьте ловушку с приманкой, как обычно, а пойманную сороку посадите в другую клетку, плотно прилегающую к первой».

Анжи убрала простыню, а сестра продолжала ко мне взывать.

– Все в порядке, – крикнул я ей в ответ.

– Что-что?

– Легкие у этой пташки, мне кажется, что надо, – сказала Анжи.

– Они оставят тебя у себя! – крикнул я. – Все хорошо.

– Рабы? – крикнула сестра. – Будут кормить меня прямо изо ртов?

– Да, – крикнул я, – да. Они будут тебя кормить.

И в этом была кровь дьявола.

Потом я оставил ее, и полетел обратно к яркому, как желток, дому, где Марни включила для меня радио, чтобы я не чувствовал себя одиноко. «Сейчас мы побеседуем с Китом. Кит, как, по-твоему, лучше: “с праздниками!” или “с Рождеством!”?»

Вышибить мне мозги пулей, подумал я. Пуля в мои мозги, которая разобьет сердце Марни. Просто такие выражения.