– Слепых зон будет очень мало, – сказал человек в кепке. – Камера будет улавливать движение почти в любой точке комнаты.

Я наблюдал из коридора, и когда человек в кепке отступил, увидел новый Глаз на книжных полках у камина. И стал ерзать внутри своего костюма тираннозавра. Роб с Марни с неуверенным видом ждали у журнального столика.

– Вам это нужно из соображений безопасности? – спросил человек в кепке.

– Безопасность вообще ни при чем, – сказала Марни. – Мы хотим транслировать происходящее на свой сайт.

– Без проблем.

– А оно… сейчас меня видит? – спросил Роб.

– Ага, – ответил человек в кепке. – Можно просто настроить прямую трансляцию, а можно и записывать все и хранить в облаке.

Я посмотрел в окно, на небо.

– Значит, запись идет не все время? – спросил Роб.

Человек в кепке покачал головой.

– Для этого понадобилось бы слишком много памяти. В сеть транслируется то, что происходит в реальном времени.

– А когда все позади, все позади.

– Верно. – Человек в кепке проверил изображение на своем телефоне и немного подстроил Глаз. – Поверьте, через пару дней вы вообще забудете о камере.

– Что-то я сомневаюсь, – сказал Роб.

– А если вам захочется немного уединения, вы всегда сможете ее отключить, а потом включить снова. – Он показал на черную коробочку за Глазом, на которой виднелась кнопка. – Нажмете вот тут, видите? И дистанционно тоже можно управлять. Теперь что, будем ставить камеру в детской?

– Да, а потом в кухне и на заднем крыльце.

– Видишь, какие мускулы у этого мужчины? – сказал я из коридора.

– Что вы говорите? – опешил человек в кепке.

– Видишь, какие мускулы у этого мужчины? – повторил я.

– А-а…

– Извините, – сказала Марни, – это наша ручная птица.

Я вошел, запрыгнул на диван и сказал:

– Давайте не будем реагировать. Притворимся, что ничего не слышали.

– Так это ты! – воскликнул человек в кепке. – Моя девушка от тебя в восторге! Можно сделать селфи?

Я повернулся к телефону своей более выгодной стороной и стал насвистывать «Коснись меня, Иисус».

– Она просто не поверит! Боже мой, костюм динозавра! Рехнуться можно.

Когда он ушел, Роб уставился на Глаз. Его лицо заполнило весь экранчик телефона Марни, какое-то перекошенное и странное. Лоб был большим, как луна.

– А теперь, Тама, запомни, – сказала Марни, – есть слова, которые нельзя говорить перед камерой. Понимаешь?

– Понимаешь? – повторил я.

– Ни «хер», – сказала она, – ни «мудло», ни «отсоси», ни «дрочить», ни «манда».

– Ни «хер», – сказал я, – ни «мудло», ни «отсоси», ни «дрочить», ни «манда».

– Марни, что за черт? – сказал Роб.

– Я учу его.

– Можно подумать, он тебя понимает.

– Я знаю, что понимает.

– Ни «хер», – сказал я, – ни «мудло», ни «отсоси», ни «дрочить», ни «манда».

– Поздравляю, – сказал Роб, – теперь он вообще не заткнется, на хер.

– Ни хер, – сказал я.

– Видишь, он понимает.

– Гм…

– Оставайся тут, – сказала Марни, беря телефон, – я пойду в нашу спальню, и мы испытаем камеру. Только не подходи к ней слишком близко, а то у тебя вид странный.

Я последовал за ней по коридору и удобно устроился в их кровати, угнездившись между думочкой с лоскутным домиком и думочкой с овечками, сделанными из настоящей овечьей шерсти.

– Так, я тебя вижу, – сообщила Марни, – теперь скажи что-нибудь.

– Я не знаю, что говорить.

Я слышал его голос прямо тут, в спальне, но и издалека, из гостиной, тоже. Как будто Робов стало двое.

– Что угодно, – сказала Марни. – Это неважно.

– Я по-дурацки себя чувствую.

– Ну сосчитай до десяти. Или алфавит расскажи.

Роб застонал.

– Ладно, какой твой любимый цвет?

– Наверное, зеленый. Точно не знаю.

– Молодец, хороший мальчик, – засмеялась Марни.

Мне не понравилось, что она так его назвала.

– Тебя это, похоже, веселит, да? – сказал Роб.

– Походи немного по комнате, как Тама. И что-нибудь говори.

– Ничего не могу придумать.

– Да ладно тебе. Не заставляй меня возвращаться, а то придется тебя нашлепать.

Они оба ненадолго замолчали. Марни смотрела на экран телефона, а Роб смотрел на Глаз. Я принялся клевать один из когтей костюма тираннозавра. Роб сказал:

– Я не в восторге от этой камеры. Допустим, мне понятно, почему одну установили в его спальне. Фанаты, или подписчики, или как они там называются, хотят его видеть. Но эта камера? И те, которые на заднем крыльце и в кухне? Слежка за всем, что мы говорим? И за всем, что мы делаем? Это жуть какая-то, Мар. Лакшми-то легко заявлять, что мы им нужны. И легко решить, что весь мир должен видеть нашу гостиную. Но как знать, насколько это безопасно? Как понять, что камеры действительно отключены, когда они якобы отключены? Они могут по-прежнему вести запись, отсылать куда-то отснятый материал. Я о таком читал. О слабых местах в защитных системах. Там иногда бывают прямо-таки громадные дыры. Есть сайты, на которых можно получить доступ к камерам наблюдения со всего мира. Смотреть, как женщина в Гонконге красит ногти на ногах. Как женщина в Мадриде занимается йогой. Смотреть на пустые дома. На спящих младенцев – на тысячи спящих младенцев. Мне просто хотелось бы знать наверняка. Быть уверенным, что все это безопасно и мы поступаем правильно.

Марни оставила телефон на кровати и вернулась в гостиную. На экранчике я увидел, как она обвивает Роба руками и они стоят перед камином, обнявшись, едва заметно покачиваясь в танце без музыки.

– Мы ведь сейчас одни, правда? – пробормотал Роб ей в волосы. – Больше никто не может нас видеть?

– Больше никто, – сказала она.

Я знал, что никогда не смогу вот так ее обнять.

– Хочу, чтобы мы снова встали на ноги, – сказал Роб. – Эти наши долги… иногда у меня такое чувство, что я из-за них дышать не могу.

– Давай сделаем попытку вместе с Тамой, – сказала Марни, – и посмотрим, что выйдет.

Он кивнул и отвел ее в спальню, где я ждал на кровати.

– Прости, дружище, – сказал он, – свали-ка ты отсюда. – Бережно поднял меня и отнес в мою комнату, на мою кровать, хотя на дворе стоял белый день и я вовсе не устал.

Из-за стены я слышал животные звуки, которые они издавали, – Роб кряхтел и вскрикивал, Марни испускала высокие стоны. С этим я ничего поделать не мог. С полки за мной наблюдал новый Глаз. Я вытаскивал из своего желтого медведя внутренности – длинные пучки чего-то белого, пахнущие мертвыми травами, забирался все глубже и глубже, пока не наткнулся на сердце. Когда я извлек и его тоже, оказалось, что это всего лишь маленькая твердая баночка и дырами на одном конце и дребезжащим камнем внутри. И больше ничего.

Только вот выяснилось, что сердце было еще и голосом и медведь не мог без него говорить.

На другой день в дверь постучали.

– Надеюсь, вы не против, – сказал человек в кепке, который не надел свою кепку, – но я привел Крисси посмотреть вашу птицу. У Крисси скоро день рождения.

– Ну, мне кажется… – начала Марни.

– В следующем месяце, – сказала Крисси. – Ой, ну надо же, вот он! Тама! Привет, Тама! Даже не знаю, что и сказать. Как будто язык проглотила. Типа, как Бен, когда встретил в супермаркете Риз Уизерспун и она спросила его, не знает ли он, где лежат батарейки, – решила, наверное, что он там работает, – и Бен чуть не обделался. Тама! Тама! Прямо тут!

Я выскользнул на переднее крыльцо. Позволил ей меня погладить. Может, она – немецкий гомосексуал; может, она покормит меня кусочками батончика мюсли с солнечным вкусом.

– Он такой шелковистый. Боже, только посмотрите ему в глаза. Не иначе как у него древняя душа. Бен, ты же это понимаешь?

– Ага, – сказал Бен из-за своего телефона.

– Тама! Тама, скажи что-нибудь? Ты поговоришь со мной? С днем рождения, Крисси! С днем рождения, Крисси!

– Что тут происходит? – спросил Роб.

– Здрасте, – сказал Бен. – Надеюсь, вы не возражаете.

– Все в порядке, честно, – сказала Марни.

Когда Крисси не дала мне мюсли, я переключился на сумку, свисавшую с ее плеча.

– Ой! – воскликнула Крисси. – Он хочет к нам домой! Прямо в сумку забирается! Бен, ты же все еще снимаешь, да?

– Ага, – сказал Бен.

В сумке тоже не нашлось ничего вкусненького. Крисси явно не была немецким гомосексуалом, и Бен тоже.

– Как знать, насколько это безопасно? – сказал я.

Все больше и больше подписчиков добирались к нам на Уайлденесс-роуд: молодожены из Токио, учительницы на пенсии из Сиэтла, двое полицейских во время обеденного перерыва, целый фургон агентов недвижимости, соседи с одной из окрестных ферм. Туристы с рюкзаками из Франции, Дании, Канады, Швейцарии. Женщина в велюровом спортивном костюме прижимала меня к груди и плакала. Приезжали целые семьи со своими приставучими детьми; один мальчишка умолял родителей сделать фото, где я сижу у него на плече, но стоило Марни водрузить меня туда, как он затрясся от ужаса.

– Не шевелись, Джейкоб! – сказал его отец. – Не шевелись! Хочешь ты эту фотографию или нет?

Я нагадил мальчишке на спину, но не думаю, что они это заметили. Одна девчонка выдернула у меня перо и сказала, что нашла его на земле. Может ли она взять его себе? Ну пожалуйста! Потом перо засунули в пластиковый пакет с герметичной застежкой, который уже держала наготове ее мамаша. Иногда подписчики давали мне какое-нибудь угощение, когда Марни разрешала им это; она говорила, мол, для моего развития важно, чтобы я в основном ел ту пищу, которую добывал бы в дикой природе.

– Я видела фотографии, – говорила она, – ужасные фотографии птиц с искривленными клювами и изогнутыми ногами.

Да, конечно, отвечали подписчики, но несколько кусочков сырной лепешки ему не повредят.

Одна пара приехала в целом доме на колесах. Эти двое сказали, что сперва побывали на Северном острове, но Южный даже красивее. Понимаем ли мы, насколько нам повезло?

– Я думаю, перестаешь замечать то, что видишь постоянно, – сказала Марни.

– Ой, привет, милашка! – сказала женщина, когда я выпрыгнул на переднее крыльцо. – С ума сойти, какой ты красавчик! – Я выглянул из-за ног Марни. – Тебе вовсе незачем прятаться за мамочкой! Мы не кусаемся.

– Невероятно, – сказал мужчина, выбираясь с водительского места. Он встал, упер руки в боки и огляделся. – Ни охраны, ни металлодетекторов. Просто не верится, насколько несерьезные у вас меры безопасности.

– Выходи, дорогуша. Ку-ку. Ку-ку. – Я думал, что женщина хочет хотя бы мельком меня увидеть, но она прикрывала глаза ладонью.

– Мы могли оказаться неизвестно кем, – сказал мужчина. – В смысле так-то мы известно кто – Фрэнк и Джуди из Феникса, – но мало ли кто может сюда приехать!

– А правда, что ваши полицейские ходят безоружными? – спросила женщина.

– Насколько я знаю, да, – сказала Марни.

– Невероятно, – повторил мужчина.

– Нам никогда не хочется домой, – сказала женщина. – Так бы всю жизнь и ехали, если бы было можно. – Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Я думала о чем-то подобном, – сказала Марни. – Попутешествовать хоть немного, ночевать каждый раз на новом месте. – Она окинула взглядом дом на колесах. – У вас там не тесно?

– А хотите сами взглянуть?

Женщина открыла дверь, и я увидел крошечную кухоньку с маленькой плиткой и холодильником вполовину меньше обычного, а в крыше имелся люк, вроде того, что у нас в ванной, но сквозь его крышку было видно небо. Марни вошла, женщина наклонилась ко мне и сказала:

– Ну, привет, малыш.

– Ты очень шалишь, – сказал я, и она засмеялась низким прокуренным смехом.

– Изумительно! Просто изумительно.

Я подобрался поближе к дому на колесах. Левый глаз видел крохотную кухоньку, а правый – наше переднее крыльцо.

– Кажется, он тоже хочет войти, – сказала женщина.

– Он машин боится, – воскликнула Марни.

Женщина протянула ко мне руку, как будто там было что-то вкусное.

– Это не машина, мой хороший.

– Тама, заходи посмотреть, – сказала Марни, сгребла меня в охапку и занесла внутрь. – Видишь, тут обеденный столик как раз для Тамы размером, и раковина тоже словно для тебя делалась. Кровать хорошая, мягкая, тут мы могли бы смотреть телевизор. Каждая наша думочка отлично бы сюда вписалась. И все эти маленькие шкафчики, чтобы хранить наши маленькие сокровища – каждое за собственной дверцей и в полной безопасности.

Мы могли бы быть тут счастливы, я и Марни.

Когда фургон с грохотом подкатил по гравиевой дорожке, сотрясая до основания наш дом, я подумал, что это приехали за ягнятами – вот только время года неподходящее, а ягнята слишком малы и Роб не выгнал их с выпаса на двор под лай собак. Ягнята не жались там друг к дружке, с широко открытыми глазами ожидая человека, которых отвезет их навстречу невеселой участи. Нет, они оставались на выгоне, подрагивали хвостиками и пощипывали траву, отъедались для другого дня, когда фургон – тут я понял, что у него в бортах нет отверстий для воздуха и, значит, для ягнят он не годится, – остановился у нас перед домом.

– Он приехал, Тама! Приехал! – закричала Марни, вытащила пробку из кухонной раковины, вытерла руки и выбежала из дому.

Роб уже был на главном крыльце, а потом они с водителем стали выгружать какие-то коробки и таскать их по коридору в свободную комнату. Я наблюдал за ними из кухни и, лишь когда фургон прогрохотал по гравию обратно, так что у нас окна задребезжали, а над подоконниками взвилась древесная труха, оставленная жуками-короедами, отправился посмотреть, что в коробках.

Они были нагромождены так высоко, что закрывали свет из окон. Роб открывал их, орудуя своим мясницким ножом, а Марни распаковывала содержимое и раскладывала по новым стеллажам, которые тянулись вдоль каждой стены.

– Будь поосторожнее, – попросила она, – слишком глубоко не режь.

Повсюду я видел себя самого: на футболках, нижнем белье, кофейных кружках, брелоках, чехлах для думочек, поздравительных открытках, календарях, сумках для покупок и других вещах, о которых даже не знал, зачем они. Когда Роб убрал пустые коробки от полок возле шкафа, я увидел и поддельных птиц: на меня таращили стеклянные глаза ряды и ряды копий Тамы, и внутри каждой из них прятался мой голос, мои слова. Мои и Роба.

Я подумал, вот бы отец подлетел сейчас к окну, вот бы он заглянул сюда! Видишь, сказал бы я ему, видишь, как меня уважают, как мне поклоняются? Так уж заведено в домах. Но отца, конечно, не было.

Каждый день я составлял компанию Марни в свободной комнате, которую мы теперь называли складом, потому что профессионализм очень важен. Марни напевала, собирая заказы, я вторил ей. Когда она выложила фото, где я пью воду из стопки с Тамой, эти стопки тут же распродались.

– Глянь, – сказала Марни, показывая на экран компьютера, – вот тут написано, кто, где и что купил. Вот, в Торонто только что приобрели чехол для телефона. В Штутгарте – две футболки. Ой, Москва! Кто-то в Москве купил чехол для ноутбука! Во всем мире хотят, Тама, чтобы ты у них был.

Я отмотал хвост рулона защитной пленки и принялся клевать сплошь усеивавшие его пузырьки с воздухом. Хлоп-хлоп-хлоп, лопались они под моим клювом.

– Ты шалун. Шалун, – сказала Марни, хотя сама смеялась.

Я натянул пленку на себя, как одеяло, и замотался в нее. Марни схватила телефон, который всегда был у нее под рукой, я проделал все это еще раз – поклевал пузырьки, завернулся в пленку, – а Марни выложила снимки в сеть. Сразу же замелькали цифры рядом с сердечком, подписчики стали наперебой комментировать, и на экране без устали появлялись их лица.

– «Ты настоящий помощник, Тама, – прочла Марни. – Боже, Тама, пожалуйста, запакуйся, и пусть тебя мне пришлют. Вау, эти игрушки как живые ЛОЛ. @Beckys_Nana, вот птичка, про которую я тебе рассказывала. Сорри, но мне кажется, это безответственно. Он же может задохнуться. Расслабьтесь, леди, просто шучу. @GhostSausage, непременно научи таким штукам Свити!» – Марни вытащила меня из пленки. – Ты ведь не задохнешься, правда? Ведь ты умный мальчик, самый умный мальчик на свете.

Лучше всего продавались игрушечные Тамы. Грузовик привозил их все больше и больше, так много, что Робу пришлось освободить для них еще и часть стригальни. Я примостился на кургане из камней, который навалил свекор Марни, и смотрел, как Роб составляет картонные коробки рядом с продавленным диваном. Целые штабеля коробок с Тамой.

– Такими темпами мне придется уволиться из магазина Линетт, – сказала Марни, но Роб сказал, чтобы она не опережала события.

Каждые несколько дней звонила Лакшми, Марни всегда ставила ее на громкую связь, чтобы слушать вместе с Робом, хотя ни один из них толком не понимал, что она говорит.

– Мы поддерживаем максимально высокую узнаваемость бренда, – говорила им она, – и ваши ключевые показатели эффективности говорят об очень хорошей конверсии. Некоторых подписчиков старшей возрастной группы отталкивает контент, содержащий брань, но это компенсируется людьми от восемнадцати до двадцати пяти лет, которым нравятся ругательства. Мы привлекаем на сайт целевых клиентов, а не случайных посетителей; конечно, показатель ненужных просмотров всегда можно снизить, а потому нам понадобится свежий взгляд на ваши целевые страницы, открывающиеся по клику на баннер, и призывы к действию. И если мы хотим максимизировать пожизненную ценность клиентов, нужно вложиться в их удержание, так что я попрошу свою команду над этим поработать. Помните, что алгоритм выше ранжирует контент с насыщенными медиа, потому что пользователи охотнее с ним взаимодействуют, верно?

Марни и Роб дружно кивали, а когда Лакшми исчезла («Ладно, мои дорогие, до скорого, дивные создания!»), переглянулись, и Роб спросил:

– Что означает вся эта херня?

– Деньги, – сказала Марни. – Это означает деньги.

– Это означает деньги, – сказал я.

Как-то раз я вскоре после полудня дремал в комнате, которая служила складом, на верхней полке среди Тама-игрушек, и тут вошел Роб с Анжи и Ником.

– Здрасте-здрасте, – сказал Ник, – мы тут подумали, что можно заскочить в машинное отделение.

– Вр-р-р-вр-р-р, – Роб попытался изобразить двигатель, но никого не обманул.

– Как у вас все солидно, – сказала Анжи.

– Теперь Марни практически живет тут, – сказал Роб. – Я ее, считайте, и не вижу.

– Ты должен признать, – сказала Марни, упаковывая очередного игрушечного Таму для отправки, – что спасти Таму и принести его домой было к добру.

– Доброе утро, добро пожаловать. Я – Тама, – сказал почтовый пакет, когда она сжала его, выгоняя лишний воздух.

– Ничего я признавать не должен, – буркнул Роб.

– Ладно тебе, дружище, – сказал Ник, – отдай ей должное. – Он взял с полки одну из футболок с Тамой и прикинул ее на себя. – Как мне, хорошо?

– Забирай ее, – сказала Марни, – и ты тоже, Анжи, возьми себе одну.

– Притормози, – сказал Роб.

– Вспомни, мы же должны благодарить за все это именно Ника.

– Я тут ни при чем, – возразил Ник, – потому что продукцией занимаетесь вы, и бренд тоже вы создаете. Ты и Лакшми.

– Как насчет того, чтобы брать деньги с туристов? – спросила Анжи. – Серьезно, только на них одних можно разбогатеть.

– Она дело говорит, – сказал Ник. – Мы чуть ли не каждый день видим, как они ездят мимо нас туда-сюда.

– Марни раструбила всему миру, где мы живем, – сказал Роб, – и в доме повсюду понатыканы камеры. Наша жизнь теперь в долбаной прямой трансляции.

– Мы можем включать и выключать ее, – сказала Марни. – Она не все время работает.

Анжи не стала разворачивать свою футболку.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказала она, – но, если честно, сомневаюсь, стоит ли садоводу расхаживать в одежде с сорокой, пусть даже мы очень любим Таму.

– Хотя, если подумать, – проговорил Ник, – можно связать наш бренд с вашим, раз уж он вызвал такой бум в сети. Кто знает, какие двери нам тогда откроются?

– Тогда нам следовало бы взымать с вас плату, – сказал Роб.

– Все это действительно было идеей Ника, – сказала Анжи, пожирая глазами стопки наклеек с адресами и новый принтер. А еще – брелоки для ключей, календари, коврики для мыши, ежедневники, магнитики на холодильник, трусики. Лоток для входящей корреспонденции; Марни как-то сфотографировала меня на нем, снимок назывался «Помогает с документами». Анжи снова заговорила: – Эх, младшая сестричка! Кто бы мог подумать? Она была такой смешной девчонкой, Роб. Всюду ходила за мной, как собачка. Мар, помнишь летные уроки? Уверена, что помнишь. Я рассказала сестре, что умею летать – просто придумала такую историю. Мне и в голову не пришло, что она поверит, но она все просила научить и ее тоже. Я сказала, что, если она неделю будет застилать мою постель, мы вместе выйдем на террасу и устроим первый урок: как спрыгивать оттуда и лететь на землю. Потом мы с каждым разом будем забираться все выше и выше – на яблоню, на крышу сарайчика в саду, на крышу дома – пока не воспарим над всей округой. В конце недели я сказала, что она неправильно застилает мою постель, поэтому ей придется сделать кое-что еще: делать мне после школы сэндвичи в тостере, отдать на время свои фломастеры. Она делала все, что я велела. Однажды я сказала, что Мар должна доказать, насколько сильно ей хочется летать, и приказала лечь на дорогу и лежать там, пока она не услышит звук приближающейся машины. «Я решу, когда тебе можно будет встать, – сказала я, – и решу, заслужила ли ты первый урок». А потом пошла в дом и стала наблюдать за ней из окна своей спальни. Она даже не шевельнулась ни разу. Лежала, смотрела в небо, ждала, когда я скажу, что испытание пройдено. Толком не помню, чтобы я ходила за ней, должно быть, мне надоело в окно пялиться, но, конечно, она в конце концов сбежала и нажаловалась маме. А мама сказала: «Как можно быть такой дурочкой?», имея в виду Марни.

– Я тут ни при чем, – сказал я, лежа среди игрушечных Там, и Анжи чуть из тапочек не выпрыгнула.

– Блин, я его там не заметила!

– Он – хитрый маленький ушлепок, – сказал Роб.

Марни сфотографировала меня, выложила снимок в сеть.

– Именно так это и делается, – сказал Ник. – Нужно всегда быть наготове. Во всеоружии.

Роб схватил Марни за плечи и вывел из комнаты-склада.

– Пора сделать перерыв на чай, – сказал он. – Я поставлю чайник.

Ник вышел следом, но Анжи задержалась еще на миг, оторвала край громадного рулона упаковочной пленки и принялась хлопать пузырьками.