– О, вы и птицу прихватили? – сказала Барбара. – По-вашему, нормально брать с собой птицу на воскресный обед?

– Он сам за нами увязался, мама, – сказала Марни. – Мы его не брали.

– Может, он лучше подождет снаружи?

Я сидел на веранде рядом с окном в столовую. Марни приоткрыла его – не настолько, чтобы я мог протиснуться в щель, но достаточно, чтобы подсыпать мне семечек.

– Да что же это такое! – воскликнула Барбара. – Иди и помой руки. Одному Господу известно, куда могло летать это создание.

– Ты и половины всей правды не знаешь, – сказал Роб. – Она иногда его изо рта кормит.

– Я это видела, – сказала Барбара, – и отчитала ее.

– Что тут плохого? – спросила Марни.

– Ты ведь знаешь, что они в овечьем дерьме роются, верно? – сказал Роб.

– Тама так не делает.

Я отвернулся и стал чистить перья.

– Как скажешь, Мар.

Я смотрел, как они все рассаживаются вокруг большого обеденного стола. Анжи засунула в высокий стульчик своего малыша и поставила перед ним тарелку с какой-то жижей.

– Запах просто фантастический, – сказала Марни.

– Порционное суфле лосося, – сказала Анжи. – При желании Ник может быть прекрасным поваром.

– Он что, весь обед будет сидеть тут и на нас таращиться? – спросила Барбара.

– Он считает себя человеком, – сказал Ник. – Членом семьи. В этом-то и загвоздка, так? И вся суть.

– Суть? – спросила Барбара. – Суть? Силы небесные, по мне, так это просто птица, но я ведь университетов не заканчивала. Правда ведь, Каден, бабушка у тебя глупенькая?

Малыш издал невнятный звук и размазал себе по волосам банановое пюре. Я начал насвистывать «Когда плачут голуби».

– Лак говорит, Тама принесет нам кучу денег, – сказала Марни.

– Не будь такой вульгарной, – сказала Барбара.

– Думаете, она то, что надо? – спросил Роб. – В смысле, она знает, что делает?

– Лакшми даже помои может превратить в звонкую монету, – сказала Анжи.

– На вашем месте я бы поостереглась, – сказала Барбара. – Все это кажется очень рискованным.

– Это просчитанный риск, – сказала Марни. – Шанс вылезти из долгов.

– А что, если из этого ничего не выйдет? И вы останетесь с сотнями подштанников и кофейных кружек, которые никому не нужны?

– Мама, мы должны что-то предпринять. Мы не можем и дальше терпеть убытки, иначе просто разоримся.

– Вот как, Марни? Ладно, – сказал Роб.

– А что? Это ни для кого не тайна.

– Но, может, не лучшая тема, чтобы поднимать ее за обедом.

– Да это каждую неделю в новостях! Падение цен на баранину, падение цен на шерсть, лето, вероятно, снова будет засушливым…

– Да еще все вегетарианцами заделались, – сказала Барбара.

– А теперь еще зарубежные супермаркеты недовольны мясом и жалуются.

– А что не так с мясом? – спросила Анжи.

– Все с ним так, – сказал Роб, – оно абсолютно нормальное. Но покупатели решили малость порасстраиваться из-за того, что ягнятам купируют хвосты.

– Люди не хотят покупать мясо бесхвостых животных.

– Да почему же? – спросила Барбара.

– Обрубать хвосты считается жестокостью, – объяснил Роб, – а мы считаемся монстрами. Народ предпочитает есть ягнят, которых забили, пока хвосты оставались при них.

Барбара засмеялась.

– Ну и чушь!

– На нас сильно давят, – сказала Марни.

– Ну, – сказал Ник, – важно знать мнение покупателей.

– Знаешь, что действительно жестоко? – спросил Роб. – Оставлять ягненку хвост такой длины, что не успеешь оглянуться, а он уже весь дерьмом облеплен, и тогда прилетают мясные мухи, откладывают туда яйца, из них вылупляются личинки и начинают пожирать животное живьем.

Барбару передернуло, она отложила свою булочку.

– Извини, – сказал Роб. – Я психую от таких вещей.

Он посмотрел на меня сквозь стекло, а я посмотрел на него.

– Ничего страшного, дружище, – сказал Ник. – Но, знаешь, если тебе вдруг понадобятся свободные деньги, мы не откажемся прикупить еще земельный участок.

– Спасибо, дружище, у нас все нормально.

– Так вы перестанете купировать хвосты? – спросила Анжи.

– Хрена с два, – сказал Роб. – Иначе мы полстада потеряем из-за миазов[4]. К тому же ягнятам это не вредит, и им совсем не больно.

– Точно? – спросила Анжи.

– Они тут же бегут к своим матерям и прекрасно себя чувствуют. Приходи на следующих выходных, и сама увидишь.

– Я тоже приглашена? – сказала Барбара.

– Все приглашены. Никакая помощь лишней не будет.

– Это значит, ему не придется слишком много платить поденщикам, – сказала Марни.

Где-то запищало, и Ник сказал:

– Давайте-ка вынем этих малюток из духовки.

Но, думаю, про малюток это просто такое выражение.

Цвел дикий тимьян, и над горами будто висела лилово-белая дымка. Роб свистел и покрикивал, его собаки мчались по широким дугам в траве, собирая овец с ягнятами и загоняя их за загородки в углу выгона. Ночка направляла, куда надо, отставших, перехватывала самых упрямых и легонько прихватывала их зубами, пока Марни с сезонными работниками удерживали всполошенное стадо за переносными заборами. Постепенно они все сильнее сдвигали эти заборы, оставляя овцам все меньше места, а потом отделяли детенышей от их матерей.

– По сути, это конвейер, – сказал Роб. – Бирки на уши, укол витамина В₁₂, потом долой яйца и хвост.

– Яйца? – спросил Ник.

– Яйца? – спросил я.

– Нельзя, чтобы некастрированные самцы, пусть даже молодые, бегали вместе с самочками, – сказал Роб.

– Ну да, конечно, – сказал Ник.

– Яйца? – спросил я.

– И мясо у них не такое вкусное, – сказала Марни. – А еще они могут стать агрессивными.

– Что-то ты неважно выглядишь, Ник, – сказала Барбара. – Дать тебе нюхательной соли?

– Ха-ха, – сказал Ник.

– Не переживай, на яйца я тебя не поставлю, – сказал Роб, – будешь на другом краю. – И показал Нику, как брать ягненка за середину туловища и укладывать на спину в специальное приспособление, колыбельку для купирования хвостов. – В основном они не сопротивляются, но ты лучше приседай, а не нагибайся к ним. Техника безопасности и все такое. И еще: никто не должен трогать хвосторез, чтобы кожу не спалить.

Роб подсоединил к газовому баллону этот похожий на ножницы агрегат, включил, хвосторез зашипел, и через мгновение я почувствовал, как от него идет жар.

Барбара с Марни сделали загончик и для малыша.

– Тут ты особо не напроказишь, – сказала Барбара. Дала малышу деревянные кубики, но тот не смог построить из них ничего стоящего.

Роб учил Анжи обращаться с бирками: барашкам их ставили справа, овечкам – слева, а на другое ухо приделывали бирку с указанием возраста.

– Уверена, что справишься? – спросил Ник, не сводя глаз со струйки крови.

– Совершенно, – сказала Анжи, занимая свое место у колыбельки. – Серьезно, это как талончики в автобусе компостировать.

Марни стояла напротив нее со шприцем и делала каждому ягненку укол в шею, а потом поденщик при помощи щипцов надевал самцам на мошонку малюсенькие резиновые колечки.

– Все настолько просто? – спросила Анжи.

– Да, настолько, – сказал поденщик. – Через полторы недели там все сморщится и отсохнет.

Барбара наблюдала за его работой, приложив палец к губам в коралловой помаде.

– Где ты был двадцать лет назад, – сказала она, – когда мой бывшенький спутался со шлюхой Дженис?

Роб ждал в изножье колыбельки, хватал каждого ягненка за хвост и удалял его раскаленным инструментом вроде ножниц. Когда это происходило, возникало облачко пара, и казалось, что оно вырывается прямо из его рук. «У-у-у-у-у-у-у-ух», – шипел газовый баллон. Я чувствовал запахи поджаренного мяса, горелой шерсти. Крови.

– Но им же наверняка больно, – сказала Барбара.

Боб покачал головой, снимая с колыбели очередного ягненка: мол, они еще слишком малы, чтобы ощущать боль, и в любом случае это делается для их же блага.

– Они даже понять ничего не успевают, – сказал он, подхватывая следующего малыша.

– Не могу на это смотреть, – сказала Барбара, не отводя взгляда.

Да, все это для их же блага, хотя овцематки жалобно блеяли и долбились в перила загона, а некоторые ягнята пытались выбраться наружу по спинам своих собратьев, но у них не получалось.

Воздух был теплым и густым от запаха дикого тимьяна. Я немного полежал в солнечном трансе, дремля, грезя, и в какой-то момент услышал, как Марни говорит:

– Он не умер. Все сороки иногда так делают.

Довольно скоро в траве у ног Боба образовалось скопление хвостов, похожих на груду грязных носков, и Барбара собрала их в мешок.

– Что будет с ними дальше? – спросила она.

– Не беспокойся, – ответил Роб, – мы найдем им хорошее применение.

Барбара снова наблюдала за поденщиком, который так ловко управлялся с крошечными резиновыми кольцами.

– Хотите поразвлечься? – предложил он.

– Я? Боже мой, ни за что! – сказала Барбара.

Малыш в своем загончике ел траву.

– Я бы попробовала, – сказала Анжи.

– Это хорошая идея? – спросил Ник.

– А что вообще может случиться?

Роб сказал:

– Ты рисковее моей жены, это уж точно.

Все смотрели, как Анжи приспосабливает на щипцы резиновое кольцо, а потом надевает его на своего первого ягненка – и разве у нее не было к этому таланта? Разве она не родилась для такой работы? «Берегись, Ник, – приговаривали все, – берегись!»

Пока люди смеялись, а ягненок блеял, я подобрался к мешку с отрезанными хвостам и запрыгнул внутрь, попробовать, какие они. Было вкусно, очень вкусно. Свежеобработанный ягненок затрусил прочь, ища свою мать и прекрасно себя чувствуя. Я вытащил один хвост из мешка и отволок малышу, который ел траву. Затолкал хвост под перила загона. Подтолкнул поближе к ребенку. Еще поближе… прямо к его пухлой ручке. Малыш схватил покрытый шерсткой обрезок, потер им личико. А потом принялся сосать его.

Марни заметила это первой.

– Что там у него? – спросила она.

– Он порезался! – воскликнула Барбара, бросаясь к загончику. Анжи и Ник бежали за ней по пятам. – У него кровь идет! Кровь!

– Боже мой, да она повсюду! – сказала Анжи.

Младенец улыбнулся и протянул ей обмусоленный хвостик. На миг все уставились на него.

– Уф, – выдохнула Анжи, – ложная тревога. Где ты нашел эту штуку, а?

– Тама, – сказала Марни голосом, который мне не понравился, – это ты дал Кадену хвост?

– Яйца? – сказал я.

– Ах ты шалун! Плохой мальчик! Нельзя.

Я перевернулся на спину, как овца, которая не может встать, и стал издавать нежные воркующие звуки, но Марни не почесала мне брюшко, не взяла меня на руки, не стала фотографировать и не выложила снимок в интернет.

Закончить нужно было до наступления темноты, чтобы ягнята успели найти своих матерей. Горы окрасились фиолетовым, и последние лучики солнца блестели на воде, которая струилась с холма по старому каналу золотодобытчиков, хотя в наши дни золота тут уже не было. Помню, как тень деревьев лесополосы протянулась до самого выпаса, пока люди разбирали загоны, завязывали набитые хвостами мешки, отключали газовые баллоны. Потом они направились к яркому, как желток, дому. Помню, как сороки тоже устремились к себе домой на ночлег; помню, как взрослая птица поднырнула под своего уставшего детеныша, помогая ему взлететь на дерево. Так уж заведено в дикой природе.

Анжи намазывала маслом хлеб, пока Марни доставала из буфета тарелки, а из холодильника – салаты, картофельный и капустный. Каждый раз, когда я пытался поймать ее взгляд, она грозила пальцем, говорила: «Плохой мальчик» – и, может, не любила меня больше.

Я выскользнул в кошачий лаз – мяу! – и спустился по ступенькам.

В сумерках Роб разжигал угли для барбекю, и отблески пламени плясали у него на лице.

– Соблазнишься? – сказала Барбара, протягивая ему сигареты. На пачке было изображение гнилых зубов.

– Как всегда, – сказал он.

– Холодновато еще для готовки на воздухе.

– Традиция такая.

– Что это? – спросила Барбара, зажигая сигарету от пурпурной зажигалки. Пурпурной у меня пока не было.

– А ты как думаешь? – он поворошил угли, разорвал пакет с хвостами и высыпал их на гриль.

– Мы будем их есть?

– Придется.

– Я, пожалуй, обойдусь капустным салатиком.

– Ты передумаешь, когда я закончу готовить.

Они оба присосались к сигаретам, которые их убьют.

– Я была на днях в городе, – сказала Барбара, – и зашла на кофе в старое здание почты. Ни за что не подумаешь, что дом перенесли туда по частям.

– Да, он выглядит как надо.

– Ты должен показать мне, где был твой старый дом.

– Я и не вспомню. Мне было всего три года, когда нас затопило из-за этой гадской плотины. Ты знаешь, что ее выстроили на линии разлома? Чертовы идиоты. Ублюдки сраные. Поэтому однажды…

– Когда Ник нырял там с аквалангом, то сказал, что видел машину, до сих пор припаркованную на мосту. С выбитыми окнами, открытой дверцей, грязную. Кто мог вот так бросить автомобиль?

– Без понятия. – Роб поворошил уголья, Барбара втянула в себя дым.

– Ты же участвуешь во всем этом птичьем бизнесе, да? – спросила она.

Роб пожал плечами.

– Мне сказали, что дело верное. Или почти верное.

– Но я имела в виду… Марни же наряжает эту сороку.

– Ага. Фаны дуреют от восторга.

– Конечно, это не мое дело, – сказала Барбара, – но я бы постаралась поскорее завести ребенка.

Роб выпустил облако дыма.

– Мы стараемся. Еще как. Я хочу наследника, чтобы все ему передать. Но пока ничего не получается.

– Пусть обо всем позаботится природа.

Дым от паленой шерсти поднимался, расползался в воздухе, густел, и вскоре Роб исчез, мне были видны только его ноги в грязных сапогах. Собаки на заднем крыльце принюхались к едкому запаху и заскулили. Потом стали раздаваться звуки: бешеное жужжание и треск, как будто тут вилось целое облако мясных мух. Барбара замахала руками.

– Ланолин выгорает, – прокричал невидимый Роб.

Я едва слышал собственные мысли.

К тому времени, как Роб выложил хвосты на блюдо, они обгорели дочерна. Он бросил собакам их долю, а все остальное унес в дом.

За обеденным столом все наполнили свои тарелки, даже Барбара, и стали отковыривать обуглившуюся кожу, хотя как следует это сделать не удавалось: на мясе все равно кое-что оставалось, поэтому скоро пальцы едоков почернели, да и губы тоже.

– Неплохо, – сказал Ник, присаливая очередной хвост.

– Кое-кто варит их и потом съедает целиком, вместе с косточками и так далее, – сказала Марни.

– Звучит как-то неприятно, – сказала Барбара.

– Ложная тревога. Ложная тревога, – сказал я и принялся от души дергать снизу штанину джинсов Марни, но она не обращала на меня внимания. Зато Роб сунул мне под стол кусочек мяса – незаметно, пока никто не смотрел.

Мне было слышал, как сороки снаружи допевают свои вечерние песни, заявляя тем самым права на свою территорию. Я устроился на подоконнике и правым глазом видел черные сосны, а левым – людей вокруг обеденного стола, с черными пальцами и черными губами. Я не знал, как сделать, чтобы Марни снова меня полюбила.

В ту ночь ко мне явился призрак матери. Она сказала: «Когда-то тут жили гигантские птицы. Огромные нелетающие травоядные, в два раза выше человека, и громадный орел, который охотился на травоядных. Его когти были такими же большими, как у тигра, и он мог разорвать человека, мог добраться до самых костей жертвы, мог унести ребенка. Люди знали, что им нужно бояться взмахов его мощных крыльев. До чего же глупы они были, разгуливая в плащах из перьев, глядя на все на свете как на добычу! Теперь от них остались лишь кости, и от гигантских травоядных, и от громадных орлов. Теперь они – только рисунки в скалах. Теперь они – только яйца, которые находят разбитыми на тысячи осколков». Мне снилось, что я пробрался в спальню, где лежал Роб, мертвый для всего мира. Я откинул его одеяло и уселся ему на бедро, а он выдохнул клуб дыма, но не проснулся. Во сне я смотрел, как дым поднимается вверх и рассеивается. А потом я разинул пошире клюв, растягивая резиновое кольцо и надевая его на то, что было у Роба между ног.

Всего через несколько дней после этого я увидел, как Марни идет по гравиевой дорожке и несет новую птицу. Новую сороку. В одной руке Марни были письма из почтового ящика, а в другой – этот самозванец, этот соперник. Должно быть, она спасла его: нашла где-то на Уайлденесс-роуд, может, он стал жертвой машины или нападения кошки, хоть и не был едва оперившимся птенцом, беспомощным слетком. Он был такого же размера, как я. Марни прижималась к нему щекой, держала у самой своей шеи, а он оставался совершенно неподвижным и послушным, хорошим мальчиком.

– Роб! – позвала она. – Иди посмотри!

Потом посадила птицу на кухонный стол, хоть это и негигиенично – одному Господу известно, куда могло летать это создание, – и они вместе с Робом уставилась на новую сороку, склонив головы набок.

– Как по мне, суть они ухватили, – сказал Роб.

– Я его прямо-таки люблю, – сказала Марни.

Она любила его. Любила его.

Роб хлопнул в ладоши, как будто комара ловил.

– Идеально! – сказал он. – Давай оставим этого, а от другого избавимся, и я смогу выспаться.

– Очень смешно, – буркнула Марни.

Но я не засмеялся. Тут Марни заметила меня, притаившегося у задней двери, надувшегося.

– Тама, – сказала она, – познакомься с Тамой.

Даже имя у него мое!

«Я – Тама, – попытался сказать я. – Я – Тама».

Да только человечьи слова у меня не получались. Я почувствовал, как в горле заклубился древний клич, хоть я и думал, что не помню его. Запрокинув голову, я пропел: «Оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно».

Марни будто вовсе меня не услышала. Она села за кухонный стол, нажала на крыло новой птицы, и по ее команде он заговорил – хороший мальчик, самый лучший мальчик. Он говорил моим голосом.

– Доброе утро, добро пожаловать, – сказал он. – Я – Тама.

– Неплохо, да? – сказала Марни.

– Такое чувство, как будто он с нами в комнате, – сказал Роб.

– Я – Тама! – сказал я. – Я – Тама! – Но мне опять вспомнился территориальный клич, которого я вроде бы даже не помнил: «Мы тут, это наше дерево…»

– Тсс, – через плечо бросила мне Марни. Она снова нажала на крыло чужака, и тот снова заговорил моим голосом.

– Тебя так и хочется съесть. – Нажатие. – Ням-ням-ням. – Нажатие. – Это не смешно. – Нажатие. – Мяу.

– Совсем как живой, – сказала Марни.

Но с этой птицей все же было что-то не то. Она была слишком неподвижной и не открывала клюв, когда говорила. Я даже засомневался, настоящие ли у нее перья: не было в них ни блеска, ни маслянистости. Я взлетел на стол и приземлился прямо рядом с ней. Она выглядела неправильно и пахла неправильно. Я нацелился клюнуть ее в тускло-черное брюшко, и она опрокинулась, задрав ноги кверху. Ее лучшие дни миновали. Смерть от Тамы.

Роб издал смешок.

– Это ты, птичьи твои мозги.

– Это игрушка, Тама, – сказала Марни. – Игрушечный Тама.

– Игрушка, Тама, – сказал я. – Игрушечный Тама.

Я перевернул птицу и послушал, не раздается ли внутри ритмичный стук, но у нее не было сердца. Марни снова нажала ей на крыло.

– Даже не смей, – сказала она, и на этот раз я не услышал себя. Просто игрушка изображала голос Роба, который изображал мой голос, когда я изображал его голос.

– Ну как тебе? – спросила Марни.

– Слов нет, – сказал Роб.

– Я вот о чем, – сказала Барбара, – почему птица мяукает?

– Это смешно, – ответила Марни. – Люди смеются.

– Что тут смешного?

– Ну, это ведь птица.

– Побереги дыхание, – сказала Анжи. – Я всю дорогу пыталась ей это объяснить. – Она посадила своего малыша на пол в спальне, и он пополз прямо ко мне, мягкий и пухлый, как ягненочек.

Барбара повесила на дверцу шкафа длинный плоский пакет и извлекла два платья.

– Больше никогда в жизни, – сказала она, разглаживая складочки, – ведь речь о месяцах моей жизни, Марни. О месяцах. Видите эти пайетки? Каждая – это капля моей крови. И больше не просите меня вышивать. Никаких слов нет.

– Серьезно, хватит, – сказала Анжи.

– Это пытка, – сказала Барбара. – Я чуть зрения не лишилась. Одни только лошадки-аппликации…

– Так, значит, у тебя все же нашлись слова, – сказала Анжи.

– Они великолепно выглядят, мам. Ты такая молодец! – Марни поцеловала Барбару в щеку.

– Ладно, примеряйте платья, и будем разбираться с длиной подолов.

Малыш попытался схватить меня, но я отпрыгнул в сторону. Младенец засмеялся. Пустил на пол слюни. Что-то залепетал.

Моя копия, игрушка, которая была ненастоящей птицей, сидела на кровати, словно одна из думочек Марни. Пока они с Анжи надевали платья со всеми этими направленными в разные стороны пистолетиками, Барбара взяла ее в руки. Вгляделась в ярлычок снизу, проверила, крепкие ли швы, чуть не разорвала игрушку на части.

– Тридцать девять девяносто пять? – спросила она. – За штуку?

– Плюс расходы на доставку, – ответила Марни откуда-то из-под бахромы, блесток, вышивки и пистолетиков.

– Дороговато как-то, мне кажется. И даже стирать нельзя. «Протирать влажной губкой». Нет уж, спасибо.

– Мама, у нас уже сотни предзаказов. Каждому хочется собственного Таму.

– За такие деньги можно купить волнистого попугайчика. Который, между прочим, не боится воды.

– Мам, – сказала Анжи, голой рукой вытирая малышу слюни, – я херею с того, что ты вечно упускаешь самую суть.

– Не выражайся так, Анжела. Хочешь, чтобы Каден научился у тебя этому?

– Это же просто слово. И «на хер» – просто выражение.

– На хер, – сказал я. – На хер.

Барбара зажала малышу уши.

– Я раз в неделю стирала ваши игрушки в горячей воде. Осторожность лишней не бывает.

– И поэтому у Фокси-Локси вылезла шерсть и проржавели глаза, – сказала Анжи.

Малыш снова попытался меня схватить, и я снова отскочил.

– А хочешь вот это, сладенький? – спросила Барбара, беря мою копию. – Это птичка. У бабушки птичка. – Она протянула игрушку, которая идиотски выглядела у нее в руках, малышу, а потом нажала ей на крылья.

– Доброе утро и добро пожаловать, – сказала игрушка. – Я – Тама.

– На хер. На хер, – сказал я.

– Марни, вели ему прекратить! – крикнула Барбара. – Не слушай его, сладенький. – И снова нажала на крылья игрушки.

– Тебя так и хочется съесть, – сказала моя копия.

– Фу, – сказал малыш. – Фу. – Он схватил копию и начал грызть ее ногу.

– Что он сказал? – спросила Анжи.

– На хер, – сказал я.

– Не знаю, – сказала Марни.

– Он сказал слово. Свое первое слово.

– Фу, – сказал малыш.

– Вот дерьмо, – сказала Марни.

– Ладно, хватит! – воскликнула Барбара. – Давайте не будем реагировать. Притворимся, что ничего не слышали. Анжела, хватит смеяться! И вообще, где булавки?

Марни разглядывала свое отражение.

– Слишком облегает, – сказала она. – И вырез очень глубокий.

– Так твоя сестра велела, – сказала Барбара.

– Сексапильная девушка-ковбой, – сказала Анжи. – Секси Дорис Грей. Это наш образ. – Она тоже посмотрела на себя в зеркало, надула губы и выпятила грудь.

– Мы вроде бы сошлись на образе милой девушки-ковбоя, – возразила Марни.

– На самом деле это одно и то же.

– Вовсе нет.

Спереди платья украшала бахрома, а чуть ниже плеч, возле выреза, в котором виднелась голая кожа, смотрели друг на друга одинаковые лошадки. Красные пайетки на спине, капли крови Барбары, складывались в очертания роз.

– Гм-м, – Барбара с ног до головы окинула взглядом Марни.

– Что? – спросила та.

– Ничего. Ничего.

– Что? – снова спросила Марни.

– Я просто подумала, что ты могла бы уже сбросить лишний вес, – сказала Барбара. – Подумала, что можно будет убавить боковые швы.

– Мама, хватит уже на эту тему, – сказала Марни.

– На прошлой неделе я заскочила к Линетт, – начала Барбара, – и видела у нее такие красивые брючки – лимонные, с белой отстрочкой, – но самые маленькие были десятого размера. И Линетт предложила мне, мол, побалуй себя, Барбара, купи их. Ты же в любой момент можешь их ушить. Но я ответила: покупать что-то слишком большого размера – просто хороший повод, чтобы начать жрать в три горла. Наедаться до отвала. Когда я вышла замуж, то весила восемь с половиной стоунов[5], и сейчас я тоже вешу восемь с половиной стоунов. И Линетт признала, что я совершенно права. Так что у меня возникают сомнения, все ли ты делаешь правильно, Марни. Не ошибаешься ли где-то. Ведь валить всё на прибавку из-за беременности уже определенно нельзя, согласна? Может, и с самого начала дело было не в ней.

– Мам, – сказала Анжи, – перестань, а?

– Ну, – ответила Барбара, держа наготове булавки, – такие вещи нужно говорить вслух. Какой длины делать юбки?

– До колена, – сказала Марни, а Анжи сказала:

– Чтобы только попы прикрывали.

– Остановимся на промежуточном варианте? – спросила Барбара и подвернула подол Марни на полпути к колену. – Как ты думаешь?

– Ноги будут открыты гораздо сильнее, чем мне бы хотелось, – сказала Марни.

– Фестивалю давно пора познать силу женщин, – сказала Анжи. – Ты раскрываешь свой потенциал. Берешь контроль в свои руки, – и сделала подол даже еще короче.

– Гм-м, – протянула Барбара, – но и лишнее на ляжках чересчур оголять тоже не стоит.

– Серьезно, я бы предпочла длину до колена, – сказала Марни. – Дорис Дей согласилась бы со мной.

Барбара вернула подол на прежнюю высоту.

– Компромисс, – сказала она и принялась орудовать булавками. – Когда я увижу ваше выступление?

– Не раньше фестиваля, – ответила Анжи, – и ты это знаешь.

– Ах да, забыла, я ведь просто дармовая работница. Почти ослепшая дармовая работница.

– Я все-таки сомневаюсь, – сказала Марни.

– Погоди, – сказала Анжи, – мы станем главным событием фестиваля. Куда до нас мужественным парням с их топорами и деревяшками!

– Это ты убедила Ника участвовать в соревновании? – спросила Марни.

Анжи махнула рукой:

– Он вечно что-то выдумывает.

– Я на днях видела, как тренируется Роб, – сказала Барбара. – Господи, в какой же он прекрасной форме! Мужчины вроде него ценят ухоженных жен. Я говорю это, потому что люблю тебя. – Она показала на рядок Золотых топоров над кроватью. – Десять штук! Отличное достижение.

– Десятый он пока не заслужил, – сказала Марни, а Барбара ответила:

– Ты видишь, какие мускулы этого мужчины? У него сила прямо-таки как у зверя. Такой ни за что не проиграет.

– Надеюсь, ты права, – сказала Марни.

Когда Барбара ушла, Марни с Анжи стали репетировать свой номер. «На бушель и на пек тебя я обожаю». Они танцевали, бахрома на платьях раскачивалась, Анжи слева демонстрировала свою выигрышную сторону, и красные блестки отбрасывали на пол и стены светящиеся точечки, которые пытался поймать малыш.

– Что с тобой? – спросила Анжи. – Ты какая-то заторможенная.

– Булавки колются, – ответила Марни, – при каждом движении.

– Эх, сестричка, Роб прав. Ты и правда иногда чересчур чувствительная.

Но булавки действительно делали ей больно, платье делало ей больно, и когда репетиция выступления началась снова, я взлетел Марни на плечо. И легонько клюнул в щеку – чмок.

– О боже, – сказала Марни.

Я что, тоже причинил ей боль? Может, я не знаю своей силы?

– Что? – спросила Анжи.

– Ты это видела?

Ни крови, ни синяков. Ничего сине-черного, черно-черного. Я был хорошим мальчиком, самым лучшим мальчиком. Я любил ее.

– Что?

– Тама чмокнул меня, как раз когда мы пели слово «чмок».

– Ничего подобного.

– Честно.

– Если он и правда это сделал, – сказала Анжи, – хоть я ничего такого и не видела, это было просто совпадение.

Когда они в следующий раз спели «чмок-чмок», Анжи смотрела на меня в зеркале, и я опять дважды легонько клюнул Марни в щеку. Легонько, будто поцеловал. Не до крови.

– Теперь ты мне веришь? – спросила Марни. Она гладила меня по спине, она снова любила меня – простила так же, как прощала Роба.

– Ну ладно, круто, – сказала Анжи. – Давай с самого начала.

Никакой особой премудрости в этом не было; я слышал эту песню снова и снова с тех самых пор, как Марни принесла меня домой, знал, когда прозвучит нужное слово, и именно тогда касался клювом ее щеки – клюк! «На бушель и на пек тебя я обожаю, и чмок-чмок (клюк-клюк), совсем не понимаю, ну как мне с фермой быть, когда я твою руку не в силах отпустить».

– Два момента, – сказала Анжи, когда они закончили. – Во-первых, теперь он, ясное дело, участник выступления. И во-вторых, ему будет нужна бандана.

Роб тоже готовился к фестивалю, тренировался каждые несколько дней, поддерживал свои топоры в блестящем состоянии и так их натачивал, что ими можно было срезать волоски на руках. После каждого использования он начищал и высушивал лезвия, проверял, нет ли на них щербинок, промасливал вместе с топорищем. Я выучил название частей топора, некоторые из которых не отличались от названий частей тела живого существа: щека, пятка, носок, бородка, проушина, хвост, головка. Топоры для тренировок не были такими уж ценными; если Роб царапал металл о мерзлую древесину или сучок, то отправлялся в стригальню, привести лезвие в порядок на настольном шлифовальном станке. Тот принадлежал еще его отцу, который точил на нем ножи и топоры; станок пел от прикосновения стали, искры разлетались в разные стороны и падали вниз, будто сверкающие семена. Время от времени Роб охлаждал лезвие водой, чтобы оно не потеряло нужные свойства.

По выходным он тренировался с другими лесорубами. Иногда они съезжались к нам, а иногда Роб грузил свой специальный короб с топорами в черную, как жук, машину и уезжал к кому-то из товарищей. Порой он надевал белые брюки, черную футболку и отправлялся в другие городки на соревнования дровосеков, возвращался домой со всякими наградными лентами и развешивал их на покосившихся стенах гостиной, коридора и спальни – везде, где только оставалось еще свободное место. «Чертовски славная работа», – говорили в те дни лесорубы и пили с Робом, поднимая тосты за бревна, за топоры и за себя самих. Все они до последнего были гигантами, такими же крепкими, как стволы, которые они кололи, а когда не кололи, то только и делали, что разговаривали об этом: как понять свойства ствола, найти на глазок менее твердые места – они располагаются там, где бензопила вспушила древесные волокна. Как не допустить неправильных сколов; под каким углом рубить в зависимости от типа древесины; каким должен быть точильный камень, чтобы не испортить лезвие топора. Как нужно рубить, если внутри бревна обнаружился какой-то дефект. В чем преимущество сосны перед буком, который требует более сильных ударов, или тополем, который засасывает ил в свою сердцевину и тупит лезвие. Лучше всего молодая сосна: сухая и старая может здорово подгадить, потому что в ней слишком мало влаги, а где нет влаги, там слишком много «пробки» – жестких плотных участков, в которых топор запросто может застрять. Говорили о том, какие шансы у их команды; говорили о честных хронометристах, нечестных судьях и подсчете коэффициентов. О лесорубе, который нарочно выступил неважно, чтобы получить более высокий коэффициент, а потом развернулся в полную силу в надежде на денежный приз. О новичке, который рубанул себе по голени, потому что смотрел на топор, а не на то место, куда нужно было попасть, и об опытном участнике, лишившемся пальцев на ноге, невзирая на весь свой опыт, и о молодом перспективном парнишке, одном из лучших в этом чертовом деле, – головка его топора однажды отлетела в толпу и вспорола кому-то артерию. Они говорили о том, кто победит в рубке на высоте (Роб), кто – в соревновании по одинарной распиловке (Подбородок Со Шрамом), кто – в рубке под ногами (Итан, мать его, Маккей или Роб), а кто сумеет разрубить ствол с наименьшего числа ударов (Роб). Говорили о протеиновых порошках, красном мясе и сырых яйцах, которые помогают наращивать мышцы, чтобы стать еще сильнее, и об утешительных турнирах для слабаков, тех, кто не сумел завоевать ни одного приза. Теперь все не так, как прежде, говорили они. Один дровосек старой школы разрубил бревно топорищем, с которого слетела металлическая часть, другой участвовал в рубке сверху с повязкой на глазах, а третий якобы свалил за выходные все деревья Кентерберийской равнины – во всяком случае, такие истории ходили. Но Роб был явным претендентом на победу – на Золотой топор и большое денежное вознаграждение – в общем зачете. Он все контролировал. Итог, мать его, был предрешен.