Марни по-прежнему выкладывала в сеть фотографии и ролики – мы с ягненком спим перед камином, мы с ягненком в снегу в одинаковых шарфиках на шеях, мы с ягненком разглядываем старый водяной канал золотодобытчиков, хотя в наши дни золота там уже нет, я примостился на спине у ягненка и болтаю без умолку, мы с ягненком прячемся в корзине с чистым бельем – и люди в интернете любили нас. Они обожали нас.

– «Боже-боже, не могли бы вы прекратить?! – читала Марни. – Мои женские гормоны этого не выдерживают! Все, переезжаю в Новую Зеландию и выхожу за фермера! А то я тут умираю, просто УМИРАЮ! Тама, смотри не попадайся мне за мятным соусом, ха-ха!»

– Триста тысяч подписчиков? – Анжи уставилась на экранчик телефона Марни. – Как так вышло?

– Понятия не имею, – сказала Марни.

– Понятия не имею, – сказал я.

– Ну, наверное, ты нащупала правильный подход.

В то теплое утро мы сидели на заднем крыльце и наблюдали, как Роб готовится к соревнованию лесорубов. Он упражнялся с поставленным на попа стволом толщиной с человеческое тело, сперва рубанул прямо ему в середку с одной стороны (там появилась расщелина, похожая на разинутый рот), потом бросился на другую сторону и сделал то же самое. Вскоре центр ствола совсем истончился, и Роб последним ударом отправил верхнюю половину бревна на землю. Раздался глухой стук, и Марни остановила секундомер.

– Сколько? – крикнул Роб.

– Двадцать девять, – крикнула она в ответ.

Он выругался и пнул валявшийся обрубок.

– Переживает, что его лучшие дни миновали, – шепнула Марни. – Есть один парень, который моложе и сильнее и постарается одержать победу.

– Ты вот этого имеешь в виду? – спросила Анжи, почесывая мне голову. – Такого сильного, такого красивого! Ведь правда же? Правда?

Я закрыл глаза и стал напевать мелодию без слов.

– Ну ты посмотри на него, – сказала Марни, – как он любит свою тетушку Анжи. – Она подняла выпавшее перо и принялась разглядывать на свет каждый его волосок.

– Мама этого не понимает, – сказала Анжи. – Тысячи подписчиков. Ей ясно, почему людям хочется смотреть на ягнят – они такие милые, пока маленькие, мягкие, беспомощные. «Но сороки, Анжела? – она заговорила особенным, чужим голосом. – В них есть что-то зловещее».

Капля крови дьявола в моем клюве. Несчастья, беды, смерть.

– Не обращай внимания, Тама, – сказала Марни и протянула руку, как ветку.

Я взобрался ей на плечо. Ткнулся клювом в щеку – чмок.

– Я его тронул. О нет, я опять его тронул, – сказал я.

Марни улыбнулась.

– Видишь, ты хороший мальчик! Мама не знает, какой ты на самом деле.

– Она изменит свое мнение, когда к тебе потекут денежки, – заверила Анжи. – Лакшми скоро приедет? Готова поспорить, она ждет не дождется, когда сможет вонзить в него зубки.

Наверняка это значило не то, о чем я подумал. Или все-таки то?

– В конце следующей недели, – сказала Марни.

– Она суперумная. Самая умная на нашем курсе.

– Ее электронные письма очень… категоричные.

– Она всех преподов живьем съедала.

– Блин, серьезно?

– Одному пришлось уволиться, когда он отпустил замечание насчет ее груди. Но все знали, что она специально наряжается, чтобы привлечь к себе внимание. Подпитывается так.

– Блин, – сказала Марни.

– Блин, – сказал я.

– Ну, с тобой-то она будет лапочкой. Ты все же ее клиентка.

Роб тем временем перевел взгляд на целый ствол вдвое выше его роста. Это лишенное ветвей дерево впивалось в почву металлическими корнями. Роб посмотрел на Марни, занес топор.

– И-и… начали! – воскликнула она, запуская секундомер.

Роб вырубил в стволе паз, сунул туда доску и вскочил на нее.

– Что за фигню он творит? – удивилась Анжи.

– Это называется «рубка на высоте», – сказала Марни. – Нужно взобраться на ствол по доскам, наполовину срубить его верхушку, спуститься и проделать всё то же самое с другой стороны.

– Как он вообще удерживает равновесие? – спросила Анжи, глядя, как под ногами Роба прогибается вторая доска. – Он, наверное, падал оттуда?

– Сколько я его знаю, нет.

– Ничего его лучшие дни не миновали, – сказала Анжи. – Он – просто клятая машина.

– Клятая машина, – сказал я.

Марни поглаживала мне спинку, пока Роб рубил, и я на миг прикрыл глаза, принюхиваясь к ее запаху.

– Ты уверена, что мы правильно делаем? – спросила она. – Насчет Лакшми.

– Она очень-очень хороший специалист, – сказала Анжи. – Видела бы ты ее дом! И ее машину.

– Нет, я говорю про то, чтобы зарабатывать на Таме.

– Клятая машина, – сказал я.

– А почему, черт возьми, нет? Он ведь упал с неба прямо к тебе на колени. Нужно быть сумасшедшей, чтобы этим не воспользоваться.

– Наверное, ты права.

– И ты все твердишь, что ферма не приносит денег и Роб вечно этим угнетен.

– Да, так и есть. Так и есть.

– Но он ведь больше этого не делал, правда? – Анжи посмотрела, как он, стоя на верхней доске, бьет топором по мягкой сердцевине дерева, и понизила голос: – Он больше тебя не бил?

– Мне бы хотелось, чтобы ты перестала задавать мне этот вопрос. Это случилось всего один раз. Он просто не осознает своей силы.

Я ничего не сказал.

– И это вышло нечаянно, – добавила Марни. – Потому что он был пьян и расстроен из-за денег.

– Помни, что ты в любой момент можешь к нам прийти, – сказала Анжи. – Хоть днем, хоть ночью.

– Он меня любит, – сказала Марни. – И ничего мне не сделает. Каждый заслуживает второго шанса, правда же?

Я ничего не сказал.

– Ладно-ладно, я просто за тебя переживаю. Ты же знаешь, мне этот парень нравится. – Анжи посмотрела последние фотографии, где я был с ягнятами. – Вот это в твоей стиральной машине, что ли?

– Ага! А Тама вот-вот нажмет кнопку, которая запускает режим «шерстяные и деликатные изделия».

– Это уже извращение какое-то!

– Но мы же на самом деле ее не нажали! Просто сделали вид.

– Все равно, вдруг кто-то захочет это сделать? Какой-нибудь больной на голову подражатель?

Марни вздохнула.

– Мне пришло несколько жутких сообщений от активистов, которые борются за права животных. Мол, он должен жить в дикой природе, кто ты такая, что корчишь из себя Бога, мы знаем, где ты живешь, мы придем за твоими детьми, что ты за чудовище и так далее. Только они забывают, что без меня Тама не выжил бы.

– Вот видишь? Надо быть осторожной. Лакшми сможет помочь тебе с этим.

– Я никогда в жизни не причиняла вреда животным. Ни разу. Таме у нас замечательно живется. А Роб заботится обо всех ягнятах до единого. Да он поедом себя ест, если хоть одного потеряет!

Отрубленная верхушка ствола грохнулась о землю, и Марни остановила секундомер.

– Две тридцать девять! – прокричала она, а Роб кивнул и вытер рукой лицо.

– Там ведь было две сорок семь, – сказала Анжи.

– Тсс, – сказала Марни.

Я увидел, как над нами пронеслась черная тень с белым сполохом между крыльев: мой отец патрулировал территорию, защищая свою новую семью. Наблюдал за нами красным глазом. Я знал, что он может напасть, как ураган, как божество, и сейчас был сезон нападений.

– Ладно. Я продумала наше выступление, – сказала Анжи. – Пойдем в дом?

Они заперлись в спальне и встали перед зеркалом, Анжи – слева, чтобы показать себя с более выгодной стороны.

– А как насчет моей выгодной стороны? – спросила Марни, изучая свое отражение.

– У тебя обе стороны выгодные, с какого бока ни глянь, – ответила Анжи. Она затянула их песню и на каждую строчку делала определенное движение, а Марни ее копировала. Скоро они обе заулыбались, стали показывать на свои отражения, кивать им и друг дружке, наклонялись, поворачивались, упирали руки в боки, потом в колени. Посылали воздушные поцелуи.

– Ну как, на твой вкус? – спросила Анжи.

– Очень мило придумано, – сказала Марни. – Спасибо.

– И не говори, что я никогда тебя не слушаю.

– Как у мамы дела с нашими костюмами, движутся?

– Получается очень здорово. Она может шить, только когда Ника нет дома, но точно закончит к фестивалю.

– Мар! – крикнул я, и они обе подпрыгнули. – Ты здесь?

– Это просто Тама, – сказала Марни. – В своем репертуаре.

Через пару дней после этого мы обедали в кухне – Марни доставала из буфета томатный соус, мы с Робом сидели за столом, – и тут в окне появились две физиономии молодых людей с рюкзаками, которые возвышались у них над головами. На этой парочке были пухлые черные куртки, делавшие обоих похожими на ожившие автомобильные шины, кошмарные живые шины, нацелившиеся прямо на наш дом, и едва я их завидел, как сразу нырнул под свою пушистую думочку. А парни замахали Робу через стекло.

– Что за черт, – сказал он, успевший лишь наполовину съесть свой сэндвич с сыром и курятиной. И открыл заднюю дверь.

– Здрасте, – сказал тот, что был с синим рюкзаком, – мы – Клаус и Фолькер из Гамбурга. Нам бы хотелось познакомиться с птицей, которая считает себя человеком. – И он протянул руку.

– Шел бы ты отсюда, приятель, – буркнул Роб.

– Что происходит? – спросила Марни, появляясь в дверях. – Вы заблудились?

– Здрасте, – повторил Синий Рюкзак. – Мы – Клаус и Фолькер из Гамбурга. Нам бы хотелось познакомиться с птицей, которая считает себя человеком.

– А, – сказала Марни.

– Приятель, это частный дом.

– То есть птицу, которая считает себя человеком, в данный момент увидеть нельзя? – спросил Синий Рюкзак.

– Ну… – протянула Марни.

– Без понятия, о чем вы, – сказал Роб.

– Но, по-моему, это та самая птица, – сказал Зеленый Рюкзак, озираясь по сторонам.

– Нет тут никаких чертовых птиц, – рявкнул Роб.

– Смотри, он готов убивать, – сказал я.

– Это он! Это Тама! – воскликнул Зеленый Рюкзак. – Вон он, на стуле, который под стол задвинут. Фолькер, ты его видишь?

– Да-да, это та самая птица! – сказал Синий Рюкзак. – И его любимая думочка! И он одет в костюм колдуна!

– Мы тут не в гребаном Хоббитоне, – сказал Роб и попытался закрыть дверь, но парни с рюкзаками уже были в доме.

«Смерть от машины, – пели призраки моих братьев. – Смерть от машины».

– Они проделали весь этот путь, – сказала Марни.

– Ты их знаешь? – спросил Роб. – Ты с ними переписывалась?

– Нет, – ответила она.

– Она с вами переписывалась? – обратился он к парням.

– Нет, – сказали они.

Роб осмотрел их с ног до головы.

– Вы – голубки, что ли?

– Да, – подтвердил Синий Рюкзак, – мы – немецкие гомосексуалы.

Зеленый Рюкзак кивнул.

– В Германии Тама очень популярен среди наших.

– Они проделали весь этот путь, – повторила Марни.

Роб взмахнул руками.

– Похоже, в собственном доме у меня нет права голоса. Отлично.

Марни с улыбкой наклонилась ко мне и стала приговаривать, мол, все хорошо, Тама, они – наши друзья, их не нужно бояться. Я спрыгнул на пол и направился к посетителям, которые проделали весь этот путь и были немецкими гомосексуалами, а не ожившими автомобильными шинами, так что Марни была права, а мои братья – нет. Я клюнул похожий на червяка шнурок на ботинке Зеленого Рюкзака и возблагодарил свою счастливую звезду.

– Фолькер, доставай телефон! – воскликнул Зеленый Рюкзак. – Быстро, быстро!

– Ну и ну, он думает, что это червяк, – сказал Синий Рюкзак.

Я продолжал клевать шнурок, пока они снимали это на видео.

– Вы понятия не имеете, что это значит, – сказал Зеленый Рюкзак.

– Ни малейшего, – подтвердил Роб.

– Уже все ноги им поотрывал, – сказал я.

– Он разговаривает совсем как человек, – обрадовался Зеленый Рюкзак.

– Ты его выруби, а я пока скальпель принесу, – сказал я.

– Поразительно, – сказал Синий Рюкзак и принялся расстегивать многочисленные молнии на рюкзаке Зеленого Рюкзака. – Тама ест батончики мюсли? – спросил он. – Клаус, где у нас батончики мюсли?

– Да прямо в верхнем кармане.

– Там их нет.

– Я точно знаю, что положил их туда.

– Возможно, ты положил их в свое толстое брюхо. Вместе с последним бананом.

– Ты все равно не любишь переспелые бананы. А он был переспелым.

– Он был последним. Ты мог бы разделить его со мной, как нормальный воспитанный человек.

– Я – нормальный воспитанный человек, и к тому же…

– Ты сожрал все это, пока я фотографировал туалеты Хундертвассера.

– …И к тому же у меня нет никакого толстого брюха.

– Твой живот толстоват. Ага, я нашел батончики, в среднем кармане, а вовсе не в верхнем, как ты говорил.

– Значит, выходит, я их не съел.

– Нет, только последний банан.

Когда Синий Рюкзак открыл упаковку, я учуял запах овсяных хлопьев, бразильских орехов, миндаля и меда.

– Ему это можно? – спросил Марни Зеленый Рюкзак.

– Мы стараемся не давать ему слишком много человеческой еды, – ответила она.

Я вспорхнул на плечо Синего Рюкзака и потянулся к батончику.

– Клаус! Клаус! Снимай!

– Я – нормальный воспитанный человек, – сказал я.

– Ничего себе! – воскликнул Синий Рюкзак. – Он повторяет за тобой! Повторяет.

Я перепрыгнул к нему на руку и начал насвистывать песню «Дикая штучка». Я готов был немедленно проглотить весь батончик.

– Хоть маленький кусочек можно? – спросил у Марни Синий Рюкзак. – Они безглютеновые. С очень низким гликемическим индексом.

– Звездануться можно, – сказал Роб.

– Ладно, – разрешила Марни.

– Можно мы сделаем несколько снимков, пока кормим Таму?

– Окей.

– Клаус, втяни живот.

Я проглотил несколько кусочков батончика: овсяные хлопья, бразильские орехи, миндаль и мед, а еще финики, и изюм, и какие-то сладкие желтые фрукты с солнечным вкусом.

– Только попробуй сделать нерезкие фотки, ха-ха, – сказал Зеленый Рюкзак.

– Тогда перестань губами шевелить, – сказал Синий Рюкзак.

– Я – нормальный воспитанный человек, – сказал я.

В тот же день, только позже, когда Марни кормила осиротевших ягнят, которые сидели в своих коробках, в гостиную вошел Роб и возлег в свое телевизионное кресло.

– Знаешь, что меня поражает, Мар? – спросил он. – Как они нашли наш дом?

– Не знаю, – ответила она.

– Как кто-то может до нас добраться, если у него нет нашего адреса?

– Я правда не знаю, – сказала она.

– В смысле ты же не думаешь, что они бродили по всей стране, заглядывали в окна и искали сороку?

– Нет, – сказала Марни.

– Нет, – сказал Роб.

– Нет, – сказал я.

– Ты что, выложила адрес в сеть?

– С чего бы мне так поступать?

– Без понятия.

– Без понятия, – сказал я.

Марни оттащила одного из ягнят чуть подальше от камина, чтобы он не испекся. Выбрала на половицах местечко поудобнее.

– Я могла… – начала она, – могла упомянуть Уайлденесс-роуд в подписях к фоткам.

– Так, – процедил Роб, – а это, как тебе известно, наш адрес.

– Ага, – сказала Марни.

– Ага, – сказал Роб.

– Ага, – сказал я.

Ягнята блеяли, ожидая свои бутылочки, чмокали сосками.

– Но тут, должно быть, сотни Уайлденесс-роуд, – продолжила Марни. – По всей стране полно дорог Пустошей. Наверняка.

– Ну-у… я тут проглядывал твои посты, и ты пишешь там о погоде в Центральном Отаго, и о погоде в высокогорьях, и о вишневом саду сразу под холмом… тут детективом быть незачем.

– Хороший кокаин, Трент, – сказал я, – покупай.

– Наверное, я как следует об этом не задумывалась.

– Марни, на некоторых снимках наш дом!

– Люди хотят видеть, как Тама сидит на крыльце. Заходит в кошачью дверцу. Лакшми говорит, мы должны установить контакт с подписчиками. – Марни посмотрела на Роба, и соска выскочила изо рта ягненка, которого она кормила.

– То есть ты просто показываешь им все, что им интересно? «Покажи нам свою спальню, Марни. Покажи нам свой душ, Марни. Покажи нам, что там и где у тебя растет, Марни!»

– Ты же знаешь, что все не так.

– Ничего я не знаю! Мне еще несколько сотен сообщений надо прочесть. Каждый день новые приходят.

– Говорю тебе, нечего там искать. И ревновать не из-за чего.

– Они что, теперь все знают, где мы живем? К нам скоро туристические автобусы начнут подъезжать?

– Я удалю эти посты.

– Поздно спохватилась, поезд уже ушел, Мар!

– Клаус и Фолькер были вполне приятными ребятами.

– Дело в том, что мне хочется спокойно есть в собственной кухне сэндвич с сыром и курятиной, чтобы при этом в дом не врывались всякие гребаные немецкие извращенцы.

– Они же безвредные! Лакшми говорит…

– Слушай, что-то меня малость достала эта Лакшми.

– Мы же с ней еще даже не познакомились.

– Вот именно.

– Она говорит, что возлагает на Таму большие надежды. Что он подходит по всем параметрам. Предложения от рекламодателей уже приходят. От фирмы по производству садовых систем полива. От нового бренда кукурузных чипсов. Лакшми даже намекнула на авиакомпанию «Новая Зеландия». Это может стать нашим шансом все изменить, Роб. Разве ты не хочешь заработать денет?

– Конечно, я хочу заработать денег, Марни. Потому-то и мирюсь с этим бардаком. Просто следи за собой, вот и все, что я пытаюсь тебе сказать.

– Денег, Марни, денег, Марни, – пропел я.

Ягненок потянулся за ее рукой и снова ухватил губами соску в отчаянной жажде молока. Он сосал ради того, чтобы выжить.